Ва-банк

      —Захар Константиныч. Предлагаю вам условие: заканчиваем прямо сейчас, каждый забирает то, с чем остался, и расходимся подобру-поздорову. И, надеюсь, больше никогда не встречаемся.       —А как же уговор, Малиновский? Мы с вами обговаривали правила.       —Правила — не священное писание, переписать можно. Задумайтесь. Вы и так три четверти отыграли, а я позволяю вам с ними уйти, хотя по нашим с вами правилам ежели что-то не так, игра прекращается, а при мне двадцать тысяч остаются. Вам же выгода, да ещё и жизнь сохраните.       —Вы только разговоры разговаривать умеете, я погляжу. Последний ход остался, а вам разориться страшно, — усмехнулся офицер, —Я не согласен на ваше условие, играем, как было.       —Захар Константинович! — окликнула его Нателла Наумовна, —Примите его условие, да бросьте жизнью рисковать!..       —Я поклялся вернуть вам всё, и пока я этого не сделаю…       —Захар Константинович!.. Ну отчего вы такой упрямец?!...       —От глупости, Нателла Наумовна, — бесцеремонно вмешался Малиновский, —Вы не согласны закончить прямо сейчас? Хорошо! Тогда я не согласен продолжать на текущих условиях. На этом ходу я буду ставить на то, что вы не застрелитесь. Но так и быть, оставлю вам выбор — поставить на обратное или же взять пятнадцать с лишком тысяч и уйти.       —Это против правил.       —В правилах не сказано, что их нельзя менять по ходу игры. И кто из нас на что ставит тоже не обговорено. Или ставьте на потенциальную смерть или забирайте часть, на другое я не согласен. А если не согласитесь вы, двадцать тысяч остаются за мной, а за вами — репутация редкостного дурака. И за Нателлой Наумовной тоже! Ей-богу, я над вами давеча просто позабавиться хотел, но сейчас точно решил, что его генеральскому благородию стоит знать, какой позор его дочка на семью навлекает. Что, всё же думаете меня сейчас убить? — видя, как искривился и рот побелели костяшки сжимавших пистолет пальцев, ехидно спросил Малиновский, —Пока сами себя не убили, на меня не зарьтесь. Особенно если вам честь мундира, знамя вашего полка и расположение Нателлы Наумовны дороги. Понимаю, вам на жизнь собственную наплевать, но неужто вы думаете, будто она вас, убийцу, сильнее полюбит, если до греха дело доведёте? Давайте, будьте умницей, Стрельников, и я поверю, что в вас осталась хоть капля благоразумия.       Захар Константинович усиленно размышлял, глубоко дыша, как после тяжёлой ходьбы. То вздымалась, то опускалась под кителем его широкая крепкая грудь, глаза напряжённо уставились в одну точку. Кругом царила тишина, нарушить которую позволялось только ему.       —И вы, конечно, полагаете, что ежели я поставлю на то, что застрелюсь, но этого не произойдёт, то игра сразу закончится?       —Признаюсь честно, для меня это наижелательнейший выход.       —Оно и ясно. Но этому не бывать! Идёт, я согласен играть, как вы говорите, но с условием! Сейчас перевернём ставки, но только на один ход! А дальше до самого конца играем, как прежде. И ещё, обязуйтесь не докладывать генералу Гуськову ничего о его дочери.       —Как вашблагородие изволит! Шанс один против девяти, но всё же не ноль, и пора б ему уже свершиться!..       —Захар Константинович!!! — взмолилась пуще прежнего разнервничавшаяся Нателла Наумовна, —Пожалуйста! Пожалуйста!.. Остановитесь сейчас!.. Да бог со всеми этими деньгами, пропади они пропадом, только себя не губите!.. Как же вы не поймёте, что жизнь бесценна?.. Жизнь, даже одна-единственная жизнь, дороже любых денег!       —Нателла Наумовна, — тихо ответил офицер, опустившись перед ней на одно колено, —Это вы поймите. Жизнь бесценна не потому что бесконечно дорога, а потому что на самом деле не стоит ничего... Моя так уж точно. Я шестьдесят рублей в начале выложил, и это ещё я дорого дал! Я военный, Нателла Наумовна, я как только в Военную академию поступил, так моя судьба и предрешилась. Разницы-то нет, где я свою смерть встречу: черкесы ли мне на Кавказе голову срубят или здесь пуля мозг разорвёт — всё одно, всё так со мной и должно быть. За Отечество умереть почётно, но мне эти почести даром не сдались, а вот за вас, Нателла Наумовна!.. За вас жизнь отдать я не просто горд, я счастлив, Нателла Наумовна, счастливее всех смертных!       —Если это произойдёт, — ответила заплаканная Нателла Наумовна, —меня до конца жизни будет съедать вина…       —Нет и не было вашей вины ни в чём, Нателла Наумовна! Только моя воля.       —Вы и так уже много сделали, откажитесь… — шептала она.       —В самом деле, откажитесь! — встрял Малиновский, —Нателла Наумовна и так уже, очевидно, ваша, а вы зачем-то продолжаете играться в эту героическую идиотию. Только изводите барышню!       —Вы меня пока не хороните, — отозвался ротмистр, обращаясь непонятно к кому, но смотря только в глаза Нателле Наумовне, —Пока я живой, я буду продолжать. Я дал слово офицера!..       Он поднялся с колена, оглянул свою стопку денег и отложил в сторону пару бумажек на шестьдесят рублей.       —Я ставлю пятнадцать тысяч триста рублей. На случай, если придётся продолжить игру, я начну снова с шестидесяти.       —Забери больше, — тихо сказал ему Григорий Константинович, —Больше оставишь себе на начальную ставку — меньше придётся играть.       —У меня нет права брать больше. Это деньги Нателлы Наумовны.       —Берите сколько требуется, — шепнула она, —Поставьте сейчас десять тысяч!..       —Не смею.       Она горько заплакала, отвернувшись и закрыв лицо руками. Сжавший зубы Григорий Константинович очередной раз царапнул по бумаге пером. Малиновский, которому пришлось достать деньги из принесённой слугой личной шкатулки, шелестел ассигнациями. Зловещее молчание, не нарушаемое никакими другими звуками — оттого и зловещее — всё более угнетало.       Наконец на середину стола с мягким гладким звуком, возвещающим начало хода, легла увесистая стопка бумаг. Захар Константинович взглянул на деньги, слабо улыбнулся и уверенными движениями принялся повторять страшный алгоритм.       Стоило ротмистру, сохраняя всё то же ледяное спокойствие и стоическое хладнокровие, поднести оружие к виску, как Нателла Наумовна вскочила со своего места, откуда не поднималась с самого начала ещё своей игры, и встала почти вплотную у левого плеча Стрельникова, так и не присевшего за весь вечер.       —Если вы жизнью из-за моих денег рискуете, то и мне следует к вам присоединиться, — наскоро смахнув с лица слёзы, заявила она.       Несколько опешивший обер-офицер машинально опустил руку ниже.       —Нет, это точно недопустимо. Ради бога, отойдите, Нателла Наумовна.       —Вы упрямитесь, несмотря на мои мольбы, так почему я должна внимать вашей?!       —Потому что такое условие оговорено в правилах.       —Плевать я хотела на ваши правила!.. Кому в этом игорном доме писаны правила?!       —Нателла Наумовна…       —Я отойду, только если вы заберёте всё, что выиграли к этому моменту, и бросите игру. Иначе не будет.       —Нателла Наумовна, священная вы женщина!.. Господи, вот и послал ты мне счастья!.. Век не забуду, как вы за меня тревожитесь, и на том, и на этом свете слёзы ваши помнить буду!.. Благодарю вас покорнейше!       Совсем заплаканная Нателла Наумовна прерывисто дышала, глотая душный вонючий воздух и катящиеся по щекам слёзы. Лицо, красивое даже в печали и страхе, скрывала тень, сквозь которую ярко блестели глаза.       —Захар Константинович…       —Чему быть, тому не миновать, Нателла Наумовна!.. — впавший в крайнюю степень лихого угара, и оттого казавшийся в самом деле пьяным, Стрельников продолжал, —Не тряситесь и не плачьте, мне повезёт, я знаю!.. Нам с вами, вернее, повезёт! Повезёт непременно!..       Он неуловимо быстрым движением переместил руку, приставив револьвер снизу к подбородку, и спустил курок.       Зимней петербургской ночью в тесном закрытом помещении, занимаемом игорным домом, разразилась гроза, с молниями, громом и дождём из слёз.       