Бог бережет дураков и пьяниц

Челябинск всегда, всю свою взрослую жизнь, думал, что быть родителем достаточно легко. Ну вот, что нужно ребенку? Накормил хорошенько, напоил, по головке погладил и пусть бежит играет. По крайней мере так в детстве и жил сам Юра, и воспитывал своих прошлых детей. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не резалось. Но потом у него появилась Снежинск, и наверное Юра впервые серьезно пожалел о том, что он не может умереть. Потому что маленькая катастрофа забирала столько сил, что единственное, что хотелось к вечеру — залезть в петлю. Все его дети до этого были очень спокойными, он бы даже сказал пассивными. Наверное, потому что с детства страдали от проблем с экологией, и рождались уже с хронической усталостью. Поэтому просто пустить её воспитание на самотек, и позволить ей вырасти в женскую копию Магнитогорска, нельзя было. Если прошлых не вышедших детей он мог оправдать, как «первый блин комом, и второй, и третий, и четвертый…», то тут было бы уже как-то слишком. Слишком даже для Юрия Татищева. Так что стоило ему осознать, что теперь бешеная, во всех смыслах этого слова, малышка — его ответственность, как Юра, хоть и внутренне кричащий от боли, но смирился с обязательствами. Главной целью десятилетия теперь стало заменить этой девочке маму, которой у нее явно не предвидится, бабушку и всех возможных родственников вместе взятых. «Не быть слишком строгим» — говорил себе Юра, разбирая беспорядок, устроенный ребенком накануне Нового года, из-за резкого приступа игривости, и за час до того, как у неё поднялась температура. Болезни девочки это вообще отдельная тема, что-то из разряда оживших Юриных кошмаров. «Не кричать» — повторял он несколько раз в голове, когда Татищева который раз возвращалась с улицы с фингалом на пол лица. Как оказалось самое страшное в жизни любого родителя это, когда у ребенка не только гиперактивность, но и обостренное чувство справедливости. Поэтому любой соседский спор местной девочки с мальчиком оканчивался по велению сильного кулака Кати, несущего феминизм и всемирное правосудие. Со временем от фамилии Татищев дергались не только местные бабушки, но и сильно драчливые детки. Первые не уважали старшего Татищева, вторых же дергало от младшей. «Не истерить» — говорил ему внутренний голос на манер Екатеринбурга, когда Катя возвращалась домой с двойкой по математике. Как у дочери Челябинска вообще не ладится с математикой? С Математикой! У Юриной дочки! Околесица. Он и объяснять пытался, и репетиторов нанимал, и книжки ей покупал — все без толку. Поэтому оставалось лишь хмуро глядеть в розовый дневник, и сдерживать в себе порыв сказать что-то эдакое, что обязательно вызовет океаны горьких слез. В общем и целом, так Юра и медленно перегорел, поэтому когда они с Катей и её миллионом сумок приехали в Екатеринбург, то он только тогда смог наконец-то выдохнуть. А потом вдохнуть, и уже полной грудью, так как девочка была под полными присмотром дяди Кости. Дядя Костя впрочем и против такой ответственности не был. С маленькой проказницей, как он её и называл, они общий язык нашли практически сразу. И вот Костя уже ходил за руку с черноволосой девочкой, гордо показывая ей все достопримечательности своего города. А Юра шел позади, и пытался побороть странное чувство нежности в груди. А они бы сошли за полную семью? Возможно бы и да. Костя бы готовил Кате завтраки, собирал бы ей красивую еду с собой в школу, на что не был способен Юра, из-за чего даже иногда комплексовал, Костя передавал бы ей действительно важные жизненные уроки, а не то как правильно построить танк. Зачем вообще девочке связанной с Росатомом строение танка? Юра пока не придумал, но однажды точно решит этот вопрос в своей голове, а пока продолжит объяснять девочке замудренные чертежи. Она то и не против, но видно как она устает от этих многотомников учебной литературы. Екатеринбург со своими детьми так бы не поступал. Костя вообще хорошим родителем был бы, и это общепринятая истина. Да и превзойти Татищева в воспитании детей не так уж и сложно, как минимум легче, чем сделать проект термоядерной бомбы в семь лет. И в этом плане Челябинск иногда поражается насколько сильно дети могут превосходить своих родителей, и малышка Снежинск показывает это на собственном примере. Пока дети в её