Ва-банк

      Малиновский несколько мгновений напряжённо смотрел на пистолет. В его игорном доме терпимо относились к непотребствам любого рода, начиная от пьянства и мошенничества, закачивая развратом и блудом, но любой инцидент с оружием мог спровоцировать пренеприятнейшие последствия. Он недолго подумал, прежде чем ответить.       —Ещё чего. Я, знаете ли, Захар Константиныч, жизнью своей дорожу, и встречаться с праотцами пока не намерен.       —Я другого от вас и не ожидал. Не беспокойтесь, Роман Михайлович, вам даже в руки брать его не придётся. Стрелять буду я, а вы — ставить.       Тишину нарушил уже не ропот, а настоящий гомон. Назревало редкостное зрелище, какого казино Малиновского ещё не знало.       —Зачем вы это делаете? — с тревогой прошептала Нателла Наумовна, схватив за руку Стрельникова, прожигающего хозяина дома ненавидящим взглядом. Он тотчас посмотрел в её печальные испуганные глаза.       —Нателла Наумовна… пока я жив, никто не смеет посрамить ваше доброе имя. Я верну вам всё, что этот бесчестный человек отобрал у вас!.. Всё до единого рубля. Даю слово офицера! Взамен мне ничего не нужно.       —Но ведь вы можете… — договорить страшное окончание у неё не вышло.       —А какой мне резон начинать с вами эту игру, Захар Константиныч? — громогласно вмешался Малиновский, —Я, знаете ли, деньги люблю, и расставаться с ними не намерен. А ежели вы тут жизнь свою оборвёте, так мне…       —Не выдумывайте, моя смерть репутацию ни вам, ни вашему вертепу не испортит. А до развлечений вы охотник, хоть за них и платить приходится. Ну так заплатите! Ей-богу, мне ничего не стоит вас сию секунду к праотцам отправить, и все деньги тут же Нателле Наумовне передать, — его пальцы сильнее сжали рукоять револьвера, —Лучше соглашайтесь, Роман Михайлович.       Малиновский смотрел на Стрельникова уже не с насмешкой, а со злобным раздражением. Он упорно молчал, обдумывая услышанное, после чего наконец произнёс:       —Вижу, выбора вы мне не оставляете, Захар Константиныч, раз уж даже на угрозы не скупитесь. Ну что ж, будь по-вашему! Но сначала обговорим правила.       Хозяин жестом подозвал прислугу, и вскоре на столе появились перо, бумага и чернила.       —Первое: деньги ставим одинаковыми суммами…       —Тогда и вы должны начальную ставку сделать, — перебил Малиновский.       Стрельников выбросил на стол пятидесятирублёвую бумажку. Ещё недолго порывшись в карманах кителя, добавил к ней изрядно помятую десятирублёвую.       —Вы в шестьдесят рублей оцениваете свою жизнь?       —Во сколько я оцениваю свою жизнь — не ваше собачье дело. Шестьдесят рублей — всё, что у меня есть.       Малиновский затрясся от беззвучного смеха.       —Оставьте хоть рубль на извозчика! Или вы не рассчитываете, что вам деньги ещё понадобятся?       —Второе, — невозмутимо продолжил ротмистр, —весь мой выигрыш в полном объёме переходит Нателле Наумовне Гуськовой. Третье: я буду играть до тех пор, пока не покрою присвоенную вами сумму, ну или же… пока не решится моя судьба. Четвёртое: я стреляю из своего пистолета, в барабане будет одна пуля. Это все мои условия. Вы согласны на них?       —Вполне. Но и вы моё примите. Обязуйтесь, ежели собрались пускать оружие в ход, направлять его только на себя. Я не приемлю чтобы кто-то из моих гостей, включая меня, намеренно или случайно пострадал от вашей руки. После ваших неосторожных слов мы тут, знаете ли, как на иголках.       —Я и не собирался вытворять ничего подобного. Хотя, признаюсь, ваше поведение даже самого благочестивого человека склонит к грешным помыслам.       —И ещё: в случае нарушения кем-либо этих правил, игра тут же закончится и будет считаться недействительной. И тогда каждый остаётся с чем был.       —За себя ручаюсь. Но вы, Роман Михайлович, бога не гневите.       —Вы за мои отношения с богом не тревожьтесь, вашблагородие. А ручаться за себя самого — извольте! Вот если б за вас кто другой поручился — тогда другой разговор. Да и за меня самого тоже, чтобы чинно-благородно всё обставилось. Мы же приличные люди, не так ли? Нателла Наумовна, вы лицо заинтересованное, не желаете ли?       —Не смейте приставать с подобными просьбами к женщине!       —Вы так горячитесь, будто это ваша женщина.       Отвернувшуюся от них обоих Нателлу Наумовну ситуация тяготила. Из медленно-медленно вздымавшейся груди раздавались тяжёлые вздохи. Малиновский тем временем продолжал искать помощника.       Никто не вызывался. Не желавшие становиться соучастниками сомнительной авантюры зрители то отводили глаза, то с интересом принимались разглядывать едва качающуюся над столом лампу. Один человек попытался протиснуться к выходу, тем самым совершив ошибку. Его широкая спина в белом пиджаке, слишком заметная даже сквозь тень, моментально попалась Малиновскому на глаза.       —Григорь Константиныч!.. Ну кого кроме вас ещё просить!       Григорий Константинович Стрельников, старший брат обер-офицера и близкий не друг, но знакомый Малиновского, замер у самой портьеры. Он неспешно, с явной неохотой, повернулся к участникам перепалки, также неторопливо вышел из тени. Лицо его не выражало ничего, только в глазах горели огоньки скрытого гнева.       —По правде говоря, Роман Михайлович, мне эта затея не по душе.       —Григорь Константиныч, помилуйте!.. Меня вынуждают также, как и я вас, — в голосе хозяина игорного дома сквозила насмешка, —Хоть вы с моим соперником в родстве, но никого беспристрастнее вас на роль арбитра нам тут не найти. Просто последите и всё, с вас не убудет.       Стрельников-старший тяжело, с раздражением, выдохнул. В обществе он пользовался большим уважением, чем брат, компрометирующее поведение которого причиняло ему изрядную головную боль. Не будь они сыновьями одних родителей, Григорий бы не стал даже заводить знакомства с Захаром.       —Так и быть.       Составить расписку поручили ему. Вслед за ним перо взял Малиновский, и когда очередь ставить подпись дошла до Захара Константиновича, Нателла Наумовна внезапно встрепенулась, словно очнувшись ото сна. До этого момента она хранила в растревоженной душе скрытую надежду, что безумное действо не начнётся, но когда Стрельников-младший склонился над бумагой, её охватил огромный страх.       —Не делайте этого! — снова схватив его за рукав, воскликнула она.       —Нателла Наумовна, я не могу оставаться в стороне, когда на моих глазах так поступают с женщиной. А когда достопочтенные — его голос наполнился презрением, —судари молчат, оставаясь равнодушными к непотребству, то тем более не могу!..       —Но вы подвергаете себя опасности. Остановитесь, пока не поздно!..       —Нателла Наумовна, кто-то должен проучить этого мерзавца. И восстановить вашу поруганную честь, — твёрдо сказал он и одним росчерком поставил на бумаге подпись. Нателла Наумовна зажала рот руками.       Захар Константинович взял револьвер, одним ловким движением отодвинул барабан, вытащил из него все пули, продемонстрировав смотрящим пустые гнёзда, затем вставил внутрь один патрон и привёл пистолет в готовность.       —Григорь Константиныч, — заговорил Малиновский, пока обер-офицер занимался оружием, —Как вы смотрите на то, что ваш братец учинить собирается?       —Я за действия посторонних людей ответственности не несу.       —Посторонних! Вы слышали, господа?! Ха-ха-ха! Ну я б на вашем месте тоже подумал, приятно б мне такого полоумного родственника иметь, аль нет.       —Начнём, — невозмутимо отозвался ротмистр.       —Начнём-с. Что ж, и мне ставку сделать полагается? Сколько там, шестьдесят рублей? — самодовольно ломавший комедию Малиновский потянулся к ранее принадлежавшим Нателле Наумовне деньгам, —Да у меня и мелочёвки такой нет! Господа, не найдётся ли у кого ассигнаций для размена?       Когда нужная сумма наконец оказалась в его руках, Малиновский картинно положил бумажки на середину стола. Григорий Константинович зафиксировал ставки. Ротмистр поднял ладонь, крепко сжимавшую револьвер, провёл им по рукаву другой руки, с негромким трещанием раскручивая патронник, быстро приставил дуло к правому виску и спустил курок.       Раздался короткий металлический щелчок.       Стены разом облегчённо выдохнули. Испуганный возглас Нателлы Наумовны, единственной женщины, прозвучал словно поверх всеобщего ропота. Побледневший Григорий Константинович вздрогнул.       —Ох-х!.. Ну и пощекотали вы нам только что нервишки, вашблагородие. Ей-богу, давно меня так не перетряхивало! Боюсь представить, что пришлось пережить барышне.       —Играем дальше. Я ставлю сто двадцать рублей.       Дрожащей рукой Григорий Константинович сделал необходимые записи, после чего потупил взгляд в стол. Закрывшаяся руками Нателла Наумовна сидела совсем сгорбившись.       Малиновский снова с карикатурной развязностью выпросил разменять деньги, также шлёпнул ими по столу. Захар Константинович повторил те же действия. Опять звонко щёлкнула сталь.       —Вы где служить изволили, Захар Константиныч? — отсчитывая нужную сумму для следующего хода, поинтересовался Малиновский.       —В тринадцатом гренадерском Эриванском полку.       —В гренадерском полку!.. Так вы гренадер, стало быть? И что, осадой черкесов брали?       —Бывало и брали. Какое вам дело?       —Да это я так, про себя. Я, знаете ли, в военной науке профан, но про гренадерские войска наслышан, будто туда самых отчаянных людей набирают. Да и шутка ли — штурмом на врага с гранатами идти! И не врут ведь слухи, похоже. А вы в пехоте или в кавалерии воюете?       —Какая вам разница?! Хватит заговаривать зубы! Даже без карт обдурить собираетесь?! Гриша, пересчитай за ним деньги.       Стрельников-старший скривился. Он не любил, когда его назвали Гришей, тем более на людях. Тем более, когда имя слетало с уст помешавшегося брата.       —Всё верно, двести сорок рублей.       —Прекрасно. Я ставлю ва-банк.       Всё повторилось заново. После третьего щелчка Нателла Наумовна уже не смогла сдержать слёзы.       —Захар Константинович, молю вас!.. Это очень опасно!..       Она сжимала его руку, глядя на него снизу вверх потрясающе красивыми, невозможно печальным глазами. В любой другой обстановке Стрельников бы потерял дар речи, залюбовавшись ею, но сейчас остался собранным и хладнокровным.       —Всего один шанс против девяти, Нателла Наумовна. Не извольте переживать.       —Вы видите, до чего вы доводите женщину? — вмешался отсчитывающий деньги Малиновский. Говорил он уже без бахвальства, —По-вашему, она заслужила наблюдать ваше неуместное геройство?       —Не сбивайте меня с толку, я догадываюсь, к чему вы клоните. Однако не могу не признать, что в ваших словах есть доля здравого смысла. Нателла Наумовна, женщине действительно тяжело сносить такое зрелище. Вам лучше уйти.       Нателла Наумовна тут же вскинула голову, тряхнув сверкающими даже в скверном жёлтом свете волосами. Во взгляде загорелась надежда, порождённая мимолётной идеей.       —Я уйду, если вы уйдёте.       —Это невозможно.       —Тогда и я не сойду с этого места.       —Нателла Наумовна… ради вашего же блага. Умоляю.       —Ради моего и своего блага: уберите пистолет и пойдите отсюда прочь!..       —Тогда всё пропадёт даром. Смотрите, почти пятьсот рублей вернули.       —Так если вы застрелитесь, всё равно они пропадут!       —А я не застрелюсь, пока не верну вам всё назад! — с нежной, впервые за вечер появившейся на его лице улыбкой, адресованной ей одной, спокойно ответил Захар Константинович, —Я дал слово офицера.       —Захар Константинович!.. Из-за чёртовых бумажек рисковать жизнью!.. Это была моя глупость!.. Это я совершила ошибку!.. Мне за неё и расплачиваться. Это только моя вина…       —Нателла Наумовна, — Стрельников взял её за руку, которой она всё ещё цеплялась за его форму, наклонился и мягко поцеловал тонкие пальцы, —Вы ни в чём не виноваты. Лучше бы вам правда всего этого не видеть. Но я продолжу.       Нателла Наумовна не сдвинулась с места. Малиновский, наблюдавший сцену с широким оскалом, загомонил с удвоенным усердием.       —Вы полюбуйтесь, господа, на какое безумие их офицерская честь пошла, только чтобы даме ручку поцеловать?! Ай да русская смекалка, господи помилуй! Уж страшно представить, что он вытворит, если жениться захочет? На гранате себя подорвёт, как пить дать!       —Прекращайте балаган, Малиновский. Вот закончим, и разбазаривайтесь всласть.       Григорий Константинович сверил и закрепил ставки на бумаге. Раздался ещё один холостой выстрел. Нателла Наумовна с каждым щелчком вздрагивала так, словно невидимые пули вонзались ей в спину.       —Нателла Наумовна, чего вы трясетесь? Вы ж богатеете с каждой минутой. Я вот беднею, а мне весело, ей-богу!.. — восклицал Малиновский, шурша ассигнациями. Говорил он нервно, и если и было в его голосе веселье, то напускное, деланное.       —Отвяжитесь от Нателлы Наумовны, Малиновский. До чего же вы жалкий!.. Больно расставаться с деньгами, вот и корчите из себя шута, хоть самому уже не до смеха, да цепляете даму словами. Будьте вы мужчиной, умейте достойно проигрывать.       —Вы себя, стало быть, настоящим мужчиной мните? Думаете, ваши замахи пистолетом вас мужественней делают? Чёрта с два! Зато безрассудства и везения у вас хоть отбавляй. А человек с деньгами никогда не жалок, Захар Константиныч. Поскольку у наших офицеров денег обычно не водится, вы это вряд ли поймёте, так что примите на веру. Жалок тот, кто рисуется перед женщиной, которой не стоит.       —Кто кого стоит, не вам решать. Готовьте деньги.       Ставки всё росли, на пятом ходу оппоненты выкладывали уже по девятьсот шестьдесят рублей. Курок снова щёлкнул, после чего Захар Константинович принялся выжидать, пока хозяин казино приготовит почти две тысячи. Хоть большая часть суммы всё ещё была при нём, Малиновский заметно раздражался, что не могло не радовать обер-офицера.       —Чегой-то вы, вашблагородие, такое лицо довольное сделали, будто уже весь выигрыш себе присвоили?       —Приятно наблюдать вашу немощность. Как вы ничем не рискуете, а всё теряете и теряете.       —Да? А может вы просто с ума съезжаете потихоньку? У меня всё меньше в этом сомнений. Вам дальше служить разрешат, ежели вы сегодня отсюда живым уйдёте? Или гренадеры тем ценнее, чем больше в них безумия?       —Право, вы раздражаете своей бестолковой болтовнёй. Светский человек, а трепетесь, как деревенская баба! Не отвлекайтесь и считайте!       Перепалку слышали все, уже сократившиеся числом присутствовавшие, но сидевшему между спорщиками Григорию Константиновичу казалось, что сотрясаемый их словами воздух уплотняется именно вокруг него, грозя раздавить, что метаемые горящими глазами молнии разят его одного. Ему было невыносимо гадко. Он желал лишь, чтобы проклятая рулетка закончилась — без разницы, как, только бы поскорее.       —Кто мог дать такому безумцу оружие? Ещё больший безумец, пожалуй! В таком случае, я бы разочаровался в нашей военной системе, но успехи русской армии заставляют меня верить в обратное. Что ж, вы, пожалуй, не сумасшедший, Захар Константиныч, просто пьяны! Кто будет отрицать, что солдаты, от рядовых до генералов, зашибают будь здоров как?       —Вы не только обманщик, но ещё и клеветник?! Это ложь! Я сегодня ни капли не пил.       —Неудивительно, ведь сегодняшний день ещё и двух часов не продлился. Но я с пьяницей да ещё и с оружием в руках даже в стаканчики играть не намерен.       —Я не пьян!!! Заткнитесь и ставьте!!!       Со стен послышались одобрительные смешки. Пусть соскочить с игры и не удалось, немного взбодрившийся Малиновский всё равно остался доволен цепочкой собственных умозаключений, реакцией публики и раздражением Стрельникова. На стол легла пачка ассигнаций. Опять затрещал барабан револьвера, опять на несколько мгновений повисла звенящая тишина. Опять удача улыбнулась ротмистру.       —Экий вы счастливчик, Захар Константиныч. Я знаю уйму людей, которые за хоть самую малую кроху вашего везения бы непомерно дорого дали.       —А я знаю, что по вам палата мер и весов плачет. Там бы такого эталонного негодяя главным экспонатом сделали.       —А может быть, в Кунсткамеру меня сразу, вашблагородие? — с претензией на насмешку ответил Малиновский. Но насмешки не вышло, вышла плохо прикрытая злоба. Публика начала тревожно переглядываться. Нателла Наумовна с беспокойством переводила взор со своего обидчика на своего внезапного защитника. Не отреагировали только Стрельниковы — ни старший, ни младший брат. Григорий Константинович сам был слишком раздражён происходящим; поймавший лихой кураж Захар Константинович в чужие интонации не вслушивался.       —Сразу не надо. Я пока с вами не закончил, — ровно ответил ротмистр, очевидно заметив, с какой яростью обращался к нему Малиновский. На первом выстреле, хозяин казино, возможно, действительно взволновался вероятным кошмарным исходом, затем всё больше забавлялся, но на текущей стадии ему стало не просто не смеха — он страстно желал, чтобы единственное не пустое гнездо в барабане револьвера наконец-то встало на нужное место, и пуля высвободилась.       Обер-офицер же, казалось, с каждым ходом обретал всё больше спокойствия. Подобное смирение перед судьбой обыкновенно открывается людям, стоящим на пороге неизведанного и неизбежного, и силы на преодоление неумолимого рока они черпают из неиссякаемого источника уверенности в единственно возможной для них правде. Пока остальные считают их сумасшедшими или просто глупцами, те продолжают гнуть свою линию и вытворять самые безрассудные вещи, упорно ведомые верой в правоту своего дела по пути, который выбрали для себя сами.       Таким был ротмистр Стрельников — озарение снизошло на Нателлу Наумовну, стоило ей всмотреться и заметить в его лице покорное принятие, но вместе с ним и небывалую смелость и решимость. Раньше она думала о нём как об очередном не столь близком, но и не очень дальнем знакомом, которому не посчастливилось серьёзно в неё влюбиться. Сейчас она видела в нём стоика с железными принципами и непоколебимой верой, даже больше, чем стоика — храбреца, плывущего против течения на утленьком плоту, поклявшегося совершить невозможное, бросившего вызов самой судьбе!.. Уже седьмой или восьмой раз, Нателла Наумовна сбилась со счёта, он без малейших колебаний и промедлений, твёрдо и уверенно проводит револьвером по рукаву кителя и спускает курок. Руки его не дрожат, он даже не хмурит бровей и не щурит глаз, готовый смиренно и открыто смотреть потенциальной смерти в лицо.       