По-страшному, по-звериному рыдающую Нателлу Наумовну оттащили подальше, к старому диванчику, на который она рухнула с таким грохотом, будто в ней было вдесятеро больше веса, чем на самом деле. Уронив голову на сложенный на подлокотнике узел рук, она долго ни на что не откликалась, сотрясаясь от горя. Отшвырнувший перо Григорий Константинович вцепился в волосы и сидел без движения, смотря в одну точку и усилием воли заставляя глаза не поворачиваться левее, туда, где пока лежало бездыханное тело. Спокойно для человека, проигравшего более тридцати тысяч и попавшего в неприятную передрягу, выглядел и Малиновский. Ничего не выдавало в нём гневного раздражения, только в провальной попытке усмехнуться нервно дёргалась щека, отчего дрожал ус. Он вырвал расписку у Григория Константиновича, размашисто черкнул что-то на ней, звучно откинул перо, встал, громыхнув стулом, во весь свой богатырский рост, подозвал прислугу и распорядился, чтобы для протоколирования инцидента позвали жандарма Жилина, непременно его и никого другого, разбудить, раз спит, и злым быстрым движением выложил на стол ещё несколько предназначавшихся полицейскому бумажек. После чего он вышел в потайную дверь за портьерой в дальней стене и больше не показывался.       Нателла Наумовна вдруг стихла и наконец подняла голову, осмотрелась. На том же месте без движения сидел хмурый Григорий Константинович. Стол был завален её огромным, купленным непомерно горькой ценой выигрышем; разновысотные стопки ассигнаций на общую сумму тридцать тысяч шестьсот рублей чем-то слабо напоминали игрушечные домики. Мельтешили обеспокоенные слуги, уже куда-то девшие безжизненное тело, а теперь занятые отмыванием крови от пола и портьерной стены. Юноша-уборщик старательно чесал скверный старый паркет тряпкой, отчего место, где лежала голова Захара Константиновича, стало мокро-тёмным. Стоило парнишке до скрипа надраить половицы, как с потолка приземлялась хулиганская капля, плющилась в кляксу, и ритуал приходилось продолжать. Толпа зрителей почти разошлась, лишь редкие гости ещё слонялись туда-сюда, словно чего-то выжидая. Несколько молодых людей, увидев, что она приходит в себя, тут же кинулись к ней, с подобострастием и услужливостью предлагая свою помощь.       —Где он? — хрипло произнесла Нателла Наумовна, подивившись тому, что вообще способна говорить.       —Кто? Вы про господина ротмистра? Не стоит вам, право, Нателла Наумовна…       —Где, я спрашиваю?! Покажите мне его!..       —Нателла Наумовна, не нужно вам…       —Я лучше знаю, чего мне нужно!       Никто не посмел перечить. Её проводили ко входу в каморку, куда редко заглядывали даже слуги, где хранилась ненужная или сломанная мебель и прочее старьё. Кто-то подвесил за свисавший с потолка крюк керосинку, на других непригодных к использованию предметах интерьера тоже стояли несколько свечей. Покойник лежал под лампой, на старом, покрытым жирным слоем пыли столе — какая ирония! — для игры в рулетку. Подле находились его пистолет и слетевшая с головы фуражка. Лицо от самой шеи закрывал большой белый платок, с краю измаранный уже запёкшейся кровью.       Нателле Наумовне следовало испугаться, что бы точно сделала любая молодая женщина на её месте, но не крик, а горький всхлип сорвался с её уст, не устрашённым — страшиться боле было нечего — а неимоверно печальным стало выражение лица. Она присела на чудом оказавшийся несломанным стул, упёрлась локтями в грязное сукно и снова дала волю слезам.       —Захар Константинович… отчего вы такой, Захар Константинович?.. Глупость мою полезли защищать… — она тихо застонала сквозь слёзы, —Вы и сами глупый ужасно, Захар Константинович. Глупый, глупый, глупый!.. И упёртый. Голова у вас бедовая, а сердце отчаянное, оттого вы такой глупый и упрямый… Оттого себя и погубили.       Нателла Наумовна вдруг осеклась, осознав, что разговаривает с мертвецом, как с живым, неосознанно делает паузы, ожидая от него ответа. Она медленно подняла тяжёлую от горя голову. Прямо перед ней, ближе, чем на вытянутую руку, неподвижно лежал ротмистр. В медных пуговицах кителя тускло отражался свет лампы. Огонёк в стекле не дрожал, отчего блики сами застыли в металле, будто тоже были неживые. Ни шороха, ни самого тихого звука не раздавалось в каморке. Так странно — несколько минут назад эта человеческая груда двигалась, говорила, дышала (любила!), а сейчас — только лежит, своей неестественной неподвижностью больше похожая на человекоподобную куклу, а не на живое существо, словно игрушечных дел мастер взялся изготавливать большого, в натуральный размер солдатика-гренадера, да забросил, раз и навсегда испортив фигурку случайным браком, и убрал в дальний тёмный ящик.       