Каждое преступление

      Я вижу купол и не могу понять, он лишён света или светел до слепоты, я не смогу распрямиться в нём или его радиус больше всего, что я видел.              Большое. Это переживание такое большое, что не вмещается ни в зрение, ни в мысль, ни в чувство. Оно такое большое, что не может быть похожим ни на что, что я уже когда-то испытал и переварил, и всё же я начинаю вспоминать              не кто я, а эту слепящую тьму и это переполняющее чувство пробуждения, равновеликое, должно быть, просветлению — но как мала я тогда была.              Ещё чувствуя это бескрайнее спокойствие нерождённого, я рву тонкую скорлупу яйца и вываливаюсь в ослепительный мир.              Спустя долгие минуты ко мне приходят зрение, память и чувство тела.              Свет вовсе не ярок, небо надо мной серо, а я по-прежнему жалок.              Добро пожаловать домой.              *       Затаившись под корнем, я вспоминаю, на чём закончилась моя прошлая жизнь:       Если тебе нужно сделать что-то невероятное, хотя бы перестань делать любые дела, ходи и молчи. Это я знаю давно, два с половиной века, хотя убедительно ору что ничего не могу поделать. Три недели я ходил и молчал. Постепенно ко мне возвращались и равновесие, спасение от дихотомий по горизонтали, и расслоение, средство от дихотомий по вертикали, и когда я стал вектором, появился и вход — только куда?       Как я не хотел входить, словами не передать, как я боялся, поймёт только травматик с фобией, но нет для меня искушения сильнее распахнутых врат.              И вот я здесь.              *       Вдыхая родной запах коры, земли, воды и лишайника, я пытался понять, как мне систематизировать свою память, если последние дни я вспоминал всё с самого начала, а сейчас вспоминал эти самые последние дни и что меня к ним привело.       С грустным уроборосьим смешком и для верности закусив хвост (блин, не отбросить бы его случайно), я начал с начала:              Я родилась в этом самом лесу, в улиточьей кладке под малиновым листом, в полдень, когда узкий луч из круглой дырочки, проеденной гусеницей, согрел яйцо. Надо мной был столб тёплого света, а вокруг только тень, белые холмы других яиц и чернота земли.              Едва вылупившись, я попала в руки маленького мальчика. Он сделал лодочку из бумаги, и пустил меня в плавание по ручью. Течением меня унесло далеко от дома, и пришлось начинать новую жизнь. О своём плавании, о синей, серой, чёрной воде, о ночи, о звёздах я никому и никогда не рассказывала, и всегда чувствовала в себе разрушительную двойственность между своей малостью и необъятностью мира, между своей слабостью и жаждой познать этот мир, и все другие миры.              Затем был сон, в нём из дверного проёма, где в реальности было зеркало, на меня смотрела змея и шипела: "Линька или сссмерть", и ни до, ни после я не испытывала такого ужаса как тогда.              А затем завитки мои стали длинны, стали кольцами, покрытыми чешуёй, а я стала змеёй, зашипела и поползла.              Я стала существом глубин, и узнала как сладко ползти в тайне тьмы в бесконечном танце изгибов и извивов, и хотя я умела слышать ветер, восторг перед полётами всегда был для меня уделом профанов. Тогда Вечный Лес стал частью моей сущности, а я — частью Леса.              А потом снова пришло время трансмутации — но не она сама. Мне снилось, что у меня появились крылья, я расправила их, поймала струю ветра и полетела, но начался ураган, он порвал мои крылья и я упала на землю. Когда я проснулась наяву, мир вокруг был тусклым, как перед линькой, но шкура моя прочно сидела на мне. Мне снилось, как холодной чёрной ночью изнутри меня выжигает красный огонь. Мне снилось, как, ползя по привычной болотной тропе, я начинаю тонуть, а погрузившись в болотную жижу — разлагаться. Мне стали ненавистны моя охота, моя добыча и моя нора, и наконец я вроде бы созрела для перерождения, но проплыв между гладью воды и туманом, на другой берег я выполз калекой.              Что-то во время трансмутации пошло не так, и вместо летучего огнедышащего змея получился крылатый чешуйчатый червяк, способный только кашлять искрами и едва не кувыркаясь планировать вниз. У меня не было ни желаний, ни путеводной звезды, но я был красным и ощущал себя красным, слишком ярким для такого бестолкового существа.              