Часть 1
12 часов и 10 минут назад
Вокруг не было ничего, что отличало бы это место от любого другого, в котором Скарамучча уже побывал, но интуиция Скарамуччи, отточенная многими годами в странствиях, подсказывала, что тут что-то не так.
Женщины не улыбались, как им полагалось, а двое мужчин бросали друг на друга такие взгляды, что это могло остановить на ходу лошадь. Скарамучча мог лишь гадать, что стряслось и чем могло обернуться между этими двумя, но он усвоил две вещи: не тратить времени зря и, главное, не совать нос в чужие дела.
Соблюдение этих двух правил позволило безразлично отвести взгляд и сесть за стойку, надеясь, что дерево не будет таким липким, как в прошлый раз его визита.
Вскоре появляется бармен и Скарамучча заказывает глоток виски и еще немного для заполнения фляги. Он расчетливо улыбается, когда мужчина наклоняется, чтобы налить напиток.
— Итак, что тебя привело сюда? Ищешь пристанище или информацию? — спрашивает бармен, быстро соображая.
— И то, и другое, — Скарамучча продолжает улыбаться. Затем расправляет аккуратно сложенную фотографию, находящуюся в нагрудном кармане, и протягивает через стол. — Ищу этого человека и комнату.
— Что касается комнаты, то ты оказался в правильном месте, — кивает мужчина. — А касательно парня…
Скарамучча слегка кивает, ожидая, пока бармен рассмотрит лицо. Имя, написанное внизу, должно было быть знакомо, потому как скандал, произошедший несколько месяцев назад, заставил раскрыть множество ртов и оставил за собой чернильный след.
— Альбедо, хм, — снова тянет мужчина, и его тон подтверждает подозрения Скарамуччи. — Я не уверен, что он заходил, извиняй. Может, шериф расскажет тебе больше.
Скарамучча благодарит кивком и залпом допивает свой напиток. Это все, что ему было нужно. В любом случае, он не тешился ожиданиями.
— Я вернусь, — показывает он жестом, уже направляясь к двери.
— Очень хорошо. Комната будет готова.
Скарамучча снова кивает и уходит так же быстро, как и вошел. Снаружи трудно игнорировать солнце, что печёт, и ветер, что режет горло, мешает дышать в этой накаленной атмосфере. Ничего страшного, он ожидал этого: нельзя просто так приблизиться к пустыне без какой-либо подготовки. Скарамучча задается вопросом, как тот парень сотворил подобное, и поиск ответа возвращает его к основной причине присутствия здесь: тот должен был хотя бы заехать в один из городов поблизости. В конце концов, человеческая натура его и погубит — тогда останется лишь искать труп. Не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства.
Он научился избегать почты и шерифов, но в таком маленьком городке, как этот, с его пятьюдесятью или около того жителями, беда не должна гнаться за его тенью. Не оглядываясь, он идет к деревянной хижине, неотличимой от соседней. Смотрит на плакат «Разыскивается» прямо рядом с ней.
Ему нужно немного поискать, просмотреть незнакомые и знакомые лица, и вот он, его цель. Скарамучча хмурится, потому что здесь есть такая же проблема, которую он замечал на всех остальных плакатах. Имя то же, Альбедо, но лицо другое. Волосы светлые, это он знает, но иногда его изображают улыбающимся, иногда нет, иногда нос маленький, иногда орлиный. Рот представляет собой либо тонкую черту прямо над подбородком, либо хорошо детализированный контур сжатых губ. Скарамучча пока не знает, что со всем этим делать, но срывает плакат со стены и кладет в свою сумку, среди других похожих. Тот портрет, что в его нагрудном кармане, — тот, которому он доверял больше всего и который был получен от единственного шерифа, которого он поддерживал среди всех коррумпированных людей.
Удовлетворенный тем, что ему не нужно разговаривать с тем, кого он видит в окно, теперь, когда у него есть все, что ему нужно, он возвращается в гостиницу, готовый устроиться на ночь.
Когда ему показывают его комнату, он ждёт, пока хозяин не уйдёт, и делает, как всегда. Он не осмеливается убрать свою сумку даже на минуту, даже когда осторожно пытается открыть другие двери. Большинство из них заблокированы, то есть они в настоящее время заняты, а свободные — нет. Комнаты у всех уже есть, и они, пустые, ничего не стоят, так что жилец не смущается закрывать дверь после того, как кто-то ушел, а Скарамучче это как раз очень кстати.
Наконец он находит ту, в которую может войти, и тихо притворяет за собой дверь. Первое, что он делает, это проверяет стол: ему повезло, когда он есть, так как он почти уверен, что его человек какой-то бумажный работник. Однако на этом нет следов обычного угля или чернил. Затем он идет под кровать, но скомканной бумаги нет, а оконная рама безупречна.
К сожалению, другие открытые комнаты ничему больше его не учат. Ему предстоит отправиться дальше на запад, в пустыню. Этой мысли уже достаточно, чтобы задушить его, но он знает, что награды будет достаточно, чтобы простить любой дискомфорт.
Оказавшись в постели и наконец-то став чистым, он быстро погружается в сон, падая в его объятия; за его веками отпечатывается образ тысячи людей, делящих на всех одно тело.
На следующее утро он ушел с первыми лучами солнца.
Скарамучча научился не задерживаться подолгу и не устраиваться чересчур удобно в любом месте, так как для него все равно нет места. Он знает и усвоил, что его место на лошади, и он не мог бы лучше вписаться.
