Paper plane

Первое что сделал Изуку после хлопка закрывающейся снаружи входной двери - бросился в сторону ванной комнаты. Хотя, ,,бросился", может быть, чересчур сильное слово. Он попытался. Практически сразу же как мальчик слез с кровати, слабость настигла его. Его ноги подогнулись под собственным весом, все еще слишком шаткие чтобы функционировать, и Изуку пришлось в панике хвататься за ближайшую стену чтобы не свалиться мешком прямо на пол. Последовали несколько долгих секунд, полных трясущихся коленей и нестабильного дыхания, прежде чем он вновь стал уверен что не упадет сразу же как сделает еще один шаг. Однако, даже после этого, он не рискнул снова делать резкие движения. Все еще слишком сильно напоминал самому себе новорожденного олененка. Он видел одного по телевизору когда-то давно. Целую жизнь назад. Именно из-за этой неспешности дорога до ванны длилась непростительно долго. Когда же он, наконец, все же сгорбился над унитазом, засунув два пальца себе в рот и надавливая на верхнее небо, вызывая рвотный позыв, ему показалось что прошло уже слишком много времени. На самом деле, как бы быстро он не добрался бы до ванны, в любом случае прошло бы слишком много времени. Слишком много потраченных впустую минут, часов, дней. Лет. В любом случае Изуку казалось бы что сперма Кетсу, которую он проглотил ранее, успела бы перевариться. Впитаться в его тело, стать с ним одним целым, чем-то, что никогда по настоящему не исчезнет. Успела сделать Изуку грязным, грязным, грязным, заставить его кожу чесаться от ползающих по ней насекомых, от чужих, сухих рук, которые его не трогают но которые он все равно может чувствовать. Изуку может чувствовать и это его убивает. Он перестает думать об этом - о руках, о букашках, о Кетсу - когда его живот скручивает спазм и его горло, кажется, начинает выворачивать само себя на изнанку. Изуку знает как правильно блевать. Он делает это далеко не первый раз. Для начала, если ты хочешь вырвать быстро, нужно выпить много воды. Очень много воды. Он разочарованно отрывается от унитаза. Он знает, что сейчас не сможет вызвать у себя ничего больше спазмов если в его организме не будет достаточно жидкости. На самом деле вот так, бездумно падать на колени и пихать руки себе в рот было неразумно с самого начала. Изуку не делает лишних движений, просто поворачивает тело, перегибается через бортик ванной и пьет прямо из-под крана. Как только его живот тяжелеет, он возвращается к унитазу. Встает на колени. (Прямо как он делал это еще пол часа назад, для того чтобы проглотить эту самую сперму). Засовывает два пальца себе в рот, так глубоко, как только может. Неважно если он запачкает руку, неважно если это больно. Нужно просто вызвать рвотный рефлекс. Другой рукой он бьет под ребра. Может, не прямо под ребра. По животу. По желудку. Бьет, бьет, бьет, через слезы, через боль и через жжение желчи в собственной носоглотке. Даже когда рвота идет носом. Даже если мир вокруг начинает звенеть и Изуку знает, что скорее всего вот-вот потеряет сознание. Он засовывает руку себе в рот пока внутри него не остается не капли. Пока он не достигает точки где уже не может блевать даже желудочным соком. Он продолжает, пока его тело не заставляет его остановится. Изуку предполагал, что Кетсу будет расстроен если дело с похищением детей сорвется, и все равно кинул тот самолетик. Изуку смог убедится в своих догадках, когда мужчина начал проводить все меньше и меньше времени в квартире. И Изуку начал подозревать, что дело гораздо важнее чем ему изначально казалось, когда Кетсу стал переступать порог только для того чтобы поспать, довольствуясь лишь несколькими поцелуями, или и вовсе игнорируя существование Изуку. Но все равно оказалось, что он недооценил уровень ярости охватившей Кетсу, когда тот узнал о неудаче. Это было обычное утро. Изуку проснулся от запаха кофе и звука закипающего чайника. Он поцеловал Кетсу перед его уходом, узнал, что мужчина может задержаться на работе на несколько дней и пообещал вести себя осторожно. Затем он свернулся калачиком на балконе, накинув одеяло себе на плечи, и провел несколько часов в полудреме, слушая карканье ворон и