Когда я вылезал из пещеры, днём мне чудилась соколиная тень на траве, а ночью мерещился пустой и звонкий собачий лай. Когда я была Змеёй, Сокол был моим другом, а Чёрный пёс был моей главной добычей, моей первой любовью и непостижимой тайной, а теперь больше всего на свете я боялся, что меня — такого — найдут и всё поймут. И тогда я подумал: почему бы не податься в город?              Там, в городе, я поставил под сомнение основное алхимическое уравнение и преодолел расстояние от входа в нигредо до выхода из рубедо за один шаг. Когда в ночь Самайна большая Луна поднялась над домами, я увидел в черноте начала тайных троп, затем раскрылись затянутые мутной плёнкой порталы в другие миры, и наконец передо мной задрожал ясный, прямой и нехоженый путь Серебра.       На пути Серебра открываются все мыслимые возможности: как получать Магистериум, как ходить по тайным тропам, как открывать порталы, как научить крылья летать. Но чтобы рассмотреть в деталях, запомнить, запастись знанием, нужно сойти с гладкого и прямого пути Серебра. Проползая мимо очередной мечты, я говорил себе: "И это возможно", и полз дальше.       У конца серебряной ленты — у надира безвременья — посреди пустоты — я вынужден был остановиться. Говорят, три вещи способны дать власть над пространством и временем: тайные тропы, порталы и драконьи крылья. Я нашёл четвёртый способ — я сам — и вышел с другой стороны, оставляя за собой серебряный след.              Так я обрёл крылья, а с ними и власть над перемещениями между мирами, но окончательно потерял Лес. Я не смог в него вернуться — долетел до кромки и повернул обратно, не добравшись даже до своей норы. Почему? Я так и не смог объяснить себе тогда, и хуже, я не стал искать ответа.              Я долго и нелепо учился летать по-настоящему, но учился я этому уже в другом мире, и освоив полёт и поиск порталов, я начал жить изо всех сил. Каждый день был тайной, каждый новый мир был смыслом, каждый мой полёт был песнью песней во славу жизни.              А затем я обрел Дар и Огонь. С огнём во мне пробудился дар демиурга, и теперь я сам был носителем бесконечного количества нарождающихся смыслов, и всё что я делал, было симфонией любви, силы и счастья. То, о чём улиточка не смела даже мечтать, было моим… было мной.              Однажды я нарушил технику безопасности и ушёл в портал, создавая мир, и вместо полноценного появления в новом мире я шестнадцать унылых лет был заперт в голове у никчёмной девочки, у которой не было ничего.       А потом её забросило в иной мир, и она пошла по пути, и шла прямо, никуда не сворачивая, и смогла выпустить меня из своей головы, и подойдя к самой Бездне, выбрала её, и мне пришлось лететь с ней, потому что это был единственный правильный выбор.       Без меня она бы никогда не смогла — даже у вундеркиндов есть свои ограничения — но там, на другом краю Бездны, она получила дар демиурга, а я — а я помог хорошему человеку и стал свободен.       Мы создавали один мир на двоих за одну ночь, она училась, сидя в центре моих колец, а я её учил — а потом я снова ушёл навсегда, желая уйти и желая остаться — в её воспоминаниях — кем-то всезнающим и могущественным.              И на полвека вроде бы всё стало как прежде, а потом всё пошло не так.       Цепь миров была остроумной задумкой. Замкнутый “браслет” из пяти миров, тесно связанных друг с другом по цепочке, которые бы суммарно давали “тень” — междумирье или шестой мир. Шестой элемент должен сформироваться сам, на основе и в строгой связи с пятью остальными. Каждый из пяти остальных, каждая связь между пятью остальными, продуманы до мельчайших деталей, в том-то и весь фокус: начальные условия пяти миров заданы так строго, что для того, чтобы был сформирован шестой, моего творчества уже не требовалось. Я должен стать призмой, вычислительной машиной, и просто подождать.              Вместо этого я очутился в полной темноте и пять лет сидел в ничто.       Время без изменений, пространство без изменений, полная тишина.       