Глава 1. День 1. Она была так прекрасна
28 мая 2023 г., 15:19
На рассвете, когда одни уже уснули, а другие ещё не проснулись, я побежала из низины на холм, за которым начинался спуск в Город.
Я бежала мимо срывающихся с травинок капель росы, мимо кротовьей кучки земли, мимо вылущенной кем-то ежиной шкурки, по поляне, на которой лежала девушка в белом платье и с кровавой раной в сердце. Девушка, судя по муравьям, ползавшим по открытым глазам, была уже мертва.
“Красиво”, — подумала я и побежала дальше.
Издалека, с вершины холма, Город выглядел так же, как когда я его покидал, тот же шпиль ратуши, та же башня костёла, и тот же мост через реку, ведущий к городу. Странно, я жил в Городе в самую тёмную ночь души, но сам он помнится мне как по-детски уютное место, где всё просто и знакомо.
И мощёные улицы, возле стен домов покрытые мхом, в середине дня были так сладко-теплы, и в Городе не было у меня никаких дел, а значит я была свободна, только почему-то в этом воплощении вместе с радостью ко мне приходила печаль.
“Не ходи в лес”, — прозвучало у меня над ухом. Мама отчитывала пацана лет десяти, и под злостью на непослушание был в её голосе страх. Я пожелала мальчику не слушаться старших и побежала дальше, к площади перед ратушей — там и заночую.
Путешествие в пару километров для ящерички как двадцать километров для человека, и времени мне понадобилось не меньше. Я дремала между камней на стене Ратуши, слушала, иногда смотрела, и вдруг увидела Дымку. Ту самую кошку, которая дружила со мной, пока я здесь жил. Она ходила по карнизу той самой крыши, и похоже что не состарилась за это время, и мир наполнился радостным предчувствием и щемящей печалью, которая теперь всегда со мной.
Я увидела и Щена — он стал большим и лохматым Псом, окружённым человечьими детёнышами, которые по малости лет разбирали его сказки, только сказки его изменились, теперь он сочинял их для других, а не ну просто так. Значит, прошло с тех пор года четыре? ему вряд ли больше семи. Сказки его мне не понравились, морали в них было больше чем того, что делает выдумку волшебной сказкой, но разочарования и боли я не ощущала.
Пусть будет так.
Часы на башне пробили восемь. Из Ратуши уже давно вышли те кто работали в ней, а площадь заполнялась влюблёнными, молодыми мамами и степенными парочками. Ратуша выходила на запад, и закатное солнце освещало стену, но спускалось по ней, и вот дошло до меня, и надо было решать — привыкать к сырому дыханию ночного холода или ловить последние капли солнца. Я осталась на месте.
А к ратуше быстрым шагом, хромая и задыхаясь от быстрой ходьбы, шла полная женщина с растрёпанными волосами, чётко видными в закатных лучах. Лицо её было полно жалобного ужаса, когда ты уже чуешь, что случилось страшное, но ещё надеешься, что всё обойдётся. За женщиной шли ещё несколько женщин и мужчин, тоже сумрачных, но без колодцев горя вместо лиц. Дворецкий у ратуши всё понял, кряхтя встал со стульчика, и пошёл к чёрному входу ратуши, где был вход в жилище бургомистра.
Я перебралась с остаточного тепла западной стены на северную, и затем на восточную, к двери бургомистра, и холод под лапками втекал в меня вместе со словами женщины:
— Доченька моя пропала, нет её нигде, Аленька моя, доченька моя, весь день я её ищу, нету ее нигде, как бы… как бы не в лесу-то она, да как же я одна в лес пойду на ночь глядя, помогите нам, пусть с нами солдатики ваши пойдут.
— А с чего вы взяли, что она ушла в лес? — толстым голосом спросил бургомистр, нервничая, но не желая поднимать панику зазря.
— Да будь она здесь, давно бы дома была, вы же знаете Алю, хорошая она очень, доченька моя, никогда и на час не опаздывала.