жужжание собственного мозга. Совершенно невзрачное утро во всем, за исключением охватившей его надежды - ужасного чувства, застывшего на предельной длине поводка где-то в его груди, и готового сорваться в любой момент непонятно для чего, чтобы приласкаться к счастью или прогрызть плоть между ребрами и подарить проход разочарованию. Надежда делала Изуку нервным, неспособным остановится на одном месте хотя бы на секунду, потоком бессвязного анализа. Это наполняло его голову мыслями которые не терялись даже на фоне извечного жужжания, что в итоге всегда заканчивалось для него простым падением в яму самобичевания. Если герои нашли самолетик и поверили ему, то Кетсу будет зол. Если герои нашли самолетик, то у людей Рокеру ничего не получилось. Если герои воспользовались шансом который Изуку им подарил, значит он кого-то спас. Значит Изуку не просто бесполезный, декоративный мальчишка, которого можно запереть в четырех стенах на случай если тебе понадобится сбросить напряжение в своих яйцах, а как раз таки наоборот. Это значит что жизнь Изуку имеет значение, что Изуку, оставаясь в живых, помог кому-то. Значит, что Изуку существует за пределами этой старой, обшарпанной квартиры, и что несмотря на то что у него нет причуды, у него есть одна из самых разрушительных сил в истории человечества - информация. Информация, ради которой он предал единственного близкого себе человека. Он знал, что связываясь с героями поступает ужасно несправедливо по отношению к Кетсу. Мужчина сделал для него больше, чем Изуку когда-либо осмеливался просить - он принял брошенного, застрявшего в мире в котором ему никогда не было места беспричудного когда тому больше некуда было идти. Кетсу дал ему одежду, еду и крышу над головой, даже несмотря на злосчастные мизинцы ног с двумя суставами, и Изуку был готов заплатить любую цену лишь бы не потерять ничего из этого. Именно отсюда взялось это всепоглощающее чувство вины. В конце концов, Изуку отвечал такой неблагодарностью на чужую доброту просто потому что ему не нравился способ которым ему приходилось платить. У Изуку ведь не было ничего, кроме собственного тела, так что неудивительно что Кетсу захотел именно этого. Это просто то, как работают человеческие отношения, верно? Справедливый обмен превыше всего. Именно поэтому люди до сих пор не отказались от денег. Так что, разумеется, разумеется Изуку знал что ему придется заплатить за тот самолетик. Это было логично - он последовал своим желаниям, предал разумный смысл ради детской, глупой мечты побыть героем и при этом всем еще и помешал работе Кетсу. Разумеется ему придется отдать что-то взамен чтобы уравновесить всю ту чушь что он натворил. Ему придется быть хорошим, маленьким ручным зверьком и делать все что ему прикажут чтобы успокоить эмоциональные всплески Кетсу. Однако Изуку все еще был в ужасе когда чужие, сухие руки вцепились ему в волосы, вырывая мальчишку из сладкой полудремы. Все случилось быстро, зло и очень, очень больно. Это была одна из таких ночей, когда Изуку впивался ногтями себе в ладонь и молился, молился, молился, а потом кричал, и плакал, и умолял Кетсу остановится, а в конце концов замолкал, просто лелея надежду что еще немного и все закончится. Что еще немного и мужчина случайно ударит его слишком сильно или придушит его слишком долго, из-за чего Изуку просто уплывет в небытие и сможет ничего не чувствовать, ничего не видеть, не быть. Это была одна из таких ночей когда Изуку надеялся что, еще немного, и Кетсу просто убьет его. Даже казалось, что в этот раз все было еще хуже, потому что мальчик отвык. Когда-то такие ночи не были чем-то необычным. Они все еще были чем-то ужасны, но при этом уже вовсе не удивляли. Это было рутиной. А затем Изуку был таким послушным, таким хорошим, слепо выполнял любые приказы пока работа Кетсу продолжала дарить лишь успехи, и постепенно мужчина просто растерял все свое желание причинять боль. Дела шли хорошо и в какой-то момент плохие ночи перестали случаться. Даже последняя из таких ночей была отвратительной вовсе не из-за Кетсу а именно из-за его отсутствия. Это произошло больше чем полтора года назад. Тогда ему едва исполнилось