Когда-то я совсем не мог выносить ожидание и неопределённость, я начинал сходить с ума, теряя все накопленные десятилетиями способы самоконтроля. Так было и в этот раз, и то, что осталось после этого гниения в болоте ужаса и отчаяния, и стало мной.              А затем я вдруг оказался в том же мире, в котором жил придумывая систему миров — и помимо того что за это время там случился апокалипсис, я превратился в, кхм, человека. Это такое же бессмысленное существо как улитка, только немного посимпатичнее. Для других людей, не для улиток. Два с половиной века растить ядовитые зубы, прочную чешую, крылья и огонь, совершенствовать дар демиурга, и всё это враз потерять… Не в силах смириться с унизительным положением, я продолжал искать выход, и вспоминал, что было перед моим провалом во тьму.       Сначала я думал, что я недооценил сложность задачи, и в миротворчестве излил свою демиуржью сущность, оставшись простым смертным. Создавая новый мир, демиург создаёт его из части себя, восстановимую часть — но кажется, чтобы создать шестой мир, нужно было задействовать огромную часть меня, всего меня.              А затем, совсем уже на краю гибели вместе со всем этим миром, я вспомнил последний кусок:       Шестой мир должен был соответствовать бесчисленному количеству правил, но я дошёл до конца, я вычислил, весь я для этого не понадобился.       Я выяснил, что всем этим правилам вполне соответствует тот мир, в котором я и придумывал систему миров. Это неудивительно, продуманные миры обычно рифмуются с тем местом, где живёт демиург, пять моих миров отстояли от этого мира на равном расстоянии. И, не соображая что я делаю, в предельном опьянении вычислительного оргазма, я попытался включить этот мир в систему созданных мною. И включил.       Кончившись на этом как маг и демиург и каким-то чудом сохранившись как личность где-то между всеми шестью мирами.       Теперь я был владельцем этого мира, и при этом не имел никакой власти над ним — ну, почти никакой. Ради эксперимента я изменил своим правилам невмешательства, и решил, что открывать порталы, кроме магов большой личной силы, сможет тот, кто сумеет пробиться с запросом лично ко мне и докажет, что он достоин стать хранителем.       И с помощью друзей я открыл портал, я спас своих друзей, сделав их хранителями порталов — и, конечно же, я спас себя. Себя. Я спасся.              Но оказавшись всё таким же жалким, зато в безопасности, я не стал счастливей. За почти год притворства и пустоты мне осточертели мною же созданные миры, мною же названные друзья, все мои планы и я сам. Надо было уходить, я изнемогал от желания разорвать все связи и уйти туда, где мне ничего не напоминает обо мне, но я не мог придумать ни повод, ни способ.       Когда кристалл был разбит, ненадолго открылись и стали видимыми множество порталов по всей системе миров, и я прыгнул в первый же из них, не раздумывая.              Смешно, но это оказалось какое-то из отражений того мира, в котором я однажды провёл унылые шестнадцать лет.              Мир умирал, меня отказывались из него выпускать, а заодно я с каждым днём познавал новые грани унижения, потому что тот кто меня поймал оказался сильнее меня. Нет, конечно она в сто раз слабее того, прежнего меня, но тот кем я стал по сравнению с обычным человеком был невзъебенно крут, а по сравнению с ней — немощен и жалок.       И наконец мне сказали вслух то, что надо было бы сказать давно — может быть очень давно — я не охуенный.       Я не заметил как из идущего вверх я стал летящим ровно и затем превратился в падающего вниз. Тогда я сказал себе — я никогда не соглашусь быть меньшим чем я есть       и каким-то чудом я смог выбраться с того дна, на котором я оказался, я смог трансмутировать, я смог, я смог, я снова почувствовал что я — сила, и мир вокруг ненадолго просветлел. Я научился становиться ветром и огнём, и стал больше чем человек — но дар демиурга ко мне так и не вернулся, а я не заметил, как снова согласился на меньшее.       Горечью, плесенью, нефтью втекало между золотистых будней сознание, что нихрена у меня не наладилось, и нихрена не наладилось у Ann. Просто её мир и я перестали умирать. Я вёл себя как алкоголик, обещающий бросить пить — я обещал себе, обещал Ann (и обманывал себя и её) — что я найду способ вернуться к друзьям и хотя бы сказать что со мной всё в порядке, я жив и просто мудак; и что я найду способ вернуться в Лес и посмотреть в него, и понять, кто же из нас больше, он или я.       