Бог бережет дураков и пьяниц

Казань всегда была большой собственницей. Эта её черта выражалась не только в ситуациях, где кто-то пытался позариться на ее добро, но и в повседневной жизни. Например, во время прогулок с Мишей она каждый раз шла чуть спереди него, гордо расправив плечи, пока Московский за ей спиной, уже давно свыкшийся с ярким темпераментом своей возлюбленной, лишь едко ухмылялся прохожим, что неодобрительно косились на них. Он знал, что девушка так своеобразно демонстрировала всем дворцовым обитателям свою важность в жизни Миши, показывала, что готова защищать его, возможно даже до потери собственного пульса, и этого греющего душу факта было достаточно, чтобы позволять ей некоторые вольности. Камалия осознавала, что каждое действие, сделанное в этом месте, уже через пару часов разойдется на разнообразные сплетни и слухи, передаваемые из уст в уста. Миша это тоже прекрасно понимал, поэтому, еще когда у Камалии только появилась такая ревностная привычка, он сразу аккуратно поинтересовался: — Ты ведь понимаешь, что такое поведение не останется незамеченным? — он почувствовал, как его ладонь сжали сильнее, а после увидел каким скептичным взглядом смерила его девушка. — Какое? — делает вид, что ничего не понимает? Умно. — Вызывающее. На её скромный взгляд, более вызывающим было, то что к её возлюбленному, человеку с которым она возможно когда-то свяжет себя узами брака, почти каждый вечер водили в покои разных придворных дам. Ей это перестало казаться простым совпадением примерно раз на третий, а после оно и вовсе стало для Камалии проверкой собственной выдержки на прочность. Вообще, она никогда необычной кровожадностью не славилась. Но сейчас, когда она вынужденно наблюдала за этими омерзительными фрейлинами, которые по словам всех дворцовых смотрителей каждый вечер совершенно «случайно» путали покои императрицы с комнатой Московского, внутри неё разгорался нешуточный огонек злости и желание, чтобы каждая из них опробовала на себе холодные воды Невы. Этот самый огонек может и был совсем незаметным для людей вокруг, но мог разгореться в нешуточный пожар, который потом не потушит и весь Петербург. Зилант вообще-то ценность свою знала, и понимала, что только абсолютный дурак, коим вроде не был Миша, поменяет её, такую любящую и готовую на все ради возлюбленного, на Петровских замухрышек, и только это спасало дам от отправки на дно родной, но такой жестокой к утопленникам, речки. Петровскими они, кстати, были в мыслях Зилант не случайно, потому что император во всей этой шахматной партии был если не королем, то как минимум ладьей, что ловко обводила всех их вокруг пальца. Ведь все эти дамы на пороге Миши просто так материализоваться не могли, просто потому что все такие дела так или иначе проходили через окружение государя, и то есть и через него соответственно. Непонятно чего Петр этим добивался, может пытался задобрить злого на него Московского, либо перевести его внимание на красивую даму, а может даже тайно подослать к нему какую-нибудь шпионку, но пока что в своих планах он достиг только сокращения штата слуг. Ведь ни одна из посетивших Мишу, второй раз к Московскому уже не заходила. И всякий раз возвращаясь к столице вечером, Камалия складывала руки на груди, недовольно осматривая помещение на присутствие в нем другой женщины. И хоть Камалия никогда видимых подтверждений своих догадок не находила, но хмурилась все так же раздраженно, и смотрела едко. Она ведь тоже не глупая, а еще здесь у стен есть глаза и уши. Миша на такое поведение внимания тактично не обращал, и отрывался от бумаг только тогда, когда полы красного одеяния мелькали совсем