Эта кобыла была с ним с тех пор, как он сбежал из дома. Несмотря на то, что она уже немного старовата, и ее коричневый цвет уже не такой броский, как был, и даже если она не ездит так быстро, как раньше, Скарамучча планирует держать ее с собой как можно дольше. Он знает, что охотничья игра в любом случае не имеет ничего общего со скоростью, а скорее с планированием и пониманием человеческого поведения — даже если он должен признать, что это другая порода.
Чем дальше он отклоняется, тем больше городов отделяет друг от друга. Земля тоже меняется: зеленые деревья и цветущие леса сменяются слоями песка, приветствуя то тут, то там несколько кустов. Камень совсем не похож на большие скалы, украшающие Север, и нет никаких признаков источника или водопада, постоянно присутствующих там.
Но он должен делать то, за чем его сюда послали, и не найти парня только потому, что он не может привыкнуть к пустыне, будет ударом по его постоянно растущей карьере. В любом случае, он пришел не в первый раз.
Достаточно скоро пейзаж за его спиной расплывается, и он теряется в приземленных мыслях, таких как материальные запасы или перезарядка барабана своего револьвера. Поездка проходит, и до наступления темноты он может добраться до следующего города всего с двумя перерывами, чтобы выпить немного воды и дать своей лошади немного отдохнуть.
Этот не так отличается от предыдущего, думает он, привязывая поводья к шесту и оглядываясь по сторонам. Может быть, и больше, но это, должно быть, не больше дюжины домов. Теперь уже темное небо мешает различить какой-либо тип жизни, поэтому он идет в ближайшую гостиницу — скорее всего, единственную, — и будит хозяина звоном шпор по половицам.
Теплый свет исходит от потолочных светильников и приятно пахнет пряностями и соснами — достаточно редкими в пустыне, чтобы их можно было заметить. Он автоматически проверяет наличие следов угля, чернил или мела на столе, но не видит ничего необычного, если не считать потертой фотографии ребенка.
— Мне нужен номер.
Взгляд парня метается между шляпой и пистолетом, затем возвращается к его лицу. Вспышка узнавания мелькает на его лице, но он ничего не говорит.
— Это будет два доллара.
Скарамучча кивает и кладет их на прилавок, делая мысленную пометку, что ему действительно нужно поймать парня — если не из-за важности того, что он может ему дать, то денег.
Хозяин проводит его в его комнату, и, прежде чем он успевает подумать о том, чтобы лечь на кровать и закрыть глаза, Скарамучча отправляется на свой обычный осмотр достопримечательностей. Он может быть устал, но это не то, от чего он не может избавиться, и он понял, что лучше проверить сейчас, чем утром, когда преступники не чувствуют ложно защитного покрова ночи.
И он прав: вторая комната предлагает ему все на золотой тарелке. На столе уголь, еще не просохший, мел на полу и следы чернил возле кровати, как будто кто-то писал, сидя на ней. Он знает, что человек, за которым он охотится, по-своему особенный, и после нескольких часов воображения, как он пишет, рисует или делает что-то еще, ему кажется, что он знает, как это произойдет, как он осторожно кладет карандаш на бумагу, и как тонкий звук наполнит комнату.
Он повидал в своей жизни достаточно подозреваемых, чтобы знать, что искусство не делает из человека зверя, а вместо этого, вероятно, спасает их души.
Тем не менее, он должен поймать его, поэтому он спускается и обнаруживает того же парня, который сейчас не спит. Он не смущается объяснениями и кладет заветную картинку на прилавок.
— Видели ли вы этого человека?
Взгляд парня, как и прежде, останавливается на его лице, и он какое-то время смотрит на него.
— Ты убьешь меня, если я тебе не скажу?
Голос спокоен, но его взгляд теперь метается от пистолета Скарамуччи под прилавок — вероятно, винтовка, как часто показывал ему опыт охотника за головами.
— Я думаю, что есть вещи похуже, которые я могу сделать.
Даже если его тон был совсем не угрожающим, он все равно ясно видел, как дрожь пробежала по позвоночнику мужчины.
— Он не назвал мне имени.
— Мне просто нужно направление.
— Он мне ничего не сказал.
— Хватит прикидываться дураком, — говорит Скарамучча, повышая голос по мере продолжения разговора. Внезапно он хватает парня за воротник, наполовину притягивая его к прилавку, чтобы тот не мог дотянуться до оружия.
Трактирщики, как известно, не жалуют постояльцеву тайну, и было бы удивительно, если бы кто-то вроде человека, который перед ним, мог вести себя иначе, учитывая здешние обычаи.
— Ладно, ладно! Перестань делать мне больно, — говорит мужчина, широко открыв глаза. Скарамучча не отпускает, поэтому тот выдавливает, задыхаясь: — Он ушел дальше в пустыню.
— Когда он ушел?
— Полчаса назад, кажется?
Скарамучча кивает в знак благодарности и оставляет несколько монет на прилавке, не дожидаясь ответа, и выбегает из зала. Он рад, что не стал тратить время на то, чтобы снять седло, вскакивает на него, сразу же пустившись рысью, хотя он еще не уехал из города.
Дорога едва видна в этот час ночи, но это все ему на руку. Его парень может знать, что за ним следят, но он не может себе представить, как близко сейчас находится Скарамучча. Сердце бешено колотится в ушах и груди, он едет еще быстрее, пока город позади него не превращается в меркнущие огни в ночной тьме. Затем, наконец, он приказывает своей лошади замедлить ход и некоторое время бежит рысью, прежде чем полностью перейти на шаг.