Цилиндр патронника провернулся ещё раз, ровно на одну десятую часть окружности.       —Нет, и всё же!.. — молчание неугомонного Малиновского не успокаивало, наоборот, угнетало, —Право, я надеюсь, вам не доверяют командовать солдатами, Стрельников. В битве, да и вообще на войне надо сохранять холодную голову и здравый рассудок. А не кидаться в сомнительные авантюры. Вы же без всякого расчёта ставите на чистую удачу! Ежели вы и подчинёнными так командуете, то…       —Не так уж и сомнительна моя авантюра, — скривив рот в усмешку, ответил обер-офицер. На его краю стола лежала пачка ассигнаций на семь тысяч шестьсот восемьдесят рублей, —Я вас жульничать не учу, так и вам об армейском деле незачем рассуждать — сами признались, что профан. Вас на войне нет и не было, и слава богу! Остальное доверьте тем, кому положено, и будьте покойны.       —Мне, да и нам всем, я думаю, было бы гораздо покойнее, если б ваш прах сейчас покоился где-нибудь на дунайском берегу или в кавказских горах, — язвительно процедил Малиновский.       —Да прекратите вы нести всякую ересь, в самом-то деле!!!       Изумивший всех присутствующих крик принадлежал Нателле Наумовне. Не обращая внимания на десятки прикованных к ней взглядов, она сидела, агрессивно подавшись в сторону Малиновского, словно готовая сиюминутно кинуться и побольнее вцепиться в нахального шулера.       —Мне в моём заведении указывать не смеют, — ледяным тоном произнёс тот, —Как вы осмелели, Нателла Наумовна!.. Я думал, ваша храбрость кончилась, после того, как вы мне последнюю долю проиграли, а ваш безмозглый заступник, похоже, вас новой заразил!.. Ишь, за игру сесть у вас смелости хватило, хотя вы только пасьянсы дамские раскладывать годитесь, горло на меня срывать вы тоже горазды, а хватит ли духа доложить вашему батюшке генеральскому, какие злачные места ночами его единственная дочь посещает? Расскажете ли ему, как вы себе новых долгов на оплату старых понабирали, и куда эти средства спустили? Не хватит ли его удар, когда услышит, до чего вы дела с фамильным имением довели, и каким образом разрешать их взялись?! Ежели вы отчитаться перед ним неспособны, так мне не жаль подсобить, только вот каково ему будет из чужих уст узнать…       —Молчать!!!       Револьвер, словно ставший продолжением офицерской руки, взметнулся и уставился единственным глазом-дулом точно в голову Малиновского.       —Не смейте компрометировать Нателлу Наумовну! Не смейте! Убью!       Кровь снова вскипела, и весь его видимый покой исчез. Только на этот раз ротмистр, угрожающе вытянувший руку с оружием, выглядел уже не комично, а по-настоящему опасно.       —Остынь, — поверх общего ропота со злобой произнёс Григорий Константинович, дёрнув брата за руку. Та была словно каменная — не сдвинуть.       —Но, но, но, но!.. Уговор, Захар Константиныч, — Малиновский, нисколько не испугавшийся, со значительным видом указал на расписку.       Ротмистр пришёл в себя так же быстро, как разъярился. И когда ставки были готовы, быстрее, чем во все предыдущие разы, приставил ствол к виску, и снова остался жив.       Малиновский проводил взглядом перекочевавшую на противоположный край стола огромную стопку ассигнаций. Он лишился пятнадцати тысяч трёхсот шестидесяти рублей, полученных ещё от Нателлы Наумовны — в принципе, их не так уж и жаль, убеждал он себя, он и порадоваться своему барышу толком не успел, как оказался втянут в игру — но на следующем ходу предстояло рисковать уже личными деньгами. Хозяин казино напряжённо думал, молча, как ни странно.       —Чего вы медлите, Малиновский? Ставьте, и закончим наконец, — вмешался в ход его мыслей Захар Константинович.       Тот неторопливо поднял на него взгляд.