Ва-банк

      В игорном доме Малиновского вся мебель — и засаленная обивка дёшевых стульев и кресел, и цветное сукно столов для рулетки, и обшарпанное дерево, и истрёпанные полотна штор, и, казалось, сами стены и шершавый потрескавшийся паркет пола насквозь пропитались запахами едкого дыма разной степени дороговизны табака, шальной удачи, внезапной радости, больших сожалений и острого азарта. Столы в центре помещения заняли немногочисленные игроки, не спускавшие глаз с шарика, пляшущего над цветным хороводом ячеек рулетки; ещё несколько гостей в закутке у самой двери были поглощены партией в преферанс; большинство публики же, вопреки обыкновению, ни в каких играх не участвовало, а с живым интересом наблюдало за происходящим в дальнем, особом углу казино, отгороженном портьерой. Там, под жёлтым светом старой лампы за круглым накрытым гладкой скатертью столом играл сам хозяин. Играл один на один, да с кем! С самой дочерью видного государственного военачальника, с Нателлой Наумовной Гуськовой.       Даже со спины, как на неё и смотрела большая часть зрителей, было заметно, как эта красивая статная женщина, напряжена и взволнована. Её тонкие белые руки, державшие карты, слабо дрожали. Плечи были понуро опущены, и пусть почти никто не видел её лица, не составляло труда догадаться, что и на нём лежала печать отчаяния. На кону стоял слишком ценный для неё куш, а она проигрывала одну партию за другой.       Начинать карточную игру с Малиновским заранее было безнадёжной затеей, но Нателла Наумовна решилась — на то, на что решаются лишь отпетые кутилы — и теперь страшно жалела. Никто, садившийся за этот, "хозяйский", стол не вставал из-за него с победой, разумеется, кроме владельца дома. Неизменные выигрыши Малиновскому даже несколько наскучили; с некоторых пор он перестал принимать просьбы об игре со всеми подряд, и уже редко соглашался на партию, садясь за стол только с пробудившими интерес в его жадной до денег, азарта и развлечений душе соперниками. И сегодня наступил один из таких дней — к Малиновскому в сети пожаловала золотая рыбка.       В жёлтый круг помещались только игроки и стол. Контур света давал чёткую границу, за которую не переступал никто из зрителей; на лица оппонентов ложились такие резкие тени, отчего думалось, что в нём ни на жизнь, а насмерть борются гладиаторы, а не картёжники. Скрытые наблюдатели, в полумраке казавшиеся безжизненными силуэтами, расположились вдоль стен и портьеры, ближе к выходу, со стороны гостьи. Большую часть времени они хранили молчание, лишь иногда позволяли себе шёпотом прокомментировать ход.       —Кто во крях, а кто в молчках. Да, Нателла Наумовна? — хозяин скалился так широко, будто собирался перекусить своей гостье шею и обглодать каждую косточку, даром что уже обобрал её подчистую — ему всегда было мало, —Ваш ход, достопочтенная Нателла Наумовна, чего ж вы медлите?       Напряжённо сидевшая "в молчках" оппонентка собиралась с силами. Тёмные глаза внимательно изучали карты в руке, их было шесть, все чёрных мастей кроме козырной девятки, у Малиновского — на одну меньше. Усталость от агрессивной игры противника и горечь предыдущих поражений брали своё, но оставалось сделать последний, решающий её судьбу рывок. Нателла Наумовна глубоко вздохнула и начала ход.       Малиновский ожидаемо крыл козырями, как и она, повышая ранг. И вот в руках остались последние карты: у неё — крестовый валет и прибережённая на конец червовая девятка, у него — одному господу известно какая, лишь бы обычная, если Нателла Наумовна всё правильно прикинула, должна остаться обычная!       На козырную девятку лёг пожелтевший от времени туз с жирным сердцем посредине. Её собственное сердце, казалось, взорвалось, переломив рёбра. Нервная, дребезжащая тишина была сломана волной беспокойного шёпотка незримых, но присутствовавших в комнате свидетелей её постыдного унижения.       —Квинт-мажор! Какая прелестная комбинация, вы полюбуйтесь! — огласил исход Малиновский.       Между влажными от волнения пальцами дрожал злополучный валет.       —Не может быть, козырной туз уже сброшен в бито! — в волнении воскликнула Нателла Наумовна.       Ответом ей был недолгий пристальный взгляд и последовавший за ним раскатистый смех, больше похожий на хищный звериный рык.       —Нет же. Вы ошиблись, Нателла Наумовна. В бито лежит бубновый туз.       Все, кто хоть немного был знаком с Малиновским, знали, что секрет его безоговорочных побед — в нечестной игре. И что колода у него сплошь в одному ему понятных каёмках, и что ловкости рук позавидует самый умелый фокусник. И что возражать против несправедливого исхода партии — дело гиблое. Теперь жестокий урок усвоила и Нателла Наумовна.       Глаза затуманило пеленой. Дыхание скомковалось, застряв где-то в горле, причиняя нестерпимую боль.       —Вы, должно быть, спутали, — бесцеремонно продолжал Малиновский, —У меня в колоде бубновый туз без узора, не расписной, а очень похожий на червоный. Но если вы оспариваете, давайте переиграем эту партию! На тот же куш. Ежели не собираетесь, то извольте-с. Счёт платежом красен.       Нателла Наумовна, не находя в себе решимости взглянуть на одержавшего над ней разгромную победу соперника, безучастным взором изучала зажатого в пальцах вальта, словно тот, увидя её печальные глаза, мог принять материальную форму и алебардой отсечь бесстыдному шулеру голову. Ни о какой новой партии не могло быть и речи. Она медленно-медленно передвинула на противоположный край стола последнюю стопку ассигнаций, ровно пятую часть суммы, с которой пожаловала сюда. Не любивший ненужных промедлений Малиновский протянул огромную ладонь и загрёб выигрыш себе.       —Вы не печальтесь, Нателла Наумовна, — заговорил он, одновременно пересчитывая деньги, —Ежели вздумаете барыш поднять, для вас место за любым столом всегда найдётся. Может, в рулетку желаете? Аль в вист? Вам в любом углу будут рады. А коль отыграться хотите — я весь ваш! Даже если вы и без ничего, вам и в долг ставить позволю. Деньги — это ж такое дело, сейчас из рук утекли, через миг сторицей вернулись. Ну а если вам карты надоели, а налегке уходить не хотите, то… — он похабно оскалился; из тёмных углов послышались сдавленные ядовитые смешки, —Наедине решим этот вопрос. Я ни с кем так не церемонюсь, сами понимаете, но раз уж вы дама…       —У вас ещё хватает наглости говорить мне такое!       —Наглость — это когда просят, Нателла Наумовна, — невозмутимо продолжил он, —А я ничего не прошу, я предлагаю.       —Да вы форменный подлец!!!       После полного злобы и отчаяния крика воцарилась зловещая тишина. Все присутствовавшие — кто с испугом, кто с удивлением, кто с непониманием — оглядывали человека, чей звучный голос громом разразил карточный кулуар. Им оказался обер-офицер гренадерского полка, в фуражке, тёмном перехваченном поясом кителе с двумя рядами круглых медных пуговиц и брюках с красными лампасами, заправленных в высокие армейские сапоги. В порыве гнева на грязную игру хозяина он отскочил от стены, откуда всё время наблюдал за ходом партии, нервно теребя подбородок, и сейчас стоял в световом кругу, преисполненный готовности сиюминутно броситься на нахального обманщика.       —Кого я вижу, — лениво выговорил Малиновский, как только рассмотрел обращавшегося к нему человека, —Сам господин… кто вы там будете?.. ротмистр к нам пожаловал. Заха-ар Константиныч, вы ли?       —Зрение вас не подводит, я гляжу. Зато совесть не в порядке.       —Хо-о!.. Неужто вам моя совесть поперёк горла встала?       Послышавшиеся смешки, звучавшие уже громче и смелее, явно обрадовали сверкавшего наглой улыбкой Малиновского. Помимо лёгких денег он был охоч до внимания.       —Как… вы можете себе позволять… грабить несчастную бедную женщину?!... — едва сдерживая гнев, сквозь зубы цедил ротмистр.       —Извольте-с, эта бедная, как вы говорите, женщина принесла сюда двадцать тысяч ассигнациями! Да и кто её ограбил? Игра шла на равных.       