И тут его сердце пропускает удар. Там, немного дальше, если он обратит особое внимание на горизонт, он может увидеть мерцающий свет. Слишком слаб, чтобы быть городским, слишком силен, чтобы быть каретой, — должно быть, это огонь.
Как безрассудно, думает он, продвигаясь еще немного вперед, прежде чем слезть с лошади. Он едва слышит свои мысли из-за того, как кровь стучит в ухе. Луна взошла и круглая, сияет изо всех сил, и, может быть, парень решил, что под ее мерцающим светом будет достаточно незаметно. Но Скарамучча слишком близко. Это только еще раз подтверждает, что он понятия не имеет, что его вот-вот поймают, и этого достаточно, чтобы наполнить его жужжащим трепетом — хотя он не должен торопиться.
Итак, он не торопится, и когда он достаточно близко и его лошадь достаточно далеко, когда костер наконец полностью перед ним, он находит поблизости умирающий куст, с помощью темноты, и прячется за ним.
Но здесь никого нет, ни силуэта, спящего под одеялом, ни парня, прижавшегося к огню в поисках тепла. Никого не видно. Так что Скарамучче придется подождать.
То есть, пока он не услышит шаги позади себя.
Альбедо вздыхает, когда наконец находит то, что искал. Пригнувшись и проверяя сначала скорпионов или других потенциально смертоносных зверей, скрывающихся на все еще горячей земле, он затем лезет под песок, чтобы взять камень в руку. Его трудность найти в ночи была изменена с помощью луны, но тем не менее темнота его цвета не исчезает.
Древесный уголь, действительно интересный материал, полагает он, возвращаясь в свой лагерь удачи: он рисовал, писал и даже иногда красил, и тем не менее темнее морских глубин и крепче, чем любая гора. В конце концов, это практически противоположность мела, и, может быть, он мог бы написать и об этом. Он никогда не думал, что его условная свобода даст ему столько возможностей.
Он думает о том, чтобы свистнуть, чтобы его лошадь немного покормила, но решает иначе: огонь на чистом поле — дело не самое осторожное, и сначала надо убедиться, что вокруг никого нет. Он поступил мудро, позволив ей сгореть на некоторое время и вернувшись только после того, как нашел все, что ему было нужно, хотя он сомневается, что охотники за головами все еще будут преследовать его, поскольку прошли месяцы. Он все еще не может доверять им, что они плохо справляются со своей работой, иначе они бы занимались чем-то другим.
Итак, он спокойно идет обратно в лагерь, и он рад, что сделал это, раз там есть человек.
Он позади него, так что он должен использовать это в своих интересах, и все же он уверен, что если он сделает еще один шаг, его услышат. Значит, он должен придумать какой-нибудь план.
Шляпа полностью закрывает голову мужчины и, кажется, также скрывает его лицо. Он одет в штатское и слишком далеко, чтобы различать цвета.
Альбедо может быть в розыске, но он не преступник. Ну, он, наверное, сделал в своей жизни что-то нехорошее, но это, то, в чем его обвиняют, он тут ни при чем, кроме, может быть, своей молодости и некомпетентности. Которые, как он узнал, могут оказаться убийственными.
Он идет вперед. Тут же мужчина оборачивается.
Луна закрыта его шляпой, поэтому трудно разглядеть его лицо, но Альбедо угадывает выражение на нем, свирепое и угрожающее. Итак, он поднимает обе руки.
— Привет, — говорит он самым тихим голосом, на какой только способен. — Ты, может быть, здесь, чтобы убить или схватить меня?
Мужчина встает, и Альбедо может сказать, что он озадачен. Он наблюдает, как его рука медленно тянется к кобуре под курткой. Тем не менее, Альбедо не отрывает руки от неё.
— А как насчет чашечки чая перед этим? Не знаю, пили ли вы его когда-нибудь. Это…
— Ты дурак? — мужчина отрезает его.
Его голос совсем не такой, как он мог себе представить: не глубокий и хриплый, не наполненный тяжестью от сигарет и алкоголя, а неожиданно мягкий.
— Возможно. Однако ты заслуживаешь отдыха. Полагаю, твое путешествие было неприятным. Если только ты не привык к такого рода путешествиям.
Мужчина ничего не отвечает, и ему требуется как минимум три секунды, прежде чем он наконец шевельнется. Он по-прежнему очень медленно вытаскивает пистолет — или один из них, как показывает быстрая вспышка на рукоятке Альбедо, — но не направляет его на него. В конце концов, у него нет причин проявлять агрессию.
Альбедо делает небольшой шаг и, когда незваный гость не стреляет ему в лицо за это осторожное движение, указывает на костер.
— Пожалуйста, присаживайтесь.
Человеческая психология снова и снова доказывает ему, что во время бедствия голова не нуждается ни в чем, кроме как в том, чтобы услышать какую-то инструкцию, чтобы следовать ей. Но парень, кажется, работает от своего имени и сидит так, будто полностью осознает, что делает. Тем не менее, его пистолет в его руке.
— Как тебя зовут? — спрашивает Альбедо, когда он оказывается перед ним, берет посуду и кладет лист в воду для варки. Это не очень распространенный напиток в этих районах страны, но он рад, что научился его готовить и привез несколько листьев из южного города.
— Не твое дело.
— Позволь мне настоять.
Скарамучча пристально смотрит на него, наблюдая за каждым движением, пока Альбедо немного перемешивает воду, а затем садится и ждет.
— Я хочу знать, поедешь ли ты со мной добровольно, как только этот маскарад закончится, — наконец говорит он путник.
