Каждое преступление

      Я проснулась от радостных мужских голосов и запаха крови.       — Ебать какие здоровенные!       — А я главное вижу, ещё один уходит, я уже так, чисто вдогонку, а потом смотрю, захромал и в бок уходит, ну я за ним…       — Да Зяма вообще мужик, волчара на него бежит, а он деловито так целится, чисто по тетереву токующему бьёт.              В центре площади лежало пятеро мёртвых волчат и один капкан. Не знаю, что здоровенного люди в них нашли — видимо, свою здоровенную доблесть, а так совсем ещё дети, год им, не больше. Один, похоже, сдуру попался в капкан, а братья-сёстры пытались выручить, да сами сгинули. Их родителям я когда-то рассказывала сказку про дорогу, и может быть, родители рассказали её своим детям, и, может быть, дети умерли с моей сказкой внутри.       Я думала вчерашнюю мысль о том, что Лес и правда может отомстить, как природа может мстить глупому роду людскому, но кому из горожан я желала этой дикой всесокрушающей мести? Месть всегда выглядит так — посмотрела я на кучу трупов — хочешь отомстить виновному, а страдают вообще все. “Каждое преступление должно быть расследовано” было не бюрократической максимой, а мантрой против расползающегося зла.              Вокруг волков и людей бегал Пес, и громко лаял, еще не остыв от охоты. Убил! Убил! Убил! Теперь я настоящий защитник! Я нашёл!       Пёс ощущал своё величие, а я всем тельцем, всей шкуркой ощущала всю свою маленькость, свою малость, свою беспомощность. Глядя на тех, кого я не смогла защитить, я не могла не думать, может быть, я что-то сделала не так? то есть, я точно что-то сделала не так, но что я могла сделать по-другому?       Когда-то у меня были крылья, и дар, и огонь, но меня обнулили в тот момент, когда я сделала невозможное, я объединила созданные мною миры с реальным в одну систему миров, я заслужила бы Нобелевскую премию по демиургии, если бы такая была, а вместо этого получила двойку по трансмутации (если бы такая была). Я привыкла подниматься по лесенке из линек и трансмутаций, я не боялась даже умирать, потому что отдавая, я получала в сто тысяч раз больше. Как же так вышло, что за сделанное мною, за отданное мною я не получила ничего? Почему этого оказалось недостаточно?       Ефрейтор командовал своими солдатами. Туда, где в начале весны ставили масленичное чучело, сносили дрова для костра.       Из-за Ратуши вышел бургомистр и подошёл к ефрейтору.       — Господин губернатор, докладываю: уничтожили стаю волков. Врач говорил, если убьём животных, надо их сжигать. Прошу у вас разрешения сделать костёр прямо здесь, пусть народ видит, что вы всё контролируете, а мы народ защищаем! — ефрейтор откозырял, а бургомистр поднёс руку к голове и нерешительно почесал висок, не понимая должен ли он тоже козырять.       — Нда… Ну раз врач сказал, то сжигайте, только осторожно. А чёрного этого волка не видели?       — Этого пока не нашли. Я вот думаю, господи бургомистр — надо забор строить.       — Какой забор? Зачем забор? — ахнул бургомистр, явно представляя себе, сколько денег и времени уйдёт на какой угодно забор.       — Чтобы лесные звери к нам не бежали и чтобы дети не шлялись в лесу без разрешения. Вы нам только разрешение дайте, а мы сами всё сделаем с мужиками.       Бургомистр покачал головой, сказал что подумает и пошёл домой, пить свой утренний кофий и приходить в себя от таких вестей.       Ефрейтор отдал команду оповестить народ — в час на площади собрание.       Интересно, можно ли это назвать переходом власти к военной хунте, или это работающие механизмы гражданского общества?              