Сама же Нателла Наумовна сидела, низко опустив голову, отвернувшись от спорящих и закрыв глаза ладонью. Эта благородная особа ни за что бы не стала ронять достоинство, унижаясь до перепалки с карточным мошенником, и ничем бы не выдала горечь своего постыдного поражения. До того, как ротмистр 13-го гренадерского Эриванского полка Кавказской армии Захар Константинович Стрельников бросился осаждать Малиновского, она собиралась молча и гордо уйти. Но с внезапной выходкой этого охваченного праведным гневом человека, не побоявшегося устроить сцену при толпе свидетелей, её и без того уставшее тело застыло, словно налившись свинцом.       Всему столичному свету было известно, что обер-офицер Стрельников, младший сын какого-то разорившегося мещанина, перебравшегося в Петербург из далёкой губернии, крайне неравнодушен к генеральской дочери. Более того, им неоднократно предпринимались попытки объясниться в чувствах, с надеждой если не на взаимность, то хотя бы на чуть более радушное расположение. Нателла Наумовна всё понимала: и что разница в положении и в происхождении является для них серьёзной преградой, и что этот угрюмый, холерический, несколько диковатый, от раза к разу остающийся с ничем ротмистр ещё больше замкнётся в себе или же скомпрометирует себя, натворив какую-нибудь отчаянную глупость, и что через время он наберётся решимости добиться её снова… Будучи благоразумной молодой женщиной, в отношениях со Стрельниковым она держала почтительную дистанцию, не позволяя тому подступить ближе дозволенного. Однако и никогда его не отталкивала.       Череда отказов не притупляла, наоборот, распаляла страсть в горячем сердце обер-офицера. Недавно он уже создал прецедент: когда ему показалось, что один молодой человек чересчур развязно и пренебрежительно разговаривает с Нателлой Наумовной, разъярившийся Стрельников с несоизмеримым происшествию шумом и скандалом вызвал того на дуэль. Он, конечно, собирался защитить честь оскорблённой барышни — до своей ему уже не было дела — но лишь выставил себя на посмешище. С тех пор Нателла Наумовна была на него сердита, а его грызли отчаяние и вина.       Она уже предвкушала, что сейчас повторится что-то похожее. Весь грозный вид взбудораженного Захара Константиновича кричал об этом.       —Вы знали… в какой нужде оказалась эта благородная дама… Что у неё накопилась долги… И что она с трудом собрала эти деньги… А вы взяли и усадили её к себе за стол, чтобы обобрать окончательно!..       —Поми-илуйте, вашблагородие! Бог свидетель — Нателлу Наумовну силой сюда не тащили, да и играть она намеревалась сама. Я лишь предложил свою скромную кандидатуру.       Малиновский картинно махал руками, подзадоривая собравшихся, чем всё больше выводил военного из себя. Нателла Наумовна сидела не шевелясь, бледная и тихая.       —Вы бога в подельники не берите, ваши помыслы от лукавого идут!       —И что ж вы, Захар Константиныч, со мной, таким негодяем, делать собрались? Неужто стреляться вызовите?       Укор приснопамятной выходкой Стрельников снёс, не распаляясь; лишь ещё более скривилось и без того гневное лицо. Люди у стен начали открыто посмеиваться над потерявшим рассудок обер-офицером. Нателла Наумовна едва заметно поджала губы.       —Захотел бы измараться — скорей бы в нужнике утопился, чем с вами на барьер встал. Не-ет, Роман Михайлович. Я вас разорю. Вы когда-нибудь проигрывали деньги, Роман Михайлович? Потому что я вам собираюсь устроить грандиозный проигрыш!..       Смешок Малиновского прозвучал несколько запоздало; на этот раз слова ротмистра действительно его поразили.       —Проигрыш? Мне? Ха! Ну, попытка — не пытка, хозяин — барин. А ставить-то вам есть чего?       —О, не беспокойтесь, за этим не постоит!..       —Хах!.. Потрясающе! Тогда приступим-с? — он принялся перетасовывать колоду, —Выбирайте вы игру, так уж и быть.       —В карты?! С вами?! Пусть меня сейчас же разразит молния, если соглашусь сесть за этот стол! Я буду играть в рулетку.       —Тогда зачем вам я?       —Вы не поняли, Малиновский, — Стрельников запустил руку во внутренний карман и, громко стукнув по столу, выложил на него револьвер. Поднялся тревожный ропот; всем стало не до веселья. Нателла Наумовна испуганно вздрогнула, увидев рядом с собой настоящее оружие, —Вы тоже будете играть.