— Конечно, — улыбается Альбедо. — У меня нет причин не делать этого.
— У тебя есть все основания не делать этого. Тебя посадят на пожизненное.
Альбедо не теряет своей улыбки.
— Думаешь, я сделал то, что они говорят?
Парень немного вздрагивает.
— Мне плевать.
— Значит ли это, что ты бездумно преследуешь преступников и, возможно, даже невинных людей?
— Ха, — рычит парень. — Невинность каждого человека длится недолго. И чтобы найти таких, как ты, нужен великий ум.
Альбедо догадывается, что тот гордится собой. Его улыбка становится забавной.
— Значит, я доставил тебе неприятности?
Он не может видеть выражение лица парня, но немного хихикает. Он замечает, как плечи того слегка расслабляются в лунном свете.
— Кажется, недостаточно.
Альбедо кивает ему:
— Это справедливо. Ты все еще не скажешь мне, как тебя зовут?
— Мое имя тебе ни к чему.
— Ты знаешь мое. Это было бы справедливо.
— Несправедливо, что я должен тащить тебя обратно, и все же я здесь.
Альбедо достает из сумки две металлические чашки и наполняет их горячей водой, уже полностью настоянной. Парень следит за каждым его шагом.
— Ты прав. Но разве тот факт, что я хочу пойти с тобой, не доказывает, что я имею в виду только лучшее?
— Самые отъявленные преступники, которых я встречал, — самые большие джентльмены из всех.
— Кажется, у тебя большой опыт, — говорит Альбедо, наклоняясь вперед, чтобы передать ему чашку. Парень какое-то время смотрит на него, а затем берет, ободренный его улыбкой.
— Не твое дело.
— Если мы собираемся ехать друг с другом, мы могли бы и поговорить.
— Лучше поеду в тишине.
Альбедо немного посмеивается. Он подносит чашку к губам, наблюдая, как взгляд охотника за головами следует за движением. Тот сглатывает, а затем ставит чашку.
— Как хочешь.
— Хотя, — начинает парень, — есть кое-что, что мне интересно. Допустим, я назову тебе свое имя, если ты ответишь на мой вопрос.
— С удовольствием.
— Ты писатель?
Альбедо не может сказать, что не удивлен. Его улыбка немного дрогнула, и он медленно кивает.
— Не совсем, я скорее художник.
— Так ты рисуешь?
— Да.
— Ты нарисовал все свои плакаты? — спрашивает он, бессознательно указывая на свои карманы.
— Да, это сделал я. С вашей стороны очень умно догадаться.
Парень фыркает и делает глоток чая.
— Ты тоже хорош.
— Спасибо. Теперь твое имя?
— Ах да, — говорит он, его слова замедляются. — Меня зовут Скара…
Чашка падает с лязгом. Альбедо ставит свою и немного сплевывает. Он не позволял ничему попасть в рот, но все же он никогда не бывает слишком осторожен.
Он наблюдает, как тело парня падает безжизненно, как марионетка, которую можно сложить и закинуть в угол.
«Жаль, что я не узнал имени.» Думает Альбедо, складывая вещи и заливая огонь. Но все же он рад, что все так обернулось. Как странно, многолетний опыт должен был научить собеседника не доверять никому, особенно слишком хорошему парню, но он, вероятно, увидел в нем невиновного человека. Но тот будет жив, и это главное.
Когда он проснется, Альбедо будет уже очень далеко, и их пути больше никогда не пересекутся.
По крайней мере, он на это надеется, — но все же он знает, что если это произойдет, этот парень не убьет его. Если бы хотел, он был бы уже мертв.
***
Когда Скарамучча просыпается, его тут же выворачивает наизнанку. Задыхаясь, он тратит секунду, чтобы понять свое окружение. Он все еще в пустыне. Огонь потушили, на нем одеяло, а рядом чашка с водой. Прямо под ним была записка. Он стонет что-то едва человеческое и медленно садится, живот не то чтобы горит, но дает о себе знать. Он смотрит на записку, прежде чем осмеливается сделать глоток воды, даже если его пересохший рот практически умоляет об этом. Почерк аккуратный и четкий, как будто писали в школьной тетради. «Обещаю, там нет отравы. Надеюсь, ты не затаишь обиды. Всем нам нужна наша свобода…» Скарамучча не пьет воду, но встает. «Не затаишь обиды,» — думает он, чуть не сплевывая на пол. Это его вина, он это знает, но все же не может удержаться от того, чтобы винить во всем Альбедо. Черт бы побрал его, его милую улыбку, светлые красивые волосы и все остальное, из чего состоит его лицо, Скарамучча найдет его, а затем убьет. Он топает туда, где прошлой ночью оставил свою лошадь, и несколько минут свистит, во рту все еще ощущается неприятный привкус чая и рвоты. Эта вода сейчас выглядит очень привлекательно, но он ни за что больше не будет доверять этому проклятому художнику. Насколько он знает, он даже не станет задавать ему вопрос, который должен задать, и просто убьет его первым, так будет быстрее. Он проверяет подпругу и быстро садится на лошадь, не теряя ни минуты. На песке есть следы, но проследить их невозможно: большинство из них занесло песком еще ночью. Солнце показывает, как долго он отсутствовал, но все же недостаточно, чтобы знать, сколько часов или дней он потерял, а он никогда не сможет их наверстать. Он помнит, как просыпался в разные моменты, но сразу после этого снова погружался в забытье, и его голова все еще немного кружилась. Тем не менее, он продолжал ехать. Пустыня вокруг него расширяется, и он понятия не имеет, куда направляется