— Окно, окно, скажи про окно, — подсказал из-за спины мужик, и перехватила женщина:
— У ней окно было открыто настежь, с утра, выкрал её… кто и в лес уволок.
“Кто??” — очень хотелось спросить мне, и я ждала, что так же изумлённо спросит это бургомистр — но он не спросил.
— Поднимай наш полк, — сказал бургомистр дворецкому, и ушёл в Ратушу.
“Нашим полком” здесь звался отряд из десяти отставных солдат во главе с ефрейтором, которые жили в городе и исполняли роль полиции, охранников на ярмарке, провожатых через лес в дурную погоду и праздничного караула.
Оставаться в городе мне перехотелось, и пришло в голову, что спрятавшись в чей-нибудь рюкзак я могу добраться до леса бесплатно и заночевать дома. А ещё — узнать, кого же подозревают в исчезновении девушки, у них что, объявился маньяк?
Это было слово из прошлой, да и не моей жизни, из работы Ann, но ничего лучше мне в голову не приходило.
*
Мать Аленьки и скорбный её караул из соседей дошли до лавочки на площади, ещё освещённой солнцем. Мать задыхалась и икала в попытке продолжить плакать и перевести дыхание от бега одновременно, и все ее успокаивали, и стали подходить люди и спрашивать что случилось и не нужна ли помощь, и она говорила всем, что пропала её Аленька, и в городе её нет, и кивала на лес, и все начинали утешать и говорить что найдется она обязательно, ну зачем вы сразу худшее думаете.
— Доченька у вас пропала? — послышался ещё один голос, и мысленно я поморщилась. Рядом с женщиной возникла цыганка — тоже толстая, с неопрятно заплетенными толстыми косами (откуда у всех цыганок такие волосы?), в бархатном платье с узорами, со всеми этими браслетами-ожерельями и со всем арсеналом способов нажиться на чужом горе.
— Да, утром глядь, окно открыто, девочки нет, — ответил кто-то из соседей. Ну зачем ты ей отвечаешь, зачем ты с ней разговариваешь?
— И одежка ейная вся на месте! — вторила другая соседка.
— Так и надо вам, — вдруг скривилась и заплакала цыганка. — Когда мою доченьку он вот здесь, на этой площади убил, вы все что говорили, какой ужас, какой ужас, ну что поделать-то, ничего не поделаешь. У меня вон молоко всё текёт и текёт, а зачем, а для кого?
Видно было даже, что цыганка это не со зла говорит, а от горя, и что все об этом горе знают и не злятся. И что-то тошное было в том как неназываем был убийца, как в древние времена говорили “косолапый” вместо “медведь”, чтобы медведь не услышал.
— Да от нас-то вы чего хотите? — кинулась оправдываться девушка, они с парнем подошли предложить помощь и остались смотреть. — Охотники в лес ходили, капканы ставили, бестолку! Он из воздуха появляется и в воздух уходит, что с ним поделать-то!
Горечь, звучавшая раньше в унисон с радостью, а потом без всякой радости, затопила меня целиком. Он… нет, он не интересовался людьми, и его охотничьи угодья лежали в горах за лесом — но он точно не из тех, кто не мог бы убить ребенка, и совсем не из тех, кто не может сойти с ума. Чёрный пёс с кошачьими лапами, мастер тайных троп, моя добыча и моё самое романтическое приключение, что с тобой произошло?
Стайка детей с Псом прибежала узнавать что случилось, детей срочно прогнали по домам, а Пес остался. Подошли, наконец, солдаты. Кумушки — кроме матери — остались в городе, а родители Аленьки, охотник, соседские мужики и Пёс пошли вместе с ними.
Отряд выдвигался в лес с серьёзностью уходящих в неравный бой. Я бы посмеялась над этой нелепостью, если бы я не знала, что они там найдут. Чёрного пса они там не найдут — но найдут убитую Аленьку. Красота этой смерти так заворожила меня, что я упустила земную суть происходящего, женский труп с колотой раной в лесу.