десять и его самым страшным правонарушением были его отношения с Кетсу. Изуку, тогда, еще не совсем понимал какой образ жизни поддерживает мужчина, но уже умел различать алкоголь по запаху. И он до сих пор не был уверен почему Тору решил устроить ту злосчастную вечеринку. Тору был не самым отвратительным человеком которого Изуку встречал в этих местах, но он явно был не тем кого вы бы хотели увидеть поздно вечером на собственном пороге. Мужчина был сплошным стереотипом - большой бугай с забитой татуировками шеей и бритой головой. Его лицо никогда не покидала улыбка, полная, на удивление, довольно ровных зубов, и, разумеется, он был очень уважаемым членом одной местной банды. Насколько Изуку понял, Тору и Кетсу были действительно хорошими друзьями, как бы странно это не звучало в месте где никому нельзя доверять, если только ты не хочешь однажды получить золотую дозу вместо чашки зеленого чая. По сей день Изуку видел Тору в квартире чаще, чем кого-либо еще, из-за чего продолжать притворятся что мужчины не существует становилось все более и более неловко. Тем не менее, Изуку не собирался просто прощать этому садисту все обиды. Тем вечером даже не было никакой вечеринки, в обычном смысле этого слова. Просто кучка случайных, но, очевидно, знакомых Кетсу мужчин, сидящих на кухне их квартиры и заливающих алкоголем вещества определенно с алкоголем несовместимые. И, как бы Изуку не было противно там присутствовать, у него не было особого выбора. В конце концов, он жил в этой квартире, и тогда еще не мог выходить наружу без разрешения. А Кетсу, как назло, тогда задержался на работе. В любом случае, Изуку не помнил, почему согласился выпить. Может, ему было страшно отказываться, а может, он и не соглашался вовсе. Он помнит, как жидкость обожгла ему горло, сбила дыхание и оказалась совершенно отвратительной на вкус. Помнит, как выпил еще. И еще, и еще, и еще, пока его голова не замолкла, его мысли не начали спотыкаться друг о друга, а его тело не стало тяжелым и чужим. Это был первый раз, на его памяти, когда вечно преследующее его фоновое жужжание исчезло, и это так же был первый раз когда Изуку раздвинул ноги для кого-то помимо Кетсу. Для четверых людей, помимо Кетсу, если быть точным. Иузку абсолютно уверен, что их было четверо. События той ночи, хоть и изрядно смазанные значительным градусом в его крови, остались на задворках его памяти вместе с сигаретными ожогами на его лопатках. Он помнит руки - слишком много рук. Помнит боль. Помнит, как его тошнило недавно выпитой водкой и как он умолял их остановиться, прекратить, перестать использовать его. Он помнит их лица и пьяный, гортанный смех. Помнит, как у него болела голова на следующий утро - будто что-то пыталось выдавить его глаза изнутри, - и что звук жужжания был громче, чем он привык. Помнит, что сорвал голос. Помнит, как пытался оторвать окровавленную простынь от ожогов на спине. Он помнит, что они с Кетсу никогда не говорили об этом. Он помнит. Изуку опустил голову с зелеными, слишком длинными для удобства, кудрями, на ободок унитаза. Его глаза слезились, а горло болело - будто кто-то окунул его лицом в море, не оставляя выбора кроме как глотать соленую воду в попытке наполнить горящие легкие кислородом. И голова у него болела. И костяшки левой руки - их он содрал о зубы. И поясница тоже. У него вообще много чего болело. Помимо этого, он был в порядке. Определенно. Ничего нового не произошло, небо не свалилось на землю и его жизнь не капельки не изменилась. Просто еще одна плохая ночь, еще немного неприятных ощущений. Он постоянно сам причиняет себе боль, ничего нового, так что все в порядке. Изуку в порядке. Запах его собственной рвоты смешивался с прелостью застоялого воздуха и вонью старой обуви, доносящейся из коридора. Все это, вместе, создавало какофонию которая забивалась ему в легкие и царапала поврежденное горло. Дышать было трудно. Его тело было слишком обнаженным, кожа слишком тонкой, сам он был слишком худым и костлявым. Он мог чувствовать как его колени болезненно упираются в кафельный пол а ребра неприятно сталкиваются с холодной керамикой унитаза. Мог чувствовать, как кровь засыхает