Альбедо, но все же мысли о том, чтобы поймать его, достаточно, чтобы воодушевить. Если он сделал это однажды, он может сделать это дважды. Хотя теперь художник знает, что он его преследует, поэтому будет более осторожен, но Скарамучча не переживал, он всегда мог найти людей, что рассказали бы все нужное. Итак, он уезжает и оставляет все позади: воду, остатки огня и следы мела. Он только берет с собой записку, складывает ее и кладет в нагрудный карман, что наводит его на мысль проверить свою сумку. Со стоном обнаруживает, что портретов больше нет. Он сердито роется в нагрудном кармане и вздыхает, когда его пальцы гладят знакомую бумагу. Ему просто нужно вернуть все. План теперь так же прост, как и всегда: найти город, расспросить и продолжать в том же духе, пока Альбедо снова не споткнется, — и на этот раз он не позволит ему обхитрить его. Но, и он должен принять это во внимание, теперь, когда блондин знает, что за ним следят, он, вероятно, спрячется где-нибудь. Город очевиден, и люди болтают за нужную сумму, поэтому Скарамучча должен понимать, что если он не найдет ничего интересного в следующем городе, который, вероятно, единственный вокруг, он ничего не найдет и в другом месте. К счастью для него, в пустыне не спрятаться. Даже если бы он попытался, у него не хватило бы еды, а чай не насытит желудок. Даже если он ест растения и прочее, они не бесконечны, и жара вымотает его. Что еще более важно, его лошадь не сможет двигаться быстро, и в конце концов он умрет либо от жажды, либо от пекла, либо от голода. Значит, придется искать что-то другое, а в такой стране, как эта, остается только бежать за границу или, что доступнее, прятаться в лесах. А Скарамучча, охотник, так что, возможно, удача еще не отвернулась от него. Увидев, сколько здесь домов и людей, и принимая во внимание тот факт, что если бы у Скарамуччи было двадцать пальцев, он пересчитал бы их всех, это, безусловно, последний оплот человечества перед бескрайним простором песка. Итак, он должен спросить еще раз. Сначала он проверяет витрину перед офисом шерифа, но она практически пуста, и от знакомых портретов не осталось и следа. Альбедо тоже исчез, а это значит, что этот город не принимает охотников за головами каждый день. Ему придется быть осторожным. Он переходит единственную улицу, проходя мимо парикмахерской и игнорируя оружейный магазин, чтобы пройти прямо в салун. Если он не хочет отпугивать своих осведомителей, место, куда приходит и уходит больше всего незнакомцев, — это его дневное логово. Или вечернее, насколько он знает. Он истощен, и он уверен, что ему не помешала бы ночь настоящего сна, учитывая, что последний раз он спал два дня назад, но пока он может стоять, у него нет причин останавливаться. Итак, он входит. Как и ожидалось, почти пусто, за исключением бармена и девушки, играющей на пианино. Наблюдая дальше, он замечает мужчину в большой шляпе, похожей на его, и еще одного, облокотившегося на прилавок. Он избегает приближаться ни к одному из них и наклоняется к стойке, ожидая, пока бармен поставит стакан, который он вытирает. — Что я могу тебе предложить? — спрашивает мужчина. Кроме слабой мелодии, его голос ничем не заглушен, так что Скарамучча немного наклоняет голову и шепчет. Недостаточно, чтобы не привлекать внимание, но по крайней мере люди не поймут, о чем он спрашивает. — Виски, пожалуйста. И ответ. Парень бросает на него понимающий взгляд, и как только напиток оказывается перед ним, Скарамучча наклоняется еще немного. — В каком направлении ближайший лес? Бровь парня приподнимается, и Скарамучча видит, что тот собирается рассмеяться, поэтому слегка отодвигает куртку. Вида его оружия достаточно, чтобы тот снова стал серьезным. — А, лес? Полагаю, есть тот, что на западе, за рекой. Река? Кажется, Скарамучче просто должно повезти. — Как далеко? — Два дня, если не останавливаться. — Кто-нибудь задавал тебе тот же вопрос раньше? Но Альбедо, казалось, знал так много обо всем, с такими изящными руками и спокойным голосом. — Нет, никто. Скарамучча кивает в знак благодарности и делает глоток. По крайней мере, это поможет ему в пути. Он уже собирается встать, когда тяжелая рука ложится ему на плечо, удерживая на месте. — Кто это у нас тут? — говорит мужчина, и все попытки вырваться пресекаются самим звуком его голоса. Шея Скарамуччи чуть не хрустит от того, как быстро он поворачивает голову. — Тарталья? Отпусти, — выплевывает он. — Да ладно, не смотри так, — говорит парень, не убирая руки. Скарамучча хочет оторвать его руку, но от неожиданности его внутренности сжимаются. Он думал, что великолепен в ужасной ситуации, и все же все его тело отказывается слушаться. Тарталья изменился с той поры прошло несколько месяцев, а может, больше года. Его волосы падают на глаза, щеки ввалились. Все те же отвратительные голубые глаза и худощавая фигура, но на плечах лежит новый груз. — Если хочешь поговорить, выйдем, — шипит Скарамучча, наконец вскакивая на ноги. Тарталья поднимает руки, словно говоря, что не хотел причинять вреда, и они выходят из салуна, не глядя друг на друга. Они не