рядом. Первопрестольная вообще много что предпочитал игнорировать, прикрываясь дурным тоном. Может жизнь так себе упрощал, может не хотел иметь дел с чужими проблемами, но Камалию и это раздражало до дрожи в коленях. Она, уже заранее любезно доведенная до ярости, никогда особо не церемонилась, и совсем не по-женски поднимала подбородок Миши, прижимаясь губами к его. Инициативу всегда брала на себя, позволяя столице лишь ощущать то, как руки татарки скользят по его телу. — Ну, уже со всеми своими женщинами беседу поводил? — на дне её глаз плескалось чистое безумие, когда из-под юбки показалось лезвие кинжала. Миша даже не дернулся, привычный к таким выходкам госпожи. Она аккуратно присела на резной стол, оказываясь прямо рядом с лицом хозяина комнаты. Дерево жалобно скрипнуло, завыло, а после замолчало, когда Миша почти по-доброму улыбнулся. — Успокойся, мятежница. Первая читала мне поэзию, когда голова болела, вторая докладывала про то, как дела при дворце, если тебя это интересует. «Еще как» мысленно ответила Зилант, пока он почти жалостным тоном продекламировал: — Ты же знаешь, у Петра на это нет времени, а Александр слишком мал. Приходится мне разгребать. — он устало выдохнул, и убрал свои руки на подлокотники, откидываясь на кресло. — лобызаться никто не лез. — А должны были? — она ухмыльнулась, и прижала испачканное в крови лезвие к своим губам. Зилант прошлась языком по всей длине металла, наблюдая периферийным зрением, как Московский сжал подлокотник до покраснения собственных костяшек, а другой рукой прикрыл искусанные красные губы. Резкая догадка пронзила его создание. — Что ты с ними сделала? — Ты не хочешь знать, — ответа ждать не стала, и аккуратно уложив семейную реликвию куда-то в район документов, снова впилась губами в его. Во рту он почувствовал мерзкий вкус железа смешанный с родным цветочным запахом Камалии. Московскому по-хорошему остановить бы её, выяснить, почему лезвие испачкано, а главное в чем, но он не смог не поддаться напору требовательных рук, которые уже по-хозяйски проходились по его телу. Ночь обещала быть жаркой, так что окно в покоях распахнули заранее. Иногда Камалия в своей ревности заходила слишком далеко, и бывшая столица обозначал ей границы. Всегда так, чтобы не задеть девушку слишком сильно, но все-таки спускал с небес на землю. Другие будут всегда, но ей стоит помнить, что она такая будет одна. Только Зилант дозволено приходить к нему, когда душа пожелает, устраивать настоящие скандалы, если той что-то не понравится, и устранять соперниц. Другая на ее месте уже бы давно оказалась на дне Ладожского озера, но ведь это была Казань. И все-таки, ничего не длится вечно, и их отношения были явным тому примером, они ведь стремительно блекли с каждым годом. Сначала Зилант перестала приезжать в Москву на зиму, после Московский прекратил регулярно писать ей письма, и каждый уже понимал к чему это ведет. К неизбежному разрыву — говорила себе Камалия, и снова, и снова проигрывала сцену их разговора в голове. Можно было Мишу в чем-нибудь обвинить, да зачем? Сама ведь полюбила его таким дураком. Опускаться до сентиментальности она не собиралась, поэтому добровольно распускать нюни перед мужиком бы не стала. Вот он тупик — понимала Камалия, но каждый раз начинала заново. Ей не грозит старость, поэтому времени у неё бесконечно много. Так могло бы длиться вечно, если бы не письмо. Одно, написанное на дорогой, по виду, бумаге, с вырвиглазной сургучной печатью. На листе коротко было написано: «Приезжай. Жду. Московский» Вот и стоило ради такого целый папирус тратить? Впрочем, через пару дней Зилант уже была в пути, и все еще не понимала, что