К часу на площади снова было людно, а в середине горел костёр. Мёртвые волки лежали рядом, и все смотрели на них и на костёр с ожиданием и неуверенностью. Идея сжигать плоть на центральной площади отдавала средневековой дичью, но сложенные рядом, костёр и волки создавали незакрытый гештальт и этим рождали желание и смутную надежду на окончание этой истории.       Первым слово взял пастор. Он поднялся на ступени Ратуши и распевным голосом, отточенным в молитвах и проповедях, обратился к людям.       — Добрые прихожане! — по привычке обратился он. — Церковь была создана для защиты людей от зла, для сплочения и объединения людей в тяжелые времена… как сейчас. Нет картины страшнее, чем мать, потерявшая своего ребёнка, но ещё страшнее, когда произошло это не по трагической случайности, а потому что Зло пришло в наш мир. Много обличий у Дьявола, как сказано в Книге, и чёрный волк одно из них. Это его методы — совершать зло так, чтобы люди почувствовали себя беззащитными против зла, немощными, побежденными злом. Так ловит наши души Дьявол — на страх перед мучениями, на страх за детей наших, на страх за жизнь земную, заставляя забыть о душе и о жизни вечной. Он говорит: уходи, спасай детей своих, спасай себя, не пытайся мне противостоять. Так Зло разделяет людей, заставляет забыть о душе и о братьях и сёстрах по вере нашей. Надо ежечасно задавать себе вопрос: не впадаю ли я в грех уныния? что я сделал чтобы не дать Дьяволу победить, не дать Злу воцариться в мире? Я горжусь нашими добрыми горожанами, что не обратили они уши ко злу, не послушали его глас, не отступили перед Злом, но главная битва ещё впереди, Чёрный волк пока ещё не пойман.       — Нуу, есть ли Дьявол, нет ли Дьявола,это науке пока неизвестно, — развёл руками доктор, заняв место пастора на ступенях. — А вот бешенство точно есть. Чтобы волки посреди лета просто так на людей нападали, такого сроду не бывало. Вы к этим волкам не подходите, и к костру близко не стойте. И на охоте остерегайтесь, если хоть царапину волк или какое другое животное на вас оставит, сразу ко мне. Никакой, пожалуйста, шкуры не сдирайте, никакого хвоста на память не отрезайте, сжигайте целиком, огонь заразу всю убивает. Если это бешенство, то Чёрный волк-то поди уже умер, но заразными и лисы могут быть, и ежи, и хорьки, и от них кошки с собаками, так что вы и за домашними животными присмотрите, не выпускайте их пока на улицу.              — Вот-вот, не знаю, умер Чёрный волк или дьявол в него вселился, но говорю — надо забор строить, — вышел, неожиданно, вовсе не ефрейтор, а кондитер. — У меня пятеро дочерей, и третий день они все дома сидят (тут люди, перепуганные одновременно бешенством и дьяволом, облегченно засмеялись). Что это такое, продажи упали, а цены на яйца выросли из-за лисы этой чёртовой. Это не жизнь а дурдом какой-то, так же невозможно! А ну как и правда, сдох этот Чёрный волк где-нибудь в норе, не может же у нас весь город всю жизнь так и сидеть взаперти, гадая есть волк, нет волка, не придёт ли сюда ещё рысь вообще. Нет, я — за забор. Работник из меня никакой, но кто забор строить будет — того буду на завтрак пирогами кормить, лично носить буду. С курятиной, вот курятины у меня нынче — завались.       Пироги у кондитера были вкусные, и идея строительства забора обрастала преимуществами, да и в самом деле, сколько можно сидеть по домам.       — Скорей бы этот забор построили, а то я так никогда ни с кем не познакомлюсь, — услышала я шёпот жутко симпатичной девочки с двумя хвостиками. Её подружка с одной толстой косой кивала, и коса елозила вверх-вниз по попе.       — Я у папы попрошу, чтобы он мне разрешил пироги носить, — зашептала подружка.       Обе захихикали, полные романтических предчувствий и гордости от собственного коварства.              — Сжигать-то когда будем? — не выдержал напряжения пацан лет шестнадцати, и высказал волнующую всех мысль.       Ефрейтор кивнул, и один из солдат вилами положил в костёр всех пятерых волков. По всей площади тошнотворно запахло палёной шерстью, жареным мясом и требухой. Я перебежала на другую сторону крыши крыльца, куда запаха доходило поменьше, и заметила стоящих в тени звездочёта и двух его студентов. Пять лет назад у него уже был один, а теперь вот появился второй — вторая. За это время его студент, похоже, не стригся — а девочка стриглась, и сейчас носила вызывающее в здешних местах каре. Звездочёт и студенты посмотрели на костёр с неодобрением и пошли с площади.       — Мутно это всё, — сказала девочка, когда они проходили мимо меня. — Я так и не поняла, кто этого волка в городе вообще видел? Одна цыганка сказала? — девочка фыркнула, нашли, мол, кому верить. Мальчик тоже усмехнулся, а старый звездочёт промолчал.       — Я ещё не понял, вот известно, мол, если слышите в лесу пустой и звонкий лай — никогда не ходите в ту сторону, там Чёрный пёс, он вас убьёт. И говорили, что он из ниоткуда появляется и в никуда уходит. А этот Чёрный волк — это он же? Или это кто-то новый появился? Кого они вообще ловят?       Вы бы погромче эти вопросы задавали, уважаемые студенты! — от маленького моего гнева я даже легонечко постучала хвостиком по жестяной крыше. Я пока была неопытной ящерицей, и не знала, при каких условиях отбрасывается хвост, но было бы ужасно неловко оказаться бесхвостой.              Костёр трещал. Какая-то часть меня по-звериному боялась огня, какая-то часть меня помнила, как сладок огонь, зарождающийся в лёгких и расцветающий пионом во рту. На площадь пришла учительница с выводком детей. Дети махали деревянными палками, представляя что борются со страшным мохнатым дьяволом и всех победяют. Они очень старались вести себя прилично — их согласились отвести на площадь потому что они согласились вести себя прилично — но как же бороться со злом и одновременно вести себя прилично? Ясное дело, никак, и ясное дело, что бороться со злом гораздо важнее!              — Лес он для ягод, для деток, сколько можно этих волков терпеть? — возмущалась в толпе цветочница. — Мы за безопасный лес, правильно я говорю? Лес — он должен быть для людей! — оглянулась она в поисках такой же поддержки, какую получали все до этого, но этот лозунг даже в нынешние тяжёлые времена показался людям каким-то уж слишком.       Впрочем, и забор ещё день назад показался бы им уж слишком.       Я думала о людях и о природе. Люди вышли из леса и научились помогать друг другу, объединяться, создавать штуки, защищающие их от несправедливости дикой природы, в которой доброта не имеет никакого значения.       Человек строит планы и приводит их в исполнение, и так он осуществляет смыслы жизни. Человек хочет самых немыслимых вещей и этим двигает цивилизацию вперед и дарит совершенно новую жизнь своим детям. Человек выживает в самых тяжёлых условиях потому что строит планы на то, что там будет после, когда этот кошмар кончится. Человек живёт, потому что он верит в возможность контроля над своей жизнью. И ещё человек очень боится смерти. Вся история цивилизации — это борьба против смерти.       У зверя нет планов. Зверь знает, что в любой момент его может ждать смерть. Всё что есть у зверя — это миг между прошлым и будущим, и у него нет ничего, кроме возможности нырнуть в бурный поток времени с головой. Зверь способен пережить такой страх и такую боль, которые сведут человека с ума, и всё это потому что зверь не умеет сдаваться, он умеет только жить до последнего, пока не умрёт.       