останавливаются посреди главной улицы, а пересекают ее всю, замирая только тогда, когда находят пустырь за деревянным домом, где никого нет. Идеальные декорации для того, что задумал Скарамучча, — если бы он снова мог управлять своей рукой. Нужно просто дышать. — Чего ты хочешь? — спрашивает он недружелюбнее, чем прежде. — Нельзя поболтать со старым другом? — почти дуется Тарталья. Скарамучча хочет выхватить револьвер прямо сейчас, но сдерживается и делает еще один глубокий вдох. В конце концов, он сам собирался найти этого типа — так что все идет быстрее. Все в порядке. Он справится, как справлялся со всеми ими в прошлом. — В прошлый раз я не обрадовался твоей роже, — шипит Скарамучча, — и до сих пор не рад. Так что говори, чего надо, пока я не прострелил тебе башку. Он снимает куртку, открывая два револьвера в кобурах. — Ладно, ладно, — говорит Тарталья, вскидывая руки. — Я не за тем, чтобы причинить тебе боль. Ну, в общем, да, за тем. Но не думал так быстро наткнуться на тебя. Скарамучче следовало убить его прямо сейчас. Он ненавидит все, что связано с прошлым, и все же знакомая боль в глубине сердца — ностальгия — не дает ему выстрелить. Восемнадцать лет жизни не забываются легко. — Так что? Ты меня убьешь? Кто тебя попросил? Скарамучча не может не заметить, что даже речь Тартальи не утратила старых привычек. Он так старался оставить все позади, но вкус предательства не дает спать по ночам — так же, как мечта свернуть шею Пьеро. Кстати о дьяволе… — Пьеро тебя подослал? Лицо Тартальи становится растерянным. Скарамучча игнорирует желание отпустить его — ведь парень всего лишь ребенок, они росли как братья. — Да. Он услышал, что ты объявился… испугался. — Хорошо. Потому что я иду. — Ты и меня хочешь убить? Глаза Скарамуччи не моргают. — При необходимости. — А она есть? — Зависит от тебя. Каждый нерв Скарамуччи кричит: застрели его, отомсти за то, о чем он мечтал почти каждую ночь. Но тело не двигается. Тарталья вздыхает. Он до сих пор не потянулся к своему револьверу на поясе. — Ты все еще с ними? — спрашивает Скарамучча. — Да. Они меня кормят. Скарамучча хочет кивнуть. Это же заставило и его остаться, когда он был молод. — Не боишься, что с тобой поступят так же, как со мной? — У них нет причин. — Значит, вина лежит на мне, — выплевывает Скарамучча. Тарталья молчит. Скарамучча медленно снимает шляпу и кладет куртку на землю. Закатывает рукав, дюйм за дюймом. Его бывший друг, брат, если осмелится так назвать, понимает, что к чему, и с болезненным выражением лица делает то же самое. Когда куртки сняты, а шляпы не мешают, они кивают в последний раз и одновременно отступают на несколько шагов. Они слишком хорошо знают друг друга, чтобы предавать иначе, только лицом к лицу. Ведь Пьеро никогда не учил их стрелять в спину. Хотя если бы это был кто-то другой, Скарамучча нарушил бы это правило. — Уверен? — спрашивает Тарталья. — У тебя свой долг, у меня свой. — Что долг? Охота? — усмехается тот. — Да. В том числе и на него. Скарамучча игнорирует толчок в груди, и они в последний раз встречаются взглядами. Порыв ветра обдувает его руки, и прежде чем он стихает, Скарамучча вскидывает револьвер и слышит, как рванул порох. Острая боль пронзает бок. Он сдерживает крик, видя, как Тарталья падает на землю. Быстро убрав оружие, он задирает рубашку, чтобы оценить урон, не сводя глаз с поверженного. Тарталья не умер, судя по дыханию, но вряд ли скоро встанет. Бок кровоточит. Пуля засела внутри. Он не пытается ее вытащить — вспоминает историю Арлекино: когда-то пуля застряла под кожей, и тащить ее означало смерть. Он снова заправляет рубашку, поднимает револьвер, который не помнит, как выронил, и подходит к Тарталье. Кровь залила всю его белую рубашку, но на лице застыло более умиротворенное выражение, чем помнит Скарамучча. Он медлит секунду, но моральный вопрос разрешается сам собой: выстрел привлек людей, они уже наблюдают издали. Он поворачивается к ним, опуская револьвер в кобуру, и вздыхает, когда привычный вес уравновешивает оба бедра. — Ему нужна помощь, — говорит он всем, кто хочет его услышать. А затем уходит. Шляпа на голове, куртка на плечах.***
Скарамучча не чувствует вины. Он никогда ни о чем не жалел — даже о том, что сегодня называет дурным или аморальным. Он не тратит время на самокопание. Если требуется, он совершает какой-нибудь не слишком скверный поступок, чтобы снова уравновесить весы. Но сейчас его тошнит. Приходится несколько раз останавливать лошадь, сползать на землю и сгибаться под палящим солнцем. Кишки ворочаются. Но ничего не выходит. Он не знает, то ли из-за Тартальи, то ли рана начинает жечь по-настоящему, пока он бессмысленно пытается отделить мокрую ткань от тела. Кровь все еще сочится. Понемногу, но он не знает, сколько продержится, когда голова уже кружится от зноя. Солнце подсказывает: прошло около пятнадцати часов с тех пор, как он покинул город и Тарталью. Лошадь хрипит под ним, но единственный отдых, который он позволяет себе и зверю, — это когда его выворачивает наизнанку. Его трясет все сильнее. Он не понимает, терял ли сознание или просто слишком устал, чтобы хоть немного вздремнуть. Но знает: нужно продолжать. Потому что по-настоящему отдохнуть он не может: каждый раз, стоило сомкнуть веки, перед ним лежит Тарталья. Распластанный, как собака, под теплым солнцем — в его тепле и свете. И так трудно не заметить, что половина внутренностей вывалилась наружу. Скарамучча вскидывает глаза, возвращаясь к реальности, и на секунду кажется, что Тарталья все еще рядом, рядом с лошадью. Пейзаж отчаянно не меняется. Все идет так медленно, но он чувствует, что прошла уже вечность. Он перестает блевать, все равно ничего не лезет. Снова взбирается в седло. Лошадь задыхается. Он хочет дать ей воды, но если он остановится дольше, умрет сам. Нужно лишь добраться до реки. Там он промоет рану, возможно, искупается и укроется в тени деревьев, чтобы дать себе время на выздоровление. Надо было найти лекаря. Но он способен справиться и сам. Стоит продержаться еще чуть-чуть. Совсем немного. До реки. Он не останавливается. Даже когда кажется, что сейчас вывернет. А потом — ничего. Когда Скарамучча очнулся, первым его поразил запах дыма. Он пытается открыть глаза, чтобы понять, откуда он, но веки упрямо остаются сомкнутыми. Шевелит пальцами — и острая боль пронзает левую руку, заставляя застонать. Он снова пробует открыть глаза и свет обжигает их. Это даже не солнце: вокруг тень, ощущается слабый ветерок, где-то неподалеку шумит река. Когда он наконец осознает, что это не то место, где он должен быть, и не те ощущения, он действительно просыпается. Рывком садится, не обращая внимания на боль, и оглядывается в поисках чужого лагеря. Он лежит на одеяле, очень знакомом, рядом со своей сумкой и шляпой. Дальше виднеется лошадь, пасущаяся на зеленой траве у реки, которую он так отчаянно ждал. Он в лесу. «Это ненормально,» — повторяет он про себя, вставая, игнорируя легкое головокружение. Он делает шаг к лошади, пытаясь сложить пазл. Он не понимает, как шерсть может быть такой чистой, ведь он не находил времени расчесать ее несколько дней. Самое странное, впервые за несколько недель Скарамучча чувствует себя по-настоящему отдохнувшим. Он уверен, что его усталость не пошла на пользу ране, но кстати, она перевязана. Он задирает рубашку. Кто-то действительно позаботился о нем. Он быстро смотрит на траву у костра и, когда находит то, что ищет, сзади раздается голос. Уголь. Тушь. Мел. — Тебе нужно еще отдохнуть. Скарамучча стряхивает с пальцев белую пыль. — Не понимаю, почему я все еще жив, — отвечает он, поворачиваясь к Альбедо. Уже не темно, и красота, что примерещилась ему ночью, теперь предстала воочию. Лицо, вырезанное с нежностью самого искусного скульптора. Светлые пряди падают на глаза, будто пытаясь спрятать их небесную синеву и сюрреалистичность. Значит, Скарамучча не сошел с ума, когда ослабил бдительность той ночью. В этом… — Я должен убить тебя прямо сейчас, — вдруг выплевывает он, не дожидаясь ответа. Но его кобуры нигде нет. Альбедо секунду смотрит на него, затем указывает на землю в паре дюймов позади, где на траве поблескивая в лучах солнечного света лежал револьвер. — Если бы ты хотел, чтобы я умер, я бы уже умер, — улыбается Альбедо, отвечая на растерянный взгляд. — Я подумал: раз ты не стал стрелять при первой встрече, значит, я представляю для тебя какую-то ценность. Возможно, у меня есть информация, которой я могу поделиться? Скарамуччу снова ошеломляет мягкость его голоса. Ни капли страха или злости от того, что за ним, по сути, охотились. — Я мог бы спросить тебя о том же, — он смягчая голос больше чем хотелось. — Ты меня отравил, а я проснулся жив. Нашел на краю смерти и снова живой. Что это значит? Альбедо медленно улыбается и делает несколько шагов к нему, останавливаясь на приличном расстоянии. В руках он держит разные растения, листья и корни. — Я не убийца. Скарамучче трудно в это поверить, но лицо Альбедо не лжет. Но опять же, он выглядел выглядел так же невинно, когда опаивал его своим чаем. — Пока не убийца, — отвечает он почти автоматически. Может, он понял это сам. Может, это вдавилось в мозг по следам Пьеро. — Пока? Ты не веришь, что люди могут быть хорошими? — Нет. — Они могут. Ты тоже можешь. Скарамучча усмехается. — Какая церковь платит тебе за эту чушь? Альбедо просто улыбается и снова двигается, укладывая свою ношу на землю. Часть листьев отправляется в сумку, другие он раскладывает сушиться на солнце. Все корни прячет, растения оставляет в покое. — Так ты поэтому меня спас? — спрашивает Скарамучча, изо всех сил стараясь не звучать саркастично. — Да. — Ты сам в это не очень веришь. — Ну, — говорит Альбедо, улыбаясь ему, — из тех людей, которых я спасал ты первый, кто пытался меня схватить. Так что в этом я не эксперт. Вопреки воле Скарамучча смеется. Едва слышно — почти наверняка только он сам это слышит, — но это смех. Он сразу выпрямляется. — Как твоя рана? — спрашивает Альбедо. Это заставляет его вспомнить о Тарталье. Скарамучча надеется, что на лице ничего не отразилось. Это придется запрятать как можно глубже, потому что времени на чувство вины за то, что должно было случиться, у него