Retrograde

(Боль звучала в его голосе всякий раз,

когда он говорил.)

      Шино собирает различные образцы токсинов своей новой колонии жуков, когда прибывает Хината. Он не слышит её, но сразу чувствует, когда она оказывается рядом. Он поворачивается к ней и ставит у ног корзину с пузырьками. Замечает маску, которую она держит в левой руке, и чёрную униформу АНБУ с металлическим нагрудником. — Поздравляю, — говорит он и добавляет её имя, — Хината. Хината мычит в ответ и присаживается на корточки, чтобы разглядеть вещества, которые он собрал. — …Спасибо, Шино-кун, я только вернулась. Похоже, так и есть, думает Шино, глядя на тонкий порез прямо над её левым глазом. Униформа Хинаты порвана с одной стороны, обнажая часть тела; а по всей поверхности кожи у неё россыпь пятен, состоящих из грязи и запёкшейся крови. Как ни странно — ей это идёт. Она возвращает флаконы в корзину. Встаёт напротив и говорит: — Ты… больше не АНБУ, — затем опускает глаза. Шино поправляет тёмные очки, идёт к крыльцу, чтобы сесть, зная, что Хината последует за ним. Он знал, что это произойдёт, знал уже некоторое время, но ему всё равно кажется, будто невидимое лезвие отметило его тонкими бумажными порезами, неровной кривой змеящимися вдоль позвоночника. — Расстроена ты, — замечает он, засовывая единственную уцелевшую руку в карман после того, как поставил корзину на стол. Крыльцо широкое и обнесено деревянной решёткой, ограждающей внутреннее пространство; окна тут большие, но зашторенные; проход сделан специально для насекомых. Шино же с Хинатой сидят у лестницы в стороне. — Возможно… — шепчет она. — Я всегда… волнуюсь. Никогда не знаю, в порядке ли ты. Её голос такой же ровный, как траектория брошенного куная, и Шино кажется, что что-то внутри него стонет от боли, которая сиюминутно выплёскивается наружу. Хината всегда нерешительно высказывает свои мнения, но с уверенностью в том, что за ними стоит смысл. Последние месяцы они редко виделись и почти не разговаривали. Шино рассеянно гадает, наблюдая за тем, как блестят её глаза в лучах полуденного солнца, знает ли Хината, из каких глубин она вынырнула, знает ли, что решимость, которую с болью взрастила в себе после запечатывания, постепенно меняется во что-то большее? Хината не сильно изменилась за тот год, который не может вспомнить — человек, коим она была в тот год, — тот же человек, которым она себя помнит — и тот, кем она является сейчас. Хотя прошедший год неизбежно привёл к изменениям, изменения эти были не столько незаметными, сколько очевидными. Личностный рост Хинаты не был связан с изменением восприятия жизни или внезапным приростом силы; скорее он коснулся тонких граней уверенности, самооценки и жадного стремления защищать. — Знать хочешь, почему из АНБУ ушёл я? — спрашивает он через минуту, глядя в небо. — Потому что обуза лишь я сейчас. Хината хмурит брови, и это выражение ей совсем не идёт. — Продолжив оставаться бойцом АНБУ, подверг бы я свою команду риску ненужному; я бы не действовал так, как должен, — говорит ей Шино с таким отстранённым выражением, что почти незаметно, как внутренне он истекает кровью, — большой процент жуков хранится в моих руках, а чакры сигналы, что посылаю я, также в основном проходят через руки. Неудачи вероятность экспоненциально возрастёт, а мысль быть для команды багажом мне претит. Хината не отвечает, и Шино знает, что это потому, что часть её души согласна и сделала бы то же самое, даже если она бы этого не хотела. — Но верить, что ценность моя быть может сведена к одной конечности, отказываюсь я. Услышав это заявление, Хината поднимает голову и смотрит на него, явно удивляясь, быть может, тихому гневному тону или... ещё чему-то в его голосе. — Никогда не буду я Наруто — и не хочу им быть — но вернуться планирую, сколько бы времени ни заняло это. — Хорошо, — шепчет Хината, затем закусывает губу, а после произносит ещё одно приглушенное «Хорошо», на котором её голос срывается, а глаза подозрительно стекленеют, и Шино понимает, но делает вид, что не замечает. И молчит. Казалось, только вчера он ощутил что-то похожее, когда его кунай оказался в руках капитана, а клинок был направлен на нечто большее, чем просто горло.