Человек всегда раздроблен на того кто думает и того кто чувствует, на себя и того кто смотрит на него глазами других, и в этом основа творчества, науки и гуманизма. Зверь един.       Люди склонны считать, что тот, кто не может описать, что он чувствует, не чувствует ничего важного. Ещё люди считают что тот, кто глупее, тот чувствует менее глубоко. Глубокие чувства — удел интеллектуалов. Люди еще считают, что глубокие чувства непременно связаны с сознанием, а как иначе? Поэтому с точки зрения людей, животные чувствуют боль, страх, злость, что-то такое односложное. Что чувствует зверь, когда наступает весна, когда он бежит охотясь, когда он лежит на тёплой земле? Мне никогда не хватало слов, чтобы об этом рассказать. Человеки, с кем я мог об этом поговорить, кто хоть как-то мог меня понять, были устремленные в самую высь, к своей Ultima Thule. И там, ближе к концу пути, они начинали понимать, что чувствует волчица, глядя зимой на луну.              — Вот правильно пастор говорил, уныние-то грех большой! — громко взвизгнула швея, вырывая меня из своих мыслей. — У нас всегда в конце июня ярмарка, а в этом году что, без неё? Давайте ярмарку устроим, а деньги какие выручим, на забор пустим!       — Оххх… — снова услышала я голос бондаря и поняла что он меня достал своей маменькой и своим нытьём. — Давайте. Какие вы молодцы, кто бы мог подумать, что у нас такой дружный город! А я вот которую ночь ни секундочки поспать не могу, без маменьки тошно, да и страшно мне, я-то близко к лесу живу. Всё верно пастор говорит, надо бороться со злом, но не могу я больше... пойду я наверно к сестре моей в город. Вы приходите на ярмарку, раздам я завтра вещи, да пойду. Вы если что — вы мой дом можете на дрова или вон на забор разобрать, больше-то он ни на что не сгодится…       Че-го? — я взбежала на самый нос козырька, впервые разглядывая бондаря всерьёз.       Затем побежала к Псу.       — Скажи, у бондаря где дом стоит, прям на проспекте или в глубине?       — Не знаю. У него ни детей, ни собак, — хмуро гавкнул пёс.              — Дымка! Кис-кис! Видишь этого мужика? Знаешь о нём что-нибудь? Кошки у него может когда-то были? Или у соседей его?       — Была у него кошка, да исчезла куда-то год назад. Может, тоже лесные утащили.       — А кто может что-то о ней знать?       — Последний вопрос и последний ответ. Вон там на дубе сидит рыжий кот, он знает всех окрестных дам.       Этого кота и я знала, еще когда была Змеёй — он порой рисковал заходить в Лес.       — Кссс, — я повисла на тонкой веточке, куда коту не добраться, откуда коту меня не достать. — Рыжий, хочешь помогу украсть кусок курицы?       — Зачем?       — Ты знал кошку бондаря? Она, говорят, умерла год назад.       — Знал. А что?       В змеином обличье я привык что все меня боятся, в человечьем я привык что я всех очаровываю, а ящеричка, похоже, была рождена чтобы познать смирение — Рыжему я тоже не нравилась.       — Как думаешь, мог чёрный волк её загрызть? — я продолжала не врать по-змеиному, вызывая на диалог.       — Нет, — фыркнул Рыжий. — Чёрный пёс никогда не охотится в городе.       Я кивнула, и Рыжий на секунду прикрыл глаза.       — А от чего она умерла?       — Не знаю, может от болезни, но не от дикого зверя. Она и со двора-то никогда не уходила, там и сдохла. Хозяин её сам во дворе хоронил. Зачем она тебе?       — Подозреваю бондаря кое в чём. Пытаюсь узнать о нём побольше. Можешь проводить меня до его дома?       Почему-то о курице никто не вспомнил. Кот бежал, а я цеплялась за гладкую шерсть всеми лапами и даже зубами, пытаясь не упасть.       — Мяу, — говорил кот, которому было скучно. — Ты про забор слышала?       — Угмм.       — Они что, и котов собираются не пущать?       — Ммм хз. Блин, расскажи лучше про бондаря чего знаешь, — и я снова вцепилась в шерсть, чувствуя как подлетает мой бедный хвостик.       — Нервный он какой-то. Я как ни приду, они с мамкой друг на друга орали.       — А чего орали-то?       — Да всё. Сначала мамка орёт, какой он ужасный, и все её дети ужасные, и он её не любит, и она его проклянёт. Потом он орать начинает что если она будет с ним так разговаривать, он ей жопу подтирать не будет, потом она орёт что пол прогнил менять надо, потом он орёт что ему некогда пол менять ему деньги надо зарабатывать чтобы её кормить, потом ещё что-нибудь.       — А мамка разве не слабоумная была?       — Чего? да нет, обычная бабка, только неходячая и характер отвратный.       — А остальные дети где?       — Брат его ушёл в другой город и так и не вернулся, он тоже хотел уйти — но затем умер отец, сестра типа поехала искать брата на похороны, и сама свалила в большой город. Ну и мамка сказала, что проклянет его, если он уйдет, а сама она никуда не поедет и намерена помереть в этом доме, который построил её любимый муж. Она только при мне раз десять это всё пересказывала, по-моему она больше вообще ни о чём не говорила.       — А бондарь по ночам спал, не знаешь?       — Они оба вечно по пол-ночи не спали, у бабки бессонница была и она его третировала, к окну её подвези, водички ей дай, горшок подставь, мы с Серкой поэтому за подсобкой вечно тусили, чтоб не слышать их.       — А Серка болела? за сколько дней ты её видел перед смертью?       — Не, не болела. Не помню, я не очень часто к ней ходил. С новолуния до полнолуния время прошло, во. Я пришёл, а там уже могила.       Рыжий наконец запыхался сам и побежал молча, но тут дорога и кончилась. Кот пролез под покосившимся забором, и мы оказались в заросшем сорняками саду. Дом бондаря стоял прямо у дороги и выглядел так, как будто он умер и разложился — весь серый, покосившийся, и между редким забором и домом, под окнами, всё было завалено жестяными полосами, слущенной с древесины корой, тряпками, горшками, мешками, и чёрт-те чем ещё.       — Покажи, где могила кошки? Хочу понять, от чего она всё-таки умерла, что-то меня смущает эта концентрация смертей вокруг одного бондаря.       Кот, аккуратно ступая среди травы, так и норовившей цапнуть и царапнуть всякого сюда вошедшего, обогнул дом, зашёл за подсобку и остановился под рябиной. Поднял хвост трубой и начал рыть без всяких просьб — впрочем, эта могила была совсем неглубокой.       Ура, снова копаться в могилах!       Кот рыл аккуратно, и вскоре откопал верхнюю часть кошки, но и этого было достаточно. У кошки были переломы ребер и шеи. Я не патологоанатом, но я хищник, я многое ела и видела много костей, сломанных самыми разными способами, когтями хищника, копытами добычи, зубами соперника, телом змеи, капканом, колесом телеги, падением с высоты, упавшим деревом…       — Думаю я, кошка умерла от того, что её пнули об стену.              Калитка прошуршала по траве. Бондарь вернулся домой. Я добежала до дома и юркнула в закрывающуюся дверь, а передо мной мелькнули те самые подошвы, следы от которых я видела у реки и у могилы его матери.       В доме всё было таким же старым, провонявшим немытым телом, потом, мочой, плесенью, пылью, прогорклым жиром и солодкой. Из комнаты вели еще три двери, но все они были закрыты. Слева был разложенный диван со скомканной простыней — на него сел бондарь, и громко дыша, начал снимать потную рубашку. “Толсто дышит”. Справа, в тёмном углу, была узкая кровать с омерзительного вида серо-жёлтой простынёй. Возле окна стояло кресло-каталка на колёсиках. На полу валялся пустой ночной горшок.       