Ещё не время.

За окном шёл дождь. Цветы сакуры, истерзанные беспощадными каплями и потоками безжалостного ветра, опустились на землю и теперь выстелали дорогу, окрашивая её в уродливый, грязно-розовый цвет. Ничего не обычного – Йокогаме сегодня нездоровится. — Как тебе последние страницы? — мягкий голос звучит едва различимо, но всё же вырывает слушателя из потока мыслей, как из-под толщи воды, — Я постарался учесть некоторые твои комментарии. По крайней мере те, что не были похожи на недовольства обыкновенного скептика. Слушатель поднял на говорящего пронзительный взгляд. Его тонкие брови изогнулись, а лицо исказила пренебрежительная улыбка. Ответом ему стал лишь тёплый, удивительно мягкий смешок. — Я не был бы скептиком, не будь твои детективы так очевидны. — Как знать, как знать, — осторожно прервал его собеседник, — Возможно тебе просто не хочется, чтобы я наконец закончил это произведение.

***

У него, кажется, сломан нос. И, вдобавок ко всему, выбита коленная чашечка. Синяки, что россыпью окрасили бледную кожу, можно было более не считать – невольно собьёшься. С раздробленной губы стекала струйка крови. Она же скатилась на некогда белоснежный воротник багровыми каплями. Муситаро невольно усмехнулся, однако усмешка получилась настолько жалкой, что он поспешил сжать губы в тонкую полосу, лишь бы не осознавать собственную беспомощность. Серые стены неприятно давили. Огури успел заметить на них несколько уродливых вмятен, явно оставленных после очередного «подопытного». Очередного. Муситаро тоже придётся стать «очередным»? Сжаться внутри и снаружи, дабы занимать как можно меньше места, уткнуться лицом в грязный пол, залитый его собственной кровью и наконец заткнуться, более не выдвигая никаких требований? Судя по всему, именно это ему и предстояло, а значит кичиться своим «абсолютно-восхитительно-прекрасным» положением больше не было смысла. Он устал. Как же он устал пытаться выбраться из переплетения чужих судеб. — Ты так и не ответил, — прозвучал знакомый голос откуда-то со стороны. Огури попытался поднять голову, чтобы кинуть в ту сторону беззлобную насмешку, привычную колкость, хотя бы короткий взгляд некогда горделивых глаз, однако ничего не вышло. С губы скатилась ещё одна яркая капля, оглушая заключённого ударом о пол. Сколько ещё подобных звуков ему предстоит услышать, прежде чем он наконец уйдёт на покой? — И не думай об этом, — вновь напомнил о себе собеседник, продолжая свой монолог, однако его голос обрёл суровые нотки, — Ещё не время. — Когда?.. — прохрипел Муситаро, кое-как поднимая голову, чтобы вновь наткнуться на затёкшее чернилами лицо, — Когда... — Не сейчас, — смягчился человек, каким-то образом оказавшийся так непозволительно близко, — И ещё не скоро. — Проклятье... — огрызнулся брюнет, силясь нахмурить брови. На его щеку, окрашенную фиолетово-жёлтым от какого-то особенно сильного удара неделю назад, легла тёмная рука. На пол упала ещё одна капля. В этот раз – одинокая слеза. — Мой дорогой... — всё так же мягко. Интересно, он вообще умеет быть с ним жестоким? Муситаро ожидал оскорблений. Агрессии. Возможно побоев. Но всё это было лишь его фантазией, надеждой на наказание, которое он заслужил. Он убийца. Он убил. Убил человека, которым дорожил больше всего, того, кого, пожалуй, никогда и не презирал. Того, кого он... — Посмотри на меня, — вновь тот же тон. Тёплый, не приказной, но умоляющий. Чернильная рука аккуратно ведёт чуть ниже, опускается на скулу и обжигает своим холодом. Вероятно, настолько ледяные руки могут быть лишь у мёртвых, но пусть. Огури готов сгореть дотла в этом потустороннем пламени, — Прошу, посмотри. — Нет... — шепчет Муситаро, силясь не закричать от отчаяния, захлестнувшего его, — Нет, нет, нет... Не заставляй меня. Ты... Твоё лицо. — Не помнишь? — виновато произносит собеседник и на пол скатывается ещё одна слеза. Какого черта она плачет? Мёртвому эти слёзы не помогут, — Не помнишь. — Не помню, — шепчет Огури, слабо качая головой. Его мышцы затекли, запястья стёрлись в кровь от металических стяжек. Ему невероятно больно, но он лишь сильнее сжимает губы, пытаясь сдержать рыданья, — Я не помню тебя... Почему? Почему я не помню? Я читал, я так много читал об этом. Я даже наткнулся на какой-то роман и прочитал его от корки до корки лишь бы понять, но ничего... Почему? Ответь мне, почему я не могу вспомнить твоего лица? — Боишься, — мягко отвечает ему голос и ладонь осторожно перетекает на шею, оглаживая следы от чужих рук. Муситаро готов поклясться, что если бы сидящий напротив мог нахмуриться – он бы неприменно это сделал, — Боишься вспомнить. — Но я хочу, — пытается протестовать брюнет, вновь сдвигая тонкие брови к переносице и прикрывая глаза. Тёмные ладони блуждают по его телу, пачка собой рубашку и костюм, но Огури нет до этого никакого дела. Пока эти ледяные касания способны унять его боль, пока этот – некогда – человек находится рядом – Муситаро готов стерпеть всё. И садистские выходки надзирателей, и едкий смех Гоголя, упивающегося его страданиями, и надменную ухмылку Достоевского, впивающуюся в память. — Придёт время и ты вспомнишь, — покровительственным тоном произносит собеседник и брюнет не может не усмехнуться в ответ. Опять ему указывают на дорогу жизни, сколько бы он не пытался свернуть в другую сторону, — Вспомнишь и моё лицо, и моё настоящее имя. — Ёкомидзо, прошу, — наконец обращается к нему Муситаро, силясь раскрыть глаза, — Только не уходи, прошу, не оставляй меня. — Придёт время – и мы будем вместе, а пока... — обжигающе-ледяные губы мягко касаются его лба и по щеке скатывается ещё одна, последняя, слеза, — ... Живи. А когда мы вновь встретимся – дай мне ответ, что ты всё же думаешь о тех последних страницах. Силуэт растворяется. Огури вновь остаётся наедине, оглушённый шагами в коридоре и звонким стеканием крови. Придёт время, значит? — Придёт время... — непроизвольно бормочет Муситаро, наконец распахивая глаза, — ... И ты мне за всё ответишь, Масаси Ёкомидзо. За всё, слышишь? Чёртов романист. Жгуты падают на пол. На лице расцветает кривоватая улыбка. Это будет идеальное преступление.