на внутренней стороне его бедер, и как сделать каждый следующий вдох становится все труднее, будто его легкие все уменьшаются и уменьшаются. Боже, ну почему он все еще мог чувствовать. Изуку медленно сполз на пол и свернулся комочком, в надежде хоть немного согреться. Он не мог дышать, не мог пошевелиться, и вся его кожа была покрыта насекомыми. Они ползали по нему и поедали его живьем. Ему хотелось кричать пока он не сотрет горло в кровь, просто чтобы кто-то услышал его и пришел спасти, так же, как это было в тот раз когда он кинул самолетик в героя и тот спас людей. Он хотел чувствовать себя в безопасности благодаря кучке идиотов в цветных трико. Он хотел убежать, и чтобы ничто живое никогда больше не смогло его найти. Он хотел снять с себя кожу а затем надавить лезвием достаточно глубоко чтобы проткнуть вену, чтобы кровь брызнула вокруг него фонтаном, испачкав кафельные пол и стены в малиновом, чтобы даже с помощью причуд не удалось избавиться от красных подтеков между плиткой и чтобы Изуку не исчез даже когда его уже не будет. Даже если кровь, на самом деле, не выливается из людей фонтаном. Он знает. Он видел. Все что нужно сделать - подняться на ноги и открыть шкафчик над раковиной, а затем достать и распаковать новое лезвие. Оно достаточно острое, да и на шее у него еще нет шрамов. Будет проще, чем разрезать куриную грудку. Может быть, если он проведет лезвием по каждой частичке своего тела, он сможет убить всех насекомых, поедающих его. Может быть. Ему просто нужно подняться и распаковать это чертово, новое, лезвие. Изуку не двигается. Он остается лежать на холодном, грязно-голубом кафеле ванной комнаты, легонько поглаживая самого себя по костлявой спине. Он дышит.

***

В конце концов, он просыпается на кафельном полу почти десять часов спустя, когда солнце уже начинает опускаться за горизонт, пачкая небо кровью. (Вот уж смерть небесного светила люди точно не пропустят.) Его тело непослушное и тугое от того, как много времени он провел в неудобной позе на твердой поверхности, но это лучше, чем было когда он засыпал. По крайней мере теперь у него почти ничего не болит. Изуку смывает унитаз а затем залезает в душ. За первые несколько минут вода под его ногами принимает все оттенки красного, но он не наблюдает за этим. Ему тепло - наконец то, - но температуры недостаточно чтобы повредить кожу. Горячая вода прогоняет немного окоченения из детского тела, даже если жар, кажется, не достигает костей. У него вообще есть кости? Ведь в итоге все, чем Изуку сейчас является, это искусственной и безвкусной человеческой оболочкой, совершенно пустой и холодной внутри. Если он порежет достаточно глубоко, сможет ли он узнать из чего сделан на самом деле? Изуку садиться, прямо в ванной, потому что у него нет сил стоять. Нет сил делать что-либо, на самом деле, особенно что-то связанное с личной гигиеной, но единственный другой вариант согреться - одеяло на кровати, а он не хочет заходить в спальню, не сегодня. Он все таки принимает нормальный душ. Тратит особенно много времени на свои волосы - кудри, достающие до лопаток. Не то чтобы они нравились Кетсу (хотя он определенно любит таскать людей за волосы), но Изуку просто понятия не имеет как правильно их обрезать, так что он позволяет им быть. Тем более что, похоже, Кетсу находит уморительным то, как люди из-за них путают его пол. Как только Изуку достаточно чист, он просто сидит под водой позволяя своей голове жужжать. Ему нужно поесть. Да, ему определенной нужно поесть, чтобы остаться в живых. Почему он хочет остаться в живых? Жжжжжжж. Изуку моргает несколько раз на стену перед собой и на шатающихся ногах встает, чтобы выключить душ. О чем он думал пред тем как уснуть? Его голова жужжит, жужжит, жужжит, а затем его зрение темнеет и он садиться на бортик ванной, сгибаясь пополам и упираясь головой в костлявые колени. Да, ему определенно нужно поесть. Но не слишком много! Организм, получающий достаточное количество еды, быстро растет. Ему не нужно расти - это жужжит в его голове так громко что он закрывает уши руками, хотя и знает что это никак не поможет заглушить шум, - ведь рост означает пубертат. Педофил