____________________

Когда бури внутри у обоих ненадолго утихают, а солнце приближается к горизонту, Шино спрашивает: — Как прошла миссия? — Успешно. — Хината тянется за пузырьком, проводит указательным пальцем по стеклу. — Волнующе и… почти знакомо. Её хватка на флаконе усиливается на мгновение, затем ослабевает. Она опускает этот флакон и берёт в руку следующий. — Как… вода, — объясняет она мягким, но уверенным голосом, — постепенно растворяет всё, а то, что остаётся, уносит прилив. Хината замолкает и долгое время не говорит ни слова. Шино тоже молчит; ждёт, пока она продолжит. — Киба-кун сказал мне, что я поднялась по служебной лестнице от солдата запаса. — Она поворачивает голову к нему и улыбается. Отворачивается, фокусируя взгляд исключительно на жидком зелёном экстракте, плещущимся за стеклом в руке. — С тех пор прошёл почти год. И я подумала — неужели достаточно лишь года? — Достаточно для чего? — Чтобы что-то проросло глубоко под кожу. Шино наблюдает, как её взгляд перемещается с флакона на руку. Интересно, воображает ли она, что под слоем из кожи есть что-то не красного цвета; удивляется ли этому? — Первый месяц после запечатывания до сих пор для меня как в тумане, и долгое время я чувствовала только, что... потеряна. — Хината смотрит на него краем глаза. — Но Чичи-уэ рассказал мне, в чём я принимала участие в те времена, которые не помню. В общем, он рассказал мне всё то же, что и вы с Кибой-куном — что я активно выполняла миссии, будучи АНБУ, и что… тренировалась, чтобы принять управление кланом. Шино знает это, даже помнит тот день, когда они сообщили ей, что могли сообщить. Некоторые моменты ей всё же должны рассказывать не они. — В дни те ты постоянно уставшей была. Уголок её губ приподнимается. —… Я спросила, не из-за этого ли сделала то, что сделала. Шино, наблюдающий за тем, как она вертит в руке флакон, заставляет себя не смотреть на выражение её лица в этот момент. Возможно оттого, что слишком больно будет читать эмоции в печальных глазах, а может потому, что он просто боится сдаться. На секунду он представляет себе, что чувствовала Хината в тот момент — что заставило её задуматься, не в этом ли всё дело. Если бы какая-то часть Хинаты знала, что ничто и никогда не сможет подготовить её к этому, что бы ни говорил её отец, это всё равно было бы подобно погружению в глубокую воду, ледяную, синюю и пугающе безбрежную. Поэтому Шино спрашивает: — И что же ответил он? Хината выдыхает смешок, и этот звук выражает их доверительные и дружеские отношения. — Чичи-уэ сказал две вещи. Первое, что есть… вопросы, на которые люди не могут ответить. И второе… Их взгляды встречаются, и Шино удивляется выражению её лица; нежность и болезненное принятие. — Не всё можно передать словами.

____________________

Хината уходит сразу после захода солнца, ей нужно предоставить отчёт, и в её отсутствие Шино чувствует, как тяжелеет его язык от всех невысказанных слов. Они пытались. Дни, которые он и Киба провели с ней с тех пор, как она приняла печать, были наполнены словами; они пытались сжать все дни в году в часы, пытались изгнать её пустоту, пока она не растворится в воздухе. И поскольку решимость Хинаты с каждым днём только крепнет, её реинтеграция в нынешнее общество продолжает проходить настолько гладко, насколько это возможно, но это никогда не было проблемой. Но взгляд Хинаты был направлен куда-то вдаль всё время их разговора, и Шино, при всём его прагматизме и природной склонности к логике, понял, что это значит... Она тоскует по чему-то, что не может назвать. И несмотря на все слова, которые можно было сказать ей, Шино и Киба чувствовали, что не в состоянии поведать подруге об её отношениях с Саске, учитывая очевидное решение Учихи вести себя так, будто ничего не было; об этом вообще мало кто знал (Шино уверен, что даже не все их общие друзья знали о них), а те, кто знал, едва ли могли утверждать, что всё понимают. Но даже забыв об этом, они всё равно не могут рассказать всё Хинате. Она заставила их дать обещание молчать.

____________________

Хината не совсем понимает это, но начинает осознавать. Она дважды стучит, прежде чем от Саске звучит приглашение войти. Дверь неслышно открывается, и когда Хината закрывает её за собой, слышен только тихий скрип ручки по бумаге. Саске пишет, откинувшись на спинку стула. В кабинете полумрак, единственный источник света — настольная лампа. Шторы на большом окне раздвинуты, небо за ним уже почти ночное. Хината не включает потолочные светильники, а просто проходит вглубь помещения. Она не знает, по какой причине, но её капитан предпочитает не включать верхний свет в своём кабинете даже в тёмное время суток. Стоя так близко к нему, всего в нескольких шагах перед разделяющим их столом, Хината видит, как на руке, которой он пишет, выступают вены. Его ногти аккуратно подстрижены, пальцы женственны; запястье почти столь же белое, как и у неё. Она опускает глаза на свои ноги. Саске прекращает писать. Протягивает руку. — Твой отчёт. Хината передаёт ему бумагу. Изо всех сил старается, чтобы их руки не соприкоснулись. Она последней из своего отряда принесла отчёт; остальные сделали это ранее. Официальные отчёты о миссиях представляли собой отчёт, написанный только капитаном, но давно установившаяся практика заключалась в том, что остальная команда также представляла свои наблюдения либо для сравнения, либо для уточнения деталей, которые их капитан мог упустить. Саске просматривает её отчет, и Хината закусывает губу, осознавая, что написала. Его плечи, как обычно, напряжены, и она уверена, что, как и во все другие дни, он едва ли вставал из-за стола, чтобы отдохнуть. — Шираиси сдался? — спрашивает он, наткнувшись на конкретный абзац, над включением в отчёт которого Хината долго думала. — В некотором роде, — тихо отвечает она. — Его поза изменилась, и я могу ошибаться, но... Саске поднимает на неё глаза. — ...Он улыбнулся. — Прямо перед тем, как Ящерица нанёс удар? — М-м-м. Его движения стали более... вялыми, — Хината невольно опускает глаза, — как будто он просто повторял их... и всё стало... проще. — Понятно. — Миссия всё равно увенчалась бы успехом, Тайчо, — поправляет себя Хината, — но если бы он вдруг передумал, исход мог быть более… тяжёлым. Саске тихо хмыкает, соглашаясь, и упирается локтём в стол, ладонью поглаживