Each forbidden fruit has a price

— Как далеко от тебя я бы ни находился, мой запах продолжит оставаться на твоём теле и каждый дюйм твоей кожи будет чувствовать следы от моих прикосновений. Мой голос отпечатается в глубине твоего сознания. Это лишь значит, что я всегда нахожусь рядом. — Пробирающий до мозга костей и в то же время чарующий шёпот, невидимой зубастой хваткой, смыкался на быстро-колотящимся сердце, крепко, но бережно, чтобы не раздавить ненароком… чтобы трепещущая мышца оставалась целой, перед тем, как её полностью поглотят. — Наш договор в силе до тех пор, пока ты сам не решишь его разорвать, моя маленькая, храбрая птичка. До этого момента тебе не избавиться от меня. Я есть и останусь твоим личным монстром, чудовищным Бугименом, что прогоняет от своего птенца страшные кошмары. Это моё тебе слово. А ты знаешь, что я всегда держу свои обещания, mi pajarito. Кажется, Доджер пропустил тот самый переходный момент, когда обволакивающий, плотоядный шёпот из его сна перешёл в явь. Возможно, он окончательно проснулся на словах mi pajarito, сопровождаемых настойчивыми, слегка обветренными губами, что будто бы запечатывали на его собственных губах ту самую клятву из сновидения. — Знаешь, Буги, меня начинает слегка напрягать твоя варварская привычка без спроса залезать ко мне в постель по утрам, — с деланным недовольством сонно пробурчал Ди прямо в, колючий от щетины, поцелуй. — Хм-м, раньше ты не жаловался на мои методы тебя будить, птен-чик, — заметил Смерть и с каким-то садистским удовольствием добавил: — Может, только в тот раз, когда я стянул тебя с кровати, схватив за пятки. Это было лишней тратой сил с моей стороны, и много громкой, напускной истерики с твоей. — Очень даже справедливая истерика была, — яро возразил Доджер. — И даже тогда ты не бубнил мне под ухо всякие... странные вещи. По какой-то причине, в сознании Ди крепло убеждение, что слова, сказанные призрачным шёпотом, не были сновидением вовсе, что он слышал их взаправду. Но, заданный Смертью вопрос, снова заставил его сомневаться. — Опять снились кошмары, pajarito? — Кошмары? — слегка запнувшись переспросил Ди, сбитый с мысли легкими укусами подбородка, точёной линии челюсти, утыканного пирсингом ушка… — Смерть умел искусно прикидываться глухим гранитным булыжником, если желал уйти от какой-либо темы или перенаправить её так, как выгодно ему самому. — Кошмары. Да-а, ещё как снились… лютые, кровожадные… — Доджер пытался изобразить мрачный замогильный голос, которым рассказывают страшные байки ночью у костра, но вместо этого издал полу-стон полу-шипение, когда нежная кожа шеи заполыхала от очередной, оставленной наёмником, отметины, — из того рода отметин, что будут переливаться всеми оттенками лилового как минимум трое суток, а может и больше. — И главным кошмаром в моём собственном кошмаре был ты, Буги! Даже в царстве Морфея ты виртуоз запугивать до коричневых простыней, скажу я тебе. И это нихуя не комплимент. — Мне очень приятно, что я занимаю так много места в твоём… разуме, — самодовольно пророкотал Смерть — гордый носитель десятков, придуманных Доджером, прозвищ, главным из которых был и останется «непрошибаемый утёс». — Сказал же, это не комплимент, говнюк, — проворчал он, когда мужчина хохотнул прямо в пульсирующий жаром засос, вызвав тем самым ещё и дрожь от щекотки. — И как же я пугал тебя в твоём… сне? — С неподдельным интересом спросил Смерть, спускаясь губами всё ниже: по острому кадыку, что судорожно дёрнулся от почти невесомой ласки, ключицам… Особенное внимание получила грудь, а точнее, давно затянувшийся шрам от пули, про который невозможно забыть, особенно, когда живое напоминание о его появлении, в лице самого Бугимена, каждый раз ласкало маленький розовый кратер так, словно тот был какой-то сакральной реликвией. Ди всё ещё не мог привыкнуть к такому, немного пугающему, вниманию, но неохотно ловил себя на том, что каждый раз предвкушал снова и снова ощутить жёсткие требовательные губы у самого его… — Сердце! — простонал Доджер, когда горячий язык прижался к шероховатому углублению, а после неторопливо обвёл неровные края маленького ореола самым кончиком. — Ты, дикарь неотёсанный, хотел во сне сожрать моё несчастное сердечко! Облизывался на него, как Койот на пернатую жопку Дорожного бегуна из Луни Тюнз… Ещё и нашёптывал что-то… ах-х… какую-то оккультную абракадабру… — Как интересно, но не могу сказать, что страшно. Пока что я не сильно впечатлён, — с ноткой вызова заявил Смерть, оставив на шраме ещё один короткий поцелуй. Ди чувствовал разгорячённой кожей, как губы Смерти растянулись в лёгкой улыбке. Поцелуи пошли дальше, вниз по напряжённому прессу и ещё ниже. Доджер ощущал, как каждый чёртов волосок, образующий тонкую, аккуратную дорожку от пупка до лобка, буквально тянулся вверх, к жёсткой колючей бородке, словно их магнитило друг к другу статическим электричеством. — Расскажи мне, pajarito, что за абракадабру ты услышал. — Смерть продолжал допытываться и даже прекратил ласки, замерев в ожидании ответа. «Всё таки абракадабра мне, походу, реально приснилась», — и Ди ни как не мог понять, чувствует ли он из-за этого облегчение или наоборот... разочарование. — Откуда мне знать, что за колдунство ты мне там втирал. И кто вообще помнит глючные образы ещё и в подробностях, без разницы, сон это или бредовый амфетаминовый трип? — небрежно отмахнулся Ди. Смерть ничего не сказал. Но можно было почувствовать его тихое недовольство, витающее в потяжелевшем воздухе. Шутки, в которых фигурировали наркотики, наёмник почему-то не одобрял, а иногда мог воспринять и очень остро. Утро было ранним. Смерть беспристрастно поднимал Доджера ещё до того, как блондинистая макушка солнца начнёт показываться над кронами деревьев, и сейчас в спальне света было недостаточно, чтобы юноша мог как следует разглядеть черты хищного и в тоже время очень завораживающего смуглого лица, покрытого пугающими татуировками. Ди потянулся пальцами вперёд, к тонким и таким приятным на ощупь губам. Он слегка надавил на них указательным пальцем, чувствуя остроту зубов под подушечкой. — Не хмурься, Бу, всего лишь тупая шутка. — Ди шумно айкнул, когда его палец, ожидаемо, прикусили, бережно, но достаточно крепко в наказание, и чтобы дать понять, что сейчас-то он точно не спит. — Вспомнил! Кажется, великий и ужасный Буги-сердцеед накладывал на меня какое-то кулинарное заклинание, чтобы хавалось вкуснее… И абракадабра была вроде как на непонятном мне языке. Может даже ацтекском… — слукавил он, с удовольствием вслушиваясь в тихий грудной смешок, приятной дрожью резонирующий по всему телу. Пора было кончать с дурацкими допросами и переходить к более интересными вещами… пока ещё есть время... пока они снова не двинулись в путь. — Все, большой, голодный парень, никакого больше пожирания моих… ауч, органов! — Ди нервно хихикнул, пытаясь вытащить палец из игривой хватки. — Ты накладываешь табу на все органы, мой мальчик? — усмехнулся Смерть, нехотя отпустив своё лакомство на свободу… на какое-то время. — Поправочка. Некоторые части тела можешь уминать с аппетитом за обе щеки. — На этих словах юноша расплылся в широкой улыбке и по-королевски развалился на подушках, со всей ему присущей наглостью, притянув любовника за жесткую бороду к себе за поцелуем. — В твоём безграничном арсенале талантов найдётся пара-тройка грязных словечек по ацтекски? Ну так, мало ли. — Не одобряю привычку разговаривать с набитым ртом, ещё и на науатле, no tepitsin tototl. Острые зубы опасно сверкнули во мраке, в предвкушении отведать предоставленное им угощение. Может, когда-нибудь Бессмертный Ди будет поглощён этим мужчиной целиком. Возможно, настанет время, когда Доджер сам, добровольно ему это позволит…