не может любить тебя если ты больше не ребенок. Педофил? Кто? Он проводит еще несколько минут тупо моргая и пялясь на выложенный плиткой пол, прежде чем начать двигаться. Ему все же приходиться заглянуть в спальню чтобы найти свою одежду, очень неаккуратно разбросанную вокруг кровати (на которую Изуку пытается не смотреть, не смотреть, не смотреть) и взять деньги из тумбочки. Там всегда лежит одинаковое количество купюр, хотя он никогда не видел чтобы Кетсу туда что-то докладывал. Из квартиры Изуку выходит так поспешно будто Кетсу все еще внутри, и в любой момент может затянуть его обратно в нескончаемый кошмар пахнущий грязными простынями, потом и дешевым мужским одеколоном. Это, конечно, не правда, но он все равно запирает двери на все замки - чего он обычно не делает, просто из вредности, - будто пытаясь запереть произошедшее внутри. Он проходит мимо нескольких зданий, в одном из задних дворов обходит то, что выглядит как остатки мертвой птицы, и останавливается у кирпичной стены круглосуточного магазина, напротив мусорных контейнеров, чтобы поджечь сигарету. Это небольшой переулок без камер, такой можно найти вокруг почти каждого частного предприятия с престарелым - или не чистым на руку - владельцем. Грязные стены, обшарпанные двери входа для персонала и несколько мусорных баков с кучей старого, ненужного тряпья возле них. Маленький, тихий и грязный мир наполненный лужами и запахам мусора, куда допускаются только чернорабочие. В этот раз ему действительно хочется подумать о том что он купит. Это был тяжелый день - тяжелая ночь - так что Изуку хочет купить что-то, что будет по настоящему приятно есть. Его мамочка, его ангел, всегда говорила что ничто не поднимает настроение так, как полный желудок. Поэтому он точно не будет брать кимбап, - Изуку кажется, что если он съест его еще хоть один раз, он сам превратится в рис и овощи. Может быть, что-то сладкое. Те длинные, мармеладные червячки которые он видел недавно на прилавке выглядели довольно приятно, хотя, честно говоря, он сомневался что они не будут чересчур химозными. Может быть он может попробовать какой-нибудь из раменов. Он никогда, к собственному недоумению, не ел их раньше. Кетсу не нравится запах их соуса. Дым ударяется о горло Изуку, наполняет его легкие, дает ему причину вдохнуть полной грудью и приносит с собой легкое головокружение, а затем высыпается из его рта серым песком, расплываясь перед его лицом немного мутной лужицей. Простые, повторяющиеся действия - это успокаивает, на это приятно смотреть. Изуку вдыхает еще один раз прежде чем его пальцы, держащие сигарету, обдает тепло тлеющего окурка. Он выдыхает в тот же момент когда тушит бычок о свое запястье - прямо поверх особенно глубокого, только несколько дней назад затянувшегося, пореза. Кожа под пламенем сворачивается, приобретает тошнотворный, бледно-розовый оттенок поврежденной плоти, становиться похожей на подгнившую клубнику. Окурок так же сжигает засохшую белую кровь, собравшуюся на порезе, и Изуку с благоговением смотрит как малиновые капли, по одной, просачиваются за грань побелевшего, от ожога, круга кожи. Крови немного - капли даже не катятся вниз по запястью под собственным весом,- но зрелище все еще завораживает. Он слышит это раньше, чем видит. Глухой удар о пластик мусорных баков, шуршание ткани и шлепанье босых шагов. Когда же он видит это, уже слишком поздно что-то делать. Чужие руки тянуться к нему, закрывают ему рот, царапаются и хватают за предплечья. Тяжелое тело наваливается на него всем весом а перед глазами появляется ворох чего-то светлого, но невероятно грязного. Его нос заполняет запах гнили, оставляя липкий привкус на внутренней стороне его горла. Один быстрый толчок и его тело, - а затем, несколько секунд позднее, голова, - ударяется о кирпичную стену. От силы удара его уши наполняются звоном, который мешается с жужжанием его собственных мыслей и на мгновение все такое громкое, громкое, громкое, что он не может пошевелиться. Затем - дыхание, прямо под его левым ухом. Прерывающееся сипение заложенного носа, смешанное с восхищенным, хриплым придыханием. Потом его левую часть шеи и плечо пронзает боль.