И этот платок на лице… Зачем мёртвых накрывают тканью, обязательно пряча голову, понятно даже детям — самая богатая на мелкие детали часть тела с наступлением смерти из-за этих самых деталей становится безобразнее остальных: иссушаются губы, впадают потерявшие жизненный румянец щёки, стекленеют глаза. Так принято, но правильно ли это — заслонять от мира, которому человек пусть уже и не принадлежит, его личину? У мёртвых нет воли, но будь они живыми, приняли бы оправдание мелочного и суеверного страха в виде тряпки на лице?       Нателла Наумовна, робея, потянулась дрожащей рукой к платку. Она обязана знать, с каким видом Захар Константинович преставился на божий суд. Его слова ей никогда не забыть, они долгие годы будут звенеть в голове, как нагоняющий ужас набат, но лицо — она не уловила, каким было его лицо в самый последний миг.       —Не стоит, Нателла Наумовна, — вдруг послышался ровный голос.       В дверях стоял Григорий Константинович, привычно собранный, но бледный. Лицо ещё хранило печать тревоги, хоть говорил и выглядел он совершенно спокойно.       —Да что вы все мне указываете?..       Нателла Наумовна сдёрнула белую ткань, и почти моментально со вскриком набросила обратно. Кратчайшего мига хватило, чтобы сердце сковало ужасом — теперь и мозгу не забыть этой картины. Григорий Константинович поспешил к ней и помог сесть.       —Я же говорил. Зря вы, Нателла Наумовна.       Она опять заплакала, и Григорий Константинович подал ей свой платок.       —Я хотел вам сказать, Нателла Наумовна. Мне невероятно жаль, что мой безрассудный брат заставил вас пережить этот ужас.       —Зачем вы это мне говорите?..       —Считаю своим долгом вам это объявить. Раз уж он не может сам.       —Если вы пытаетесь придать мне сил и духа, то выходит очень плохо. Оставьте меня, Григорий Константинович. Мне не нужны ничьи объяснения, я там была, и всё видела и слышала сама.       Стрельников удалился.       Ему жаль. Жаль!.. Как он не понимает, она заслужила не жалость, а насмешку, позор, как говорил Малиновский, презрение, но не жалость! Её жалеют и будут жалеть, потому что она женщина, а женщин нельзя не жалеть, если что и можно чувствовать к женщине, то лишь жалость; страх женщины, ненависть к женщине, стыд за женщину, дружба с женщиной, любовь к женщине — всё это искусно замаскированная, но самая настоящая жалость. С такими убеждениями живёт добрая половина светского общества, в котором скандальный, вспыльчивый, взрывной — в самом деле, как ручная граната — Захар Константинович Стрельников не нашёл себе подходящего места. Он чувствовал случившуюся с Нателлой Наумовной несправедливость, но не жалость, потому и восстал против до зубов вооружённой всеми видами оружия несокрушимой собственной судьбы с одним десятизарядным револьвером.       Глупый! И он не прав в своём чувстве — не жалость, не несправедливость, а вина, каменноглыбная, безбрежная и бездонная вина теперь её вечная спутница до самой могильной плиты. Сколько бы она ни помолится о спасении беспокойной ротмистрской души, сколько бы раз не обогнёт кладбищенскую ограду на пути к его могиле — самоубийцы вместе с другими покойниками не лежат — сколько бы стыда не испытает перед семьёй и обществом, смыть вину со своей души она не в силах. Вина будет тяжёлой угрожающей тенью висеть над её головой, тянуться за ней бесконечным кровавым шлейфом, призраком отражаться вместе с ней в зеркале. Вина за то, что влезла в долги, вина за то, что связалась с Малиновским, вина за то, что понадеялась на его порядочность, вина за то, что оказалась не в то время, не в том месте, при человеке, которому не следовало быть свидетелем произошедшего, вина в том, что стала всему причиной и сама так ничего и не смогла изменить. Горьчайшая, болезненная, неискупимая вина.