возрасте приносят родителям пятерки, она пятый по счету проект будущей атомной бомбы. Юра тогда на чертеж смотрит с нескрываемой гордостью, взлохмачивает такие же как у него волосы, и ведет девочку в кафе-мороженое на следующий день. До этого, конечно, проверяет расчеты и находит не одну ошибку в математических вычислениях, но лишь тихонько исправляет, дабы не расстраивать Снежинск. Костя бы за такой перфоманс точно бы его отругал. Ребенку ошибки нужно показывать, а не тихо переделывать за него, но Юра не может смотреть на то как Снежинск расстраивается каждый раз, когда ошибается в чем-то. Неумение правильно реагировать на ошибки это у нее от отца. Юра собственного наплыва нежности не выдерживает, и подходит к Косте и Кате со спины. Он кладет руки на плечи обоих, и наклоняется поцеловать Снежинск в щеку, та в ответ удивленно распахивает глаза. — Снежинка, ты ведь знаешь, что я тебя люблю? — он смотрит в глаза повеселевшей девочке, и поворачивается на Костю, пока тот, кажется, почему-то выжидает. Юра придвигается и к нему ближе, в привычном жесте кладет голову на его плечо, и пока у Кости почти незаметно расширяются глаза, так же как у Кати минутой ранее, он трется щекой об мягкую ткань его водолазки. — А тебе спасибо. — в мыслях напряженно думает — «ебать, вот это только что по-гейски было» Снежинск, кажется очень даже довольная такой милой картиной, задумчиво обратилась к Екатеринбургу: — Костя, а ты нас любишь? — её взгляд, выученный благодаря котенку из Шрека, растрогал был кого угодно, и Катюша конечно же тоже не устоял, поэтому он наклонился к девочке, поцеловал её в лоб и произнес: — А как иначе, Снежик? — желтоватые глаза посмотрели прямо на Юру, пробирая его до самой души, на что тот съежился — люблю. Вообще, если так подумать, то Татищев считал Костю идеальным отцом. Таким, ради которого он засунет куда подальше свои убеждения, потому что понимает, что его малышке явно нужна вторая крепкая рука. Заботливая, которая объяснит медленно, обнимет и поймет девочку в любой ситуации, просто потому что может показать эмоции. Юра себе такого позволить не мог, вот и позволял Косте. Он соврет, если скажет, что ему противно все это внимание со стороны Кости. Да нет, конечно, он милый, детей любит, щедрый, как он может быть противен? Тот самый сын маминой подруги, которого всем сватают в мужья. «Говорю, как женщина выбирающая себе хахаля в девятнадцатом веке» — он на такие мысли всегда недовольно мотал головой, отмахиваясь от них, как от навязчивых мух, и мысленно давал себе пощечину — «прекращай, Юра» Вообще, если Костя перейдет черту, то Юра терпеть не будет, он конечно же как возьмет и… «А что и то собственно? Ударю? Нет, совесть не даст. Накричу? Ну да, конечно, а потом буду еще век жалеть» «Остановимся просто на том, что этого не случится. Катька нормальный» Из стадии осознания он каждый раз возвращался в отрицание. И кто интересно так глупо закольцевал эту программу? Когда Юра подошел к Кате с другой руки, он взял её маленькую ладошку в свою, и тоже начал слушать спокойный голос Кости. Снежинск была впервые в этом городе, и поэтому Екатеринбург рассказывал о нем с нескрываемой любовью и трепетом, искренне желая дочке Юры передать все события связанные с этим до боли родным местом. Он иногда останавливался, и рассказывал уже их личные истории, а не общие исторические, которые о всяких личностях известных, да о домах старинных. Их собственные истории были наполнены для Юры счастливой грустью, и радостью, что даже спустя столько лет боли они сохранили их теплые отношения. Татищев вообще в этом городе таким сентиментальным становился, что узнают мужики на заводе — точно засмеют. Они уже подошли к старому кафе, что стояло здесь не первое десятилетие. Хозяева местного заведения имели семейную династию рестораторов, и любовно следили за этим местом, ухаживая за ним, как за драгоценной вазой. Костя сюда ходить поэтому и обожал. Место было под стать его характеру: аккуратное, на чьем фасаде было незримо высечено то, на какой любви это место держится все годы. Татищевых он отвел, конечно же, в это место. Юра здесь был и раньше, но всего один раз и тот под алкоголем после удачного новогоднего корпоратива. Ничего тогда он конечно не запомнил, кроме великолепия местных туалетов. Когда все сели, а Снежинск была