необходимо было сказать. Миша наверное на нее злится, она же не приезжала столько времени. Или может остыл уже к ней совсем, да не захочет ее видеть вообще. Зилант и сама не понимала, чувствует ли по отношению к нему что-то, кроме стойкого неумолимого разочарования. В себе, в возлюбленном, в собственных убеждениях. Люди обычно называют такое повзрослеть. Теперь бежать на поножовщину ради Миши как-то, и не хотелось. Она бы пошла за него войной на другие государства, но с женщинами и мужчинами боле бы не соревновалась. Отдала бы первой встречной, лишь бы снять тяжкий груз с души. Да вот в Москве оказалось, что терзания были напрасны, все стало понятно и кристально чисто практически с того момента, как её нога покинула карету. В голубых Мишиных глазах за время почти ничего не поменялось, ведь он смотрел на неё, на Камалию, с тем же прежним почтением и любовью. Да вот было одно но — теперь от всего этого было тошно. Но Казань все-таки лицо сохранила, и не полезла обниматься, лишь коротко кивнула Мише, и сразу обратила внимание на новую столицу, что тоже встречал её. Они уже были с ним знакомы, но тот все равно тихо жался за спиной у первопрестольной, и боялся даже поднять взгляд на гостью. Стоило ей подойти чуть ближе к нему, и почти весело улыбнуться, как Саша похрабрел, и поздоровался с гостьей вслух. Она заговорщически ему подмигнула, и указала пальцем на сад, что мелькал вдалеке. Камалия протянула маленькой столице руку, и Саша, хоть и сомневающийся в своем решении, но направился быстрым шагом к зеленым кронам деревьев вместе с ней, оставляя удивленного и раздосадованного Михаила Юрьевича, что разбирался с багажом, позади. Встретиться с Московским получилось только, когда на улице сильно повечерело, потому что этот момент Камалия оттягивала весь день. Она специально долго ходила со столицей по саду, хоть ей и это не было в тягость, ведь Саша был по-детски дурашливым, и вызывал непроизвольную улыбку, но по сути она могла бы и обойтись без этой прогулки, либо перенести её на следующий день. В доказательство того, что она действительно тянула время, она, вернувшись в покои, долго-долго выбирала наряд, хотя могла бы даже не переодеваться. Но когда на улице стало совсем темно, а в поместье зажгли все свечи в подсвечниках, то она поняла, что довольно пытаться убежать от неизбежного. Застала она Московского, стоящим у двери, будто он все это время её караулил. Девушка зацепила руки в замок за спиной, и выпрямилась, отворачиваясь от попытки Миши её обнять в знак приветствия, как они делали всегда. — Нет, — она ответила на немой вопрос, а после раздраженно ударила туфлей по полу, и за несколько секунд оказалась в другой части комнаты. Она встала за стол, где должен был сейчас сидеть Миша и заниматься рабочими делами. По-хозяйски упав на его стул, она скрестила руки на груди. — Мы расходимся, я не хочу тебя видеть. — Ты ради этого ехала сюда столько дней? — Да. Кажется, эти стены еще не слышали настолько громкого крика, каким разразились они оба после такого короткого разговора. Камалия может изначально и не собиралась никого обвинять, но стоило Мише поднять на нее голос, как изо рта невольно полезло все то разочарование и злость, которые она столько лет хранила в душе. Те кто страстно любили друг друга, теперь так с таким же чувством бранились, и пытались отыскать виноватых. Впрочем, разговор их закончился слишком быстро. Зилант спешно ушла в покои, именуя это в голове не побегом, а тактическим отступлением. Она не желала слушать боле криков, поэтому поставила точку сама, звонко хлопнув массивными дверями, под сопровождающий её, взгляд непонимающего взбешенного Москвы.