И так бы могло быть годами и столетиями, но полгода назад стало ещё хуже.              — Бля, пустите! — слышу я посреди обычных дел скучающий голос, и в нигде, внутри, вижу чей-то взгляд, и понимаю что ко мне пробился кто-то из той системы миров, где я всех бросил, кто-то ещё нашёл способ стать хранителем порталов.       Меня затапливает травматическим ужасом, я даю права и тут же рву контакт, но поздно, поздно, ужас бытия уже в моём сердце и нет мне покоя. Никакие старые проблемы не решены, ни на один вопрос не найден ответ, и сидеть мне вечно в этом болоте без демиургии, полёта, порталов и надежды, если я так и буду шарахаться от любых проявлений живущей себя жизни.       А Ann всё это время пыталась понять, что же у неё не так с расследованиями, и почему же она никак не может начать разбираться откуда она взялась, и в какой-то момент, дойдя до кипения от тупости и слабости другого, мы долго, долго, долго пили и ругались, и вот тогда-то и стало понятно, что выбора у нас нет.              Либо трансмутация либо смерть.              *       Было начало лета и конец дня. Я была новорожденной ящеркой, которую съест или раздавит любой обитатель леса, и всесильным демиургом, который оказался здесь чтобы узнать, верен ли его главный страх, перерос ли он своего бога, стал ли он больше чем Лес.              Получается, я ушёл в портал и одновременно в трансмутацию, а из этого никогда ничего хорошего не выходило.       И всё-таки трансмутация завершилась. Старые переживания оставались в дневнике моей абсолютной памяти, но не в чувствах. Я уже не понимала боли Змея, боявшегося и своей родины, и своих друзей, но понимала что-то другое, названия чему я пока не знала, что-то связанное с моей малостью — но не то, что понимала Ульяна.              Мне было очень тихо. Снаружи приходил вечер и дождь, от чего все замолкли и спрятались, а внутри было пусто.              *       Ящерице всегда нужно быть осторожной, и я была. Первые дни я не выползала из-под корней, прислушиваясь к Лесу. Еды хватало и тут, но мне всё-таки надо было узнать, что такое Лес — а что мне ещё оставалось.              Лес пел птицами и цветами, и травьим хором жизни рвущейся к солнцу, и разворачивался неукротимой красотой возносящихся к небу сосен, и пестрел калейдоскопом скачущих, крадущихся, пикирующих, взлетающих существ, и исходящие из земли сырые запахи смерти терялись в этом потоке жизни, но под юной зеленью травы слышался шёпот корней, костей, гнили и перегноя из которого росла трава.       Весь Лес пел одну песню, весь Лес был единой симфонией, весь Лес был словно гобелен, сшитый одной-единственной ниткой, меняющей свой цвет от чёрной земли до небесной лазури, от раскалённого ядра планеты до раскаленного шара солнца. Когда-то, улиточкой, чуя эту гармонию, я считала её порождением своей романтичной натуры, а Змеёй я знала её как неразъемную, невыразимую, жуткую сущность, полную прекрасных совпадений и горестных последствий добрых дел. Теперь я знала, как назвать эту сущность.              И всё же я чувствовала себя крошечным существом, которое обнимает добрый великан. Шкурка моя была под стать июньскому лесу — изумрудная, с медными капельками, отливающими на солнце золотом, и весь мир в новых моих глазах был таким чётким, что страх перед хищниками отступал по мере того как я наливалась знанием о своей наблюдательности и ловкости.       Жизнь была легка и прекрасна, и неуловимо лжива, как бывает всегда, когда избегаешь вопроса “а что дальше”.       Я не знала, сколько времени прошло в Лесу с тех пор как я покинула его. Я не встретила ни одного из старых знакомых, а и встретив, не смогла бы с ними поговорить, нынче я говорила лишь на малом языке, языке мышей, улиток, ящериц, но не волков и рысей. Так я понимала, но проверить это не могла, за две недели я не увидела ни одного большого хищника. Что было вообще-то странно.              Надо бы проведать город — следующей мыслью подумала я.