увлечена любезно принесенной раскраской, Юра позволил себе подняться из-за стола, и пойти искать курилку. Увлеченный изучением нового места, он совсем не заметил, что Костя пошел за ним. Тот тихо двигался по пятам, почти воровато скрываясь в приглушенном свете ламп, и поэтому Татищев обратил на него внимание только тогда, когда они оба вышли на холодную улицу. — Курить? — Курить, — на выдохе ответил Челябинск, и потянулся в карман за цветастой зажигалкой. — Юра, — он строго потянул его имя, но тот уже зная, что будет дальше, перебил. — Я знаю, не брошу. — Не об этом я, — Костя помотал головой, нахмурился, и устало подвинулся к нему поближе, глядя на то как Юра дрожит от вечернего уральского ветра. — спасибо вам, вы с Катей подарили мне еще один счастливый день. Окружающая тишина давила на барабанные перепонки. Район в котором они сейчас находились был тихим, почти спальным, поэтому машины тут ездили редко. А ведь так хотелось услышать хотя бы негромкие гудки проезжающих легковушек, лишь бы сделать вид, что эта фраза затерялась в инородных звуках. — Пожалуйста, Катюш, — Юра говорит слишком судорожно, ведь ловит взгляд глаз Кости, и из-за этого слишком резко втягивает дым в легкие, а после судорожно начинает кашлять, втягивая холодный воздух. Когда спазм прекращается, Юра интуитивно поднимает взгляд на небо, и случайно вглядываясь в звезды, не обдумав произносит фразу. — на твои глаза похожи, — он смотрит на Костю снизу вверх, потому что сам сползает по стене вниз, и только глядит на трогательные хрусталики напротив. Не выдержав давление, он упирается головой в его предплечье, и смеется, хватаясь пальцами за бежевое затертое пальто. Юра ненавязчиво протискивает ладошки Ураловому под теплую ткань, и обвивает своими замерзшими руками крепкую талию Кости, пока тот от аккуратных касаний заметно напрягает торс. — я только рад. Внутри горьким страхом по-обыкновению бьется непонимание собственных действий, но сейчас Юра просто хочет позволить себе делать, что душа велит. В этом ведь нет ничего плохого?

Экстра!

На дворе уже давно стояло двадцать девятое декабря, практически канун нового года. За окном весь день носилась местная детвора, счастливая от наступления зимних каникул. Их сверху заваливал метровый слой снега, но дети уперто продолжали торчать на улице. Суровые Уральские дети поражали своей стойкостью, потому что лично Юра мерз только от одного взгляда на них. Малышка Снежинск же укутанная в теплое одеяло, и одетая в колючий желтый шерстяной свитер, любезно одолженный дядей Костей, на улицу выйти не могла, из-за собственного пошатанного здоровья. Она лежала на кровати в квартире Уралового, мерно посапывая, и обнимая того за руку. — Уснула, — гость тяжело выдохнул, рассуждая вслух, и свободной рукой погладил непутевого ребенка по волосам, а после по велению интуиции обернулся назад. Юра, его гость, стоял у порога комнаты, обеспокоенно глядя на собственную дочь, что второй день мучилась от высокой температуры. Они приехали на праздники к Косте, и попали ну очень неудачно, потому что Снежок слегла практически сразу после самолета. Сердце обливалось кровью, когда он видел такую ослабевшую кровинушку, из-за ситуации в её городе. Там на комбинате какая-то авария произошла, и малышка Катя теперь чувствовала её всем своим маленьким детским организмом. Юра лишь сбегал обзвонить всех Снежинских знакомых, наорал на каждого по очереди, и вернулся назад к ребенку. Костя еще раз убедился, положив ладонь на лоб, что жар начал спадать, и аккуратно встал с кровати, надеясь не потревожить ребенка. Девочка поежилась, перевернулась на другой бок, и снова провалилась в свой лихорадочный сон. Они с Юрой переглянулись, и не сговариваясь вслух, прошли на балкон, где тот дрожащими от стресса руками попытался достать сигарету из потрепанной пачки. Попытка была неудачной, потому что она чуть не выпала из тонких пальцев. Костя не выдержав, повернулся к Татищеву, и крепко обнял его, прижимая к себе. Юра беспокоился от этой болезни Снежинска даже больше, чем вообще стоило, но оно и понятно — любимая дочка все-таки. Уралов поморщился, подбирая слова, и перебирая ладошкой темные жесткие волосы. — Не переживай так сильно. Юр, все будет хорошо. Я рядом, я помогу, — Татищев уткнулся носом в его кофту, и повторил про себя. «Я рядом»