***

Ближайший месяц Камалия на этом пороге больше не появлялась, благо дворец большой, и затеряться в нем не то чтобы сильно трудно. Всего лишь знать, когда Миша выходит из покоев (а это итак происходит нечасто), и в это время сидеть где-нибудь подальше от людей, желательно с книжкой и чайником чая, чтобы не было соблазна выйти и встретиться наконец с тем, кого она упорно избегала. Камалия действительно ведь скучала, и даже страдала, в какой-то степени, особенно когда ей докладывали о том, что Миша снова приходил вечером к её покоям. Возможно, так бы и продолжалось, если бы в один момент Зилант не ошиблась в своих гениальных расчетах, и не влетела бы в Мишу прямо открывая дверь собственных покоев. Он из уважения к её религии сам бы никогда в эту комнату не зашел , но когда Камалия вышла сама, то это уже не считается. И все-таки, за время проведенное в одиночестве в собственной комнате Камалия поняла три важные вещи: Во-первых, на Москве жизнь не заканчивается, её как минимум ждут дома. В Казани ей обязательно станет легче, её будут лечить не только близкие, но и родные стены. Она обязательно станет больше выходить на улицу, гулять подальше от цивилизации, и просто радоваться всему тому, что окружает её каждый день. Во-вторых, Миша с каждой их ссорой бесстыдно делает в ней все больше и больше дырок. Он может и действительно хороший, и Камалия его искренне любит, но то каким он становился в раздражении является огромным аргументом против. Когда они начинают спорить появляется второй Миша Московский — мерзкий, кричащий всякие едкие вещи, искренние желающий выйти из каждой ссоры победителем. Такой Миша уже ни о какой любви не знает, и сыплет оскорблениями во все стороны. В-третьих и в последних, они отравляют друг другу жизнь. Приятных и добрых моментов становится все меньше и меньше, а ругаются они с завидным постоянством. И всего этого хватает, чтобы татарка поняла — пора жечь все мосты, а можно и город заодно. Огонь в её крови бурлил от рождения, поэтому сделать это будет не так уж и сложно. И именно потому под изучающим взглядом Миши она не осунулась, а наоборот вытянулась по струнке, будто палку проглотила и произнесла: — Доброе утро, Михаил Юрьевич. — она на всякий случай бросила взгляд на окно, проверяя, что сейчас точно утро. — Доброе, Камалия, составите мне компанию? — он по обыденному протянул ей локоть, и обернулся на свое сопровождение, одним взглядом приказывая им скрыться. Камалия могла и отказаться, но теперь оттягивать еще одно неизбежное событие было глупо. На губах показалась фальшивая улыбка, и она приняла подставленную руку: прогулка обещала быть долгой. Первое время они шли в полной тишине, ведь оба не понимали, что нужно делать в таких запутанных ситуациях, как у них. Зилант тайно любовалась видом заснеженного кремлевского сада, пока Миша смотрел только на неё. Затылок уже горел от взгляда, но она уперто разглядывала проходящих мимо людей. Те от грозного вида Михаила Московского сразу тупили взгляд в пол, и пробегали их странную пару как можно быстрее. Камалия мысленно извинялась за своего спутника перед всеми, кого он успел напугать, но и сама понимала, что ее вклад в это устрашение тоже был, все-таки атмосферу между ними можно было резать ножом. От этой неловкости их спас Саша Романов, что выбежал из леса, восторженно глядя на палку в своих руках. Заметив наставника, в детских глазах отразился весь испуг перед предстоящим наказанием, ведь первопрестольной нельзя было покидать территорию поместья в одиночку, а после, Камалия готова поклясться, что-то на грани с болью, когда он заметил их сцепленные руки. В голове сложился пазл, примерно тогда, когда Миша, тот самый Миша, что не терпел любое самоуправство, вместо крика, озабоченно спросил: — Вы не ушиблись, Александр?

***

Наверное, Зилант просто пора было прекращать. Стоило признать, что они оба, возомнив себя героями театральной постановки, бездумно продолжали играть роли возлюбленных, когда друг друга уже совсем не чувствовали. Двигались скорее по привычке, чем из искреннего желания, поэтому когда Саша скрылся из вида, а они оказались под покрытой снегом, точно Есенинская, березкой, Камалия, взяв его руки, скрытые варежками, в свои, начала говорить первой: — Я устала, и мое решение не поменяется. Я больше не буду делать вид, будто есть смысл, — запутанная, от непривычки говорить на русском и нервов, речь Камалии, теперь кажется вообще должна была подвергаться расшифровке. — продолжать все это. Останемся же ж в хороших отношениях. — Как скажете, — он с облегчением выдохнул. — я могу писать вам письма?

