Каждое преступление

      Рано утром, когда бондарь вышел поссать, я тоже вышла. Снаружи — особенно по сравнению с домиком — был почти рай. Утренняя влага и утренняя прохлада обещали дневную жару. Пахла поспевающая жимолость. Пахла клубника Пах жасмин где-то в далёком соседском саду. Пахла жирная чёрная земля и влажные корни яблонь. Ещё пахли пойманная мышь и поймавший её кот. На заборе за подсобкой, возле рябины, сидел Рыжий.       — Этот боров убил ещё свою мать и Аленьку. Давай попробуем его наказать?       Кот только сверкнул глазами.       Бондарь, так и не отмыв ничего, собрал свои вещи в рюкзак, а товары в пыльный холщовый мешок. Затем ушёл в подсобку и вернулся из неё с чемоданом (видимо, с инструментами), двумя новыми ушатами и маленьким бочонком для мёда. У бочонка весело блестел лаковый бочок, но и его бондарь безжалостно запихал в пыльный мешок и ушёл, уже и не закрывая дверь. Я заглянула в подсобку — в ней работал аккуратный и трудолюбивый человек, было светло и чисто, пахло лаком и деревом. А в доме жил опустившийся шизофреник.       В силу моей слабости пришлось мне командовать котом, но у нас получилось — Рыжий достал из ящика нож и потихоньку поволок его в сторону ярмарки, а я следила сверху, чтобы никто его не заметил. К тому времени, как мы добрели, ярмарка уже началась. Бочонок и один ушат купили, и теперь люди подходили с намерением что-то купить хотя бы символически, но ничего из этого не хотелось брать руками.              Я прыгнула на полог навеса, под которым стояли продавцы, и остановилась, прислушиваясь к звучащему миру. Звучали и птицы, и люди, но громче всего звучала летняя утренняя тишина. Рассветная прохлада ушла, дневной зной ещё не пришёл, и везде, в тени и на солнце, на траве и на асфальте было в самый раз. С навеса были видны и дома, и река, и холм, и лес на холме, и всё пребывало в мире.              Кот, которому кто-то едва не наступил на хвост, выронил нож из зубов и одним прыжком сбежал на дубок.              Пёс, крутившийся на ярмарке, увидел рыжее шевеление, и скучающе направился в сторону непонятного предмета на дороге. Обнюхал нож, осторожно взял его в зубы и, виляя хвостом, принёс хозяину его вещь.              — Кыш!! Кыш! — зашипел бондарь. Пёс вежливо сел, ожидая пока бондарь сообразит, что пёс не клянчить еду пришёл. — А ну кыш!!! — шёпотом заорал бондарь, вышел из-за прилавка и выхватил нож у Пса, едва не поранив пса ножом, а себя — собачьими зубами. — Пошёл прочь! Фу! Фу, уходи! — продолжал уже громче требовать бондарь, заодно кидая нож под прилавок.       Теперь все смотрели на бондаря, пытаясь понять что его так взбеленило. Пес отошёл задним ходом, как автомобиль, и припарковался на траве напротив торгового ряда.       — Вы не волнуйтесь, вы только не волнуйтесь, — возник откуда-то доктор. — Я вам сейчас валерьяночки накапаю, такое бывает, нервная-то какая неделя выдалась, все жалуются, давление скачет, спится плохо. Это я вас поди вчера испугал, что собаки бешенство разносят? Да он смирный, он видите как далеко сидит, — доктор говорил журчащим врачебным голосом, предназначенным для нервных пациентов, а сам открывал уже баночку валерьяночки и капал в крышечку капельки. — Вот, выпейте, пожалуйста.       — Не хочу я ничего пить, — отмахнулся бондарь, желая поскорее прекратить балаган, но плохо понимая докторов.       — Да вы выпейте, вам сразу полегче станет! Вам же, сами понимать должны, за здоровьем своим следить-то тоже надо, вон вы как покраснели, и работа у вас сидячая, и в роду вон апоплексические удары есть.       — У кого? — изумился бондарь.       — У вашей маменьки, — вежливо и настороженно ответил врач, уже не уверенный, какого рода помощь нужна пациенту. Третьего дня, выслушав рассказ бондаря, он сам отдал ему справку о том что маменька его скончалась от апоплексического удара.       — Аа, да, точно, маменька — сказал бондарь так лживо и неубедительно, что у зевак только усилилось ощущение что происходит какая-то хрень, и все продолжили на него смотреть. Бондарь попытался увильнуть от такого внимания: — Да что мне маменька, маменька от старости померла, а вот как жаль девочек! всё будущее у них отняли, ох, бедные матери!       — Да ты языком-то своим поганым не мели — вдруг вызверилась цыганка, сидевшая на траве под дубом. — Знаю я, какое у моей дочери было будущее, и как ты ко мне относился. Думаешь я не вижу как ты мимо меня кривясь в костёл ходишь? Вовремя ты скорбеть-то начал, через полгода после смерти доченьки моей, заворачивай уже свои сраные котелки да нож, да и вали отсюда.       — Какой нож, нет у меня никакого ножа!       Все видели, что бондарь в каком-то отчаянии, но совершенно не понимали почему. Три грязных ножа лежали у него на прилавке у всех на виду.       — А вот! — весёлая маленькая девочка нырнула под прилавок и отдала его бондарю. — Собачка его принесла!       — Да не мой это нож!! — бондарь ушёл в отрицалово, и даже руки за спину убрал. Нож из рук девочки взял старый солдат, пришедший на шум.       — Как не ваш? — сказал он, повертев нож. — У меня бочка в бане еще от вашего отца, там такое же клеймо.       — Да что вам от меня надо?? — злобно заорал бондарь.              Пёс, прежде обиженный такой реакцией на себя, понял что дело не в нём. Наверняка он помнил мои слова про нож и мой вопрос про бондаря, и медленно подошёл обнюхать нож еще раз. Бондарь выхватил нож из рук солдата и начал махать им перед добрейшим на свете псом, которого не боялось ни одно существо в городе.       — Убью! Убью! Убью! — рычал он, и все видели, что он и правда готов убить.       — Кыш отсюда, — принял решение солдат и встал между бондарем и Псом. — Пшла вон! пшла!       Пес униженно отошёл, но не ушёл далеко. Звериным чутьём он уже всё понял, но ещё не смирился с людским предательством.       — Всё норм, мужик, я прослежу чтобы он не напал. Да и с ножом я погорячился, дай-ка клеймо посмотрю, — продолжил солдат, протянул руку ладонью вверх, и бондарь машинально отдал нож. Солдат сунул нож за пояс и сообщил, что отдаст в конце ярмарки, а пока нечего тут ножами махать.       Люди расходились. Ярмарочный гомон выравнивался, торговались люди, поползень ловил клопа, кормила малыша мать, спускался на паутинке паук. К нашей палатке — бондарь снизу, я сверху — подошли родители Аленьки и купили последний ушат.       — А у вас нет случаем садового ножа? — спросила мать.       — А вот же он, мадам, для вас бесплатно, — ответил солдат, достал нож и поднёс к глазам, оценивая, видимо, прямизну и что-нибудь там ещё. — Отличный нож, таким и волка одним ударом можно убить.       — Да мне не волка, — засмеялась мать почти искренне, хоть и не очень весело, — мне хрен в огороде выкопать.       — Да я голыми руками этого волка убью, если увижу, — мрачно сказал отец.       — Не надо голыми руками, лучше пусть этот нож поразит убийцу вашей дочери, — с глупым пафосом мужчины, держащего в руках Оружие, сказал солдат,       и протянул матери нож, а мать машинально взяла и задумалась, брать, не брать? покачала его на раскрытой ладони, остриём вперёд. и тут пространство вокруг меня становится шаром а я пульсом, и я вижу как под каменной кладкой дорог вьются вековые корни Леса и как та мелодия, которую я слышала в Лесу, звучит всюду, каждой монеткой и каждым лучом солнечного света, и это самое совершенное, что я знаю, и мне осталось нажать последнюю ноту в этой части бесконечной симфонии. я прыгаю на самое остриё ножа, и он взлетает вверх, переворачивается в воздухе, и ещё переворачивается, и падает — и падает бесконечно долго, я знаю, что он успеет ещё раз перевернуться, но ждать так мучительно — и падает остриём вниз, пробивая правую руку бондаря, которой он опирался на стол. в это время я, распоров животик об остриё, я — незамеченная никем — падаю вниз, ослепительное солнце полёта сменяется падающей на меня подошвой женщины, которая вот-вот всё поймёт сменяется неподъёмной тьмой мир замолкает — или мне так кажется напоследок