Бондарь и правда собирался. Он ходил по комнате и складывал на большой круглый стол самые приличные вещи — дублёнку, часы, кружку, связку свечей… Запнулся об стул и отбросил его в стену, вдарил по дверце шкафа чтобы она закрылась, и непрестанно издавал какие-то звуки похожие на хрипение и на рычание одновременно. Наконец он подошёл к шкафу и кряхтя, достал сверху связку из трёх ключей.       Взял ключи, сел на стул и одышливо закашлял — я уже испугалась что сейчас у него начнется какой-нибудь припадок и он тоже помрёт, но он начал тереть глаза, и я поняла что он в общем-то плачет, просто у него это не очень получается.       Наконец он встал и дрожащими руками открыл комнаты одну за другой. Окна в них были закрыты ставнями, и ему пришлось (обжёгшись, конечно) зажечь свечу чтобы что-то рассмотреть. Везде было пыльно, и везде были какие-то мешки и коробки. В них, как оказалось, хранились изъеденные молью вещи, и ещё какая-то дрянь и ерунда, какая-то труха из то ли книг то ли тетрадей, засохшие чернила и косметика, ржавые бритвы и пуговицы… Здесь брать было нечего. Бондарь вышел из последней комнаты, закрыл её и положил ключи на шкаф, нервно отпихнув их подальше.       Утерев пот кухонным полотенцем, он подошёл к письменному столу. Брезгливо кривясь, открыл ящик стола, достал оттуда золотое обручальное кольцо, золотую цепочку с крестиком и связку писем — от сестры к матери, кажется. Бросил всё это на стол и ещё посидел на диване, обхватив голову руками. Наконец он поднял взгляд и заметил что уже темнеет. Тогда он встал, взял кочергу, вышел на середину комнаты и кочергой поддел одну из половиц, и затем ещё три — под ними был люк, ведущий в подпол.       Снова вздохнул, и полез вниз, ещё медленнее чем прежде. Наверх он поднялся с колючим шерстяным покрывалом, и бросил его на кровать матери. Потом двумя пальцами, с гримасой отвращения слегка расправил его. Долго стоял, глядя в подпол, и вышел на крыльцо, так и не закрыв его.       Я быстренько сбежала в подвал — что там ещё?       Ещё в подвале лежала подушка.       То есть мамка какое-то время лежала в подвале? Это ему не хотелось находиться рядом с трупом, это чтобы бабка на жаре не тухла, или?.. Я представила, сколько сил понадобилось бондарю чтобы переправить бабку в подвал и обратно, если он сам-то туда с трудом залазил.              Бондарь вернулся, посмотрел в бездну… и не смог. Злобно дыша, он быстро закрыл досками подвал и перешёл к кухонному уголку. Кастрюли, горшки и прочую утварь он ставил на пол — видимо, это он собирался продавать на ярмарке. Всё было в жиру и в копоти, и я с зоологическим интересом гадала — попытается ли он это отмыть?       Из четырёх ножей в ящике он взял три, таких же грязных — и не взял четвёртый. Широкий, острый, дочиста вымытый нож без пятнышка ржавчины блеснул в свете луны.       Так и оставив всё как есть, бондарь лёг на свой диван и закрыл глаза, пытаясь, наверно, как-то поспать.              Чем подушка так напугала бондаря, что забрать её он не смог? И… точно ли бабка умерла позже Аленьки и своей смертью? Тогда всё складывалось: той ночью мамка сама не спит и другим не даёт, смотрит в окно, и ебёт мозг сыну, который уже со злости одно живое существо убил — он в аффекте душит мамку той самой подушкой — видит в окно убегающую вдаль девочку, которая сроду ничего не видела и сама боялась что её кто-то увидит — хватает нож и идёт за ней, ведомый безжалостностью паники, и избавляется от угрозы. Затем, вероятно, весь день проводит в отчаянии, но вечером или наутро он узнаёт, что во всём обвинили волка, видит зазор в череде красных флажков и на площади сообщает всем, что бабка умерла не прошлой ночью, а вот только что.       