***

Что странно отношения с Мишей у Камалии остались, и очень даже неплохие. Он, со всей своей упертостью, писал ей письмо за письмом, где описывал как дела в столице, как проходит обучение Саши, все что происходило в столичной жизни, и его совершенно не волновало, что Зилант не отвечала. Он писал, писал, писал, и однажды она даже отправила ответное, хоть и короткое, письмо, а после это вошло в привычку. Оба знали, что даже если в государственных делах будет происходить полная несусветица, то они могут написать друг другу в поисках утешения. На обломках сгоревшего старого, выросло что-то совершенно новое. Лично они больше не виделись, и Казань по правде говоря этого, и не желала. И так бы продолжалось до бесконечности, если бы не приглашение на бал. Столетие Петербурга праздновали с должным ему размахом, и на него были, конечно же, приглашены все крупные города. Камалию не обделили, и она всего через пять дней разгружала свой багаж в Зимнем дворце. Молодая столица Зилант был рад, как собственной сестре, и поэтому выделил ей лучшие покои, что были во всей отстроенной части дворца. Камалии было неловко, но отказываться от трех комнат чистой роскоши являлось страшным грехом, а она все таки не грешница, так что в первую свою ночь в Петербурге она спала на огромной кровати, где поместились бы четверо таких как она. Конечно, спала это сильно сказано. Дорога потрепала ей нервы, поэтому Камалия просыпалась, и засыпала так лихорадочно, что на утро даже почувствовала на себе, как ощущают себя чахоточные после тяжелой ночи. В божий вид её приводили сразу пять служанок, и порхали они над ней с такой завидной скоростью, что у татарки начала кружиться голова. Она дома предпочитала всегда собираться сама, но сейчас была просто не в состоянии, и досыпала за чашкой утреннего кофе. На завтрак её уже ждал радостный Александр, который о чем-то разговаривал с недавно приехавшим Мишей. Камалия уж было хотела развернуться, но платье так некстати стесняло движения, и не давало преимущества быстрого побега. Саша её заметил, и в своей все ещё детской простоте, счастливо улыбнулся, отодвигая стул прямо рядом с собой, то есть напротив Миши. — Доброе утро! Как вам спалось? — Саша быстро указал жестом прислуге положить Камалии приборы. — Доброе утро, кадерлем. Хорошо, вашими молитвами, да и у вас прекрасные постели. — она наконец заставила себя поднять взгляд на Москву, что сидел прямо перед ней, но в этих голубых, столь любимых ранее глазах, она не увидела ни капли напряженности. Там была лишь светлая радость, когда он смотрел на счастливого подопечного. — С праздником, Александр. Уверена ты еще не раз порадуешь нас хорошими новостями. — Спасибо вам. Ах, столько планов на сегодня, вы планируете посещать какие-нибудь торжества? — он мечтательно улыбнулся, и так довольно прищурился, будто большой кот, каких Камалия раньше уже видала в Эрмитаже. Саша, и через века остается таким Сашей.

***

Казань снова стояла перед зеркалом. Длинные коричневые волосы спадали на лопатки, закрывая обзор на необычный узор на спинке её нового платья. Она не сильно покрутилась из стороны в сторону, скептически оценивая собственный вид, и выпустила воздух из легких, когда посмотрела на свое лицо при свете свечей. При первом же взгляде на себя, она с некоторым страхом отметила тот факт, что она ужасно напоминала себе прошлую хозяйку этого наряда. Она заставила себя успокоиться, и спешно собрала волосы в тугую косу, не желая прятать ни кусочка ткани, в которую была теперь облачена. Это платье было дорого не сколько его ценой, сколько воспоминаниями, связанными с ним, и человеком, что носил его ранее. Оно проделало большой путь из Казани вместе с ней, и несколько дней пылилось в сундуке, но вот пришло и его время. Зилант, конечно, знала, что могла не вести с собой целый сундук одежды, ради нескольких дней, и лишь одной её просьбы хватило бы, чтобы Александр переворотил весь город, но достал бы для гостьи самое лучшее платье во всей столице. Да вот было в этом плане одно но — наряд был бы чужой. Не такой, как этот — родной, согретый любимым Приволжским солнцем, частичка которого поселилась в этих золотых бусинках. — Әнием. — тихий вкрадчивый шепот разрезал тишину покоев, и Камалия не сдержалась — положила собственную ладонь себе на щеку, как всегда делала она. Наряд на теле смотрелся так же, как на той, кого девчушка в детстве называла мамой, той чье имя осталось лишь в летописях, и на чьем надгробии всегда лежали свежие цветы. Той, что улыбалась ярко, и даже ругалась, сохраняя привычную теплоту. Той, что, несмотря на всю любовь, Камалии после себя оставила лишь несколько платьев, и свое имя в истории. Одно из этих самый платьев сейчас так ладно обтягивало фигуру гостьи, и должно было впервые показаться столь привередливой Питерской публике. Камалия не боялась взглядов и злых языков, и уже была готова идти, потому что давно ожидала момента, когда сможет показать свету её наследие. И она сейчас не только про наряд.