нет. — Лучше. Думаю, я должен тебя поблагодарить. — Не обязан, если не хочешь, — улыбается Альбедо. — Могу я предложить тебе выпить? Скарамучча колеблется, но все же делает несколько шагов и садится у остатков костра. — В моем состоянии я едва ли переживу еще одно отравление. — Не волнуйся, я умею рассчитывать дозу. Они переглядываются. По лицу Скарамуччи ничего не видно, поэтому Альбедо качает головой. — Я шучу. — Конечно, — говорит Скарамучча. Но кружку, когда тот протягивает ее, он берет. На этот раз его не одурачить даже если глаза у блондина очень обнадеживающие, а лицо мягкое. Странно иметь такие мысли о человеке, который тебя отравил. Но об этом он подумает позже. — Пей первый, — говорит он, возвращая кружку. Альбедо не выглядит удивленным. Кивает. Скарамучча не уверен, что видел на этом лице удивление вообще. Даже после всего, а обстоятельства, надо признать, были чертовски неожиданными. Он наблюдает, как блондин делает маленький глоток, проглатывает, и только потом забирает свою кружку. Проверяет, что напитка действительно убавилось, и наконец пьет сам. Жидкость не обжигает пересохшее горло, значит, Альбедо заставлял его пить в бессознательном состоянии. И все же вкус восхитителен. Он кивает Альбедо, и некоторое время они пьют молча, пока Скарамучча не ставит кружку. — И что теперь? Я не в том состоянии, чтобы тебя скрутить или пригрозить. Ты оставишь меня здесь? — Должен сказать, — начинает Альбедо, и его глаза снова встречаются со взглядом Скарамуччи. Охотнику приходится собрать всю волю, чтобы не отвести взгляд. — Я не думал об этом. — За то время, что я был без сознания, можно было и подумать. — Я был занят тобой, — медленно улыбается он. Странное тепло разливается по лицу Скарамуччи. Шея горит. Он отводит глаза. — Ладно. Тогда, может, подумаешь сейчас. Альбедо кивает. — Для начала: арестовывать меня не выйдет. Мне жаль твоих денег. Скарамучча даже не поблагодарил его за спасенную жизнь. Он не решается пожать плечами. — Думаю, я просто продам тебя в следующем городе. Альбедо улыбается, будто это шутка глупого ребенка. Может, так оно и есть. Может, Скарамучча просто не знает, как себя вести. Он, такой надменный с его верой, что доброта никогда не бывает бесплатной, всегда твердый в своем убеждении, что люди порочны, как он мог нормально разговаривать с тем, кто доказывает обратное? И все же он сомневается. И все же боится. Что если тот убьет его во сне? Что если бросит умирать в пустыне? Что если, что если, что если… Если задуматься, нетрудно понять, откуда это. Но он не решается. Все воспоминания заперты за стеной в голове, где теперь покоится Тарталья. — Может, тебе стоит немного проехаться со мной. Я проведу тебя через этот лес. — А потом? — спрашивает Скарамучча вместо того, чтобы сказать, что справится сам, спасибо большое. Альбедо не отвечает, а вместо этого наполняет свою кружку. Затем поднимает глаза. — Какова твоя цель? Скарамучча чуть вздрагивает. — У меня ее нет. Во взгляде Альбедо зажигается приятный огонек, будто он знает, что это ложь. — У каждого есть цель, иначе тебя бы здесь не было. Если бы твоей целью было поймать меня, ты не сидел бы так спокойно. А раз тебе нужно, чтобы я ответил на твои вопросы, значит, это часть тайны. Если ты поделишься, я смогу указать тебе путь, чтобы наши дороги больше никогда не пересеклись. И я буду жить в мире, зная, что по моему следу не идет один из самых опасных охотников за головами. — Так ты обо мне слышал, — говорит Скарамучча, проигнорировав остальное. — Я очень любопытный человек, Скарамучча. Я провел небольшое расследование. По спине пробегает холодок. Скарамучча скрывает это, приподняв бровь. — И что узнал? — Что ты предатель. Ты продал себя и сбежал из тюрьмы несколько месяцев назад. Теперь, что бы не возвращаться ты охотишься за головами. Одни говорят, ты был частью банды, другие — что ты был известным разбойником на Севере. Но в каждой истории есть общее: ты опасен. — И все же я жив. — Потому что я убежден, что ты не представляешь для меня угрозы. — Твоя самоуверенность может тебя убить. — Любопытные люди, полагаю, легко находят свою смерть, — мягко говорит Альбедо. Скарамучча кивает. — Я ничем с тобой не поделюсь, — говорит он после нескольких секунд молчания. — Но я поеду с тобой. Я буду гнаться за тобой и выполнять свои обязанности, чтобы поездка была безопасной и приятной, и я уеду, когда решу, что так будет лучше для меня. Улыбка Альбедо становится шире, будто Скарамучча сообщил ему самую лучшую новость. Этот парень определенно странный. — Отлично. Надеюсь, моя компания будет приятной. — Я делаю это только ради себя. Не забывай. — Что ж, можно с уверенностью сказать, что и я делаю это не из милосердия. Они переглядываются. Скарамучча протягивает свою кружку как знак договора. Когда она наполняется, он отпивает за этот только что созданный союз. Конечно, он предаст его. Может, не продаст. Может, просто убьет. Может, надоест. Может, украдет. А может, все вместе. Потому что он таков. Люди никогда не меняются, он в этом уверен. Так почему же он должен быть единственным, кто становится лучше?