А теперь он убегает, путая следы, и всё у него получится. Я могу забраться к алхимику, добыть яд и отравить его — и преступник будет убит, но не казнён, просто убит без суда и следствия, а само преступление не будет раскрыто. Ann никогда не говорила “каждое преступление должно быть наказано”, она даже не говорила “каждое преступление должно быть раскрыто”, она говорила “каждое преступление должно быть расследовано”, и я вижу эту разницу, люди не могут исправить все несправедливости, но люди могут и должны пытаться это сделать. Только толку теперь? что я могу сделать-то? что же я могу сделать?       Не имея плана и имея привычку думать в движении, я начала бегать по комнате, заодно раскачивая всё что раскачивается, и шурша всем что шуршит. Вместе всё это — шорохи, луна, одиночество, расставание с домом, страх и совесть — лишали бондаря спокойствия. Он ворочался и постоянно подскакивал, всматриваясь в то тёмное пространство, где стояла пустая кровать.       Я рассуждала пару дней назад, что причина для убийства может оказаться самой кретинской — и так и вышло. Ну чего там, человек не смог сепарироваться от мамки и из-за этого убил кошку, двух человек и, косвенно, пять волков. Мог еще сорок лет назад выслушать час мамкиной ругани и уйти, но вместо этого решил стать несчастным одиноким человеком и массовым убийцей. А для него всё это ведь неразъемная череда событий, внутренне абсолютно логически обусловленных, и он вовсе не хотел чтобы так вышло.              В эту ночь двое не спали в этой комнате: внизу больным китом ворочался бондарь, а вверху по потолку бегала я, гадая, что же мне делать, такой маленькой и такой беспомощной. Когда я была улиточкой, я тоже была маленькой и беспомощной, только не как сейчас. Я была глупенькой, неуверенной, трусливой, ничего не создающей и никуда не идущей, всё что у меня было — это мои мечты о мирах и мой священный ужас перед большим миром. И всё же улиточка трансмутировала, и Змея из неё получилась совершенной, абсолютно ровной. Но… это ведь была не заслуга Змеи. Это Ульяна подчистую, до конца разрешила свою двойственность. Почему Змея проебалась, Змей проебался, а улиточка — нет? Потому что новичкам везёт? Или улиточка — нелепая, слабенькая, смешная улиточка — правда сама сделала это?       Улиточка чувствовала себя абсолютно немощной и, боюсь, действительно ничего не могла, а Змея отнюдь не чувствовала себя немощной, она могла всё — всё что хотела — потому что она была настолько слита с лесом, что её желания не могли вырваться за пределы леса… и в этом-то и была проблема. Змея не смогла трансформироваться, потому что она не смогла порвать эту связь с Лесом. Она — я — не смогла помыслить себя вне леса, и не готова была понять, что в лесу крылья и огонь мешаются и вредят. Они для тех, кто готов проститься с домом и лететь дальше.       Возможно — пришла мне в голову странная мысль — улиточка гениально скакнула не на одну, а на две ступени вверх, пропустила какой-то уровень развития, который дал бы ей понимание трансформации, потеряла какой-то недостающий ключик. Зародыш этого ключика был у Улиточки — и пропал у Змеи.              Так что же мне делать, милая Улиточка?       Змей знал всё о силе, а Ульяна — о слабости, о смирении и о надежде. Она знала, что все её действия могут принести успех только если случится еще и чудо, и так, сама того не зная, улиточка всегда играла с миром в его любимую игру. Я слушала ночной мир и знала, всё что в моих маленьких силах — одна нота в этой звучащей цветной неразберихе, и если я сыграю ее чисто и вовремя…