***

Когда Саша увидел Камалию, то сердце опасно пропустило удар, и он сам удивленно захлопал глазами. Она была облачена в красное бархатное платье, дорого обшитое златыми нитями. Те заворачивались в причудливые узоры, петляя по ткани, будто дорожки в диком Сибирском лесу. Саша улыбнулся девушке, и не смог не отметить: — Вы прелестно выглядите, — и чуть не добавил печальное — «все-таки у Михаила Юрьевича хороший вкус» Саша опомнился быстро, увидев напряженную улыбку Зилант, и быстро ретировался в поисках Михаила Юрьевича, ведь не хотел начинать торжество без него, но бывший столица неприлично опаздывал уже на несколько минут. Саша злился, Саша переживал, Саша был в смятении. Он нервно одернул свой фрак, отмечая, что города, стоя в другой части помещения, уже оживленно шушукались о чем-то, указывая пальцами на одного из приближенных к царской семье. Александр почти решился направился к ним, чтобы лично смерить бестактных подчиненных раздраженным взглядом, но из арки вышел он. Михаил шел медленно, держал спину ровно, и совершенно по-особенному смотрел на него — на Сашу Романова. Вовремя зазвучал оркестр, давая первый вальс, и… Миша подошел именно к нему. Для Саши мгновение тянулось, будто собиралось вылиться в причудливую форму. Чужая рука легко оказалась прям перед лицом столицы, а губы первопрестольной теперь вытянулись в ухмылку. — И как все-таки танцует ненаглядная столица Империи? — он приблизился, вызывая табуны мурашек по бледной коже Александра. — покажете? — Оттоптаю вам ноги, Михаил Юрьевич, — он стыдливо потупил взгляд, но руку принял, укладывая её в свою. От вечерней прохлады в помещении не осталось и следа.

***

Камалия смотрела и взгляда отвести уже не могла. Москва кружил в танце Александра, что неловко переваливался с ноги на ногу, грозясь снести все, что неудачно стояло рядом с ним. Сашу танцам не учили, его заставляли изучать политику, этикет, историю, но никак не то, как кружиться в нежном вальсе. Но Миша, на искреннее удивление Камалии, которую он часто критиковал без особой причины, не злился, даже наоборот, улыбался так, будто Романов своим неправильным положением рук попал ему в самую душу. Да вот только не в руках было дело, и Казань это понимала, а в самой столице. Саша просто был, и Саша просто радовал Московского своим бытием, и Казани давно пора было это признать. — «Мы ведь, Романов, похожи, » — мысленно обратилась к столице Камалия, не в силах отвести взгляд от кружащихся в танце мужчин. — «надеюсь, ты будешь счастлив с ним больше, чем я» Признать ей собственную череду поражений, и уйти с гордостью, было невероятно сложно, но необходимо так же, как сделать глоток свежего воздуха. Наваждение её покинуло так же быстро, как пришло, и Камалия, настойчиво помотав головой, направилась через толпу к выходу на балкон. Оборачиваться и глядеть на прошлое она не должна была, но не смогла отказать себе в последнем, самом коротком, взгляде, перед тем, как покинуть помещение. И как и ожидалось, её уход ознаменовался феерически, ведь Камалия столкнулась взглядом с Мишей, и тяжко выдохнув, улыбнулась. Она прощала теперь окончательно, и больше не пыталась найти в нем злобу. Москва ушел, стоило ей только попросить, и в этом не было её вины. Из этого зала она вышла уже совсем другой, ведь мир вокруг неё давно поменялся. И все-таки не стоило держаться за ту реальность, которая, как век, канула в леты. За своей спиной она услышала шаги, а после спешного касания к своему плечу, прозвучал уверенный голос Святослава. — С вами все в порядке, Камалия Махмудовна? Сердце пропустило удар.