В городе еще были сумерки, а в Лесу уже обосновалась темнота. Она таилась под ёлками, за кустами, впереди и вокруг. Шуршания с беспокойных дневных сменились на ночные, деловитые, основательные.
— Убью! Убью! Убью! — лаял в темноту леса Пёс, сказочник и нянька, и был готов убивать.
Аленька лежала на поляне у самого входа в Лес. Она была уже основательно поедена волками — для них падаль как падаль, вкусная.
Всё-таки большие хищники здесь есть, и то хорошо.
Мать молча, деловито, скоренько подошла к дочери и стала складывать куски плоти вовнутрь, где они должны быть, и прикрывать обрывками платья оголенное тело. Охотник снял с себя застиранную куртку, которую не снимал никогда, подошёл и накрыл тело, оставив только голову.
— Волки это, — со знанием дела сказал он.
— Что делать будем? — негромко, но веско ответил сосед, и тут я поняла, что они-то увидели то что ожидали: растерзанную волками Аленьку, и никому в голову не придёт внимательно осматривать тело, чтобы найти едва заметный уже след от ножа.
— Убивать их надо, что ж ещё. Если они в город сунулись, это теперь всё, табу у них отшибло, они так и будут приходить. И этого, чёрного искать будем. Выследим — убьём, — пообещал охотник, и Пес гавкнул, подтверждая свою готовность участвовать, и соседи закивали, готовые защищать тех кого они любят больше всего на свете.
— Я весь лес обыщу, сожгу его нахрен, своими руками этого гада придушу, но я отомщу. Я отомщу. Я отомщу, — шептал над дочерью отец, не зная как же отдать ей всю свою любовь, которая не дошла до адресата и никогда уже не дойдёт, которую некуда теперь девать. Он поднял свою мёртвую дочь на руки и пошёл вниз, и все пошли, а я осталась одна.
Боль у меня на глазах превратилась в ненависть, и одержимые сначала болью, а теперь ненавистью люди направили её на мой Лес, и это значит — прямо в меня. На свете нет ничего, нет и никогда не было, что я любила бы сильнее чем Лес. Когда-то давно Лес для меня был равен Богу, он был непознаваем, и страшен, и свят. Потом я сам стал побольше бога и научился видеть структуры миров, и испугался, что если я увижу сущность Леса, он станет для меня прочитанной книгой, пережитой и отжившей, из великого станет малым, и та огромная, слепящая, нежная любовь к нему тоже станет не нужна. Теперь я знала что такое Вечный Лес, и могла бы объяснить кому-то равному мне, чем же он такой особенный, но сейчас это было совершенно неважно. У улиточек нет мам, Лес — моя мать, вот её и хотят убить, она и представляется сейчас людям уродливой, злобной психопаткой.
И отдельно бесит, что убийца на самом деле существует, искать его надо не здесь, а там, среди вас, дубины, а вы вместо этого занимаетесь чёрте-чем.
“Каждое преступление должно быть расследовано,” — вспомнила я фразу Ann, которую она произносила несколько раз, как будто говорит что-то очень важное — как будто она подносила мне священную чашу, а я не брал, думая что чаша пуста.
И подумала: “Ах вот оно что”.
Может быть, это правда так?
Я вспоминала, как я увидела Аленьку. Рана была спереди и точно в сердце, и по-моему, рана была широка, как от здоровенного ножа.
Девушка была босой и в белом платье, похожем на те, что я видела на детях из церковного хора. По виду ей было лет 15-20, тут уж сложно сказать точнее. Аленька… Аля Соммер? Была такая девочка в церковном хоре, помнится. Выросла, похорошела и умерла. Плохой ли это конец?
Улиточка в детском своём восторге от мира ещё и не знала что такое смерть. Змея была частью круговорота жизни и смерти, и не боялась ни того, ни другого. Змей чувствовал себя Солнцем и считал невосполнимой трагедией возможность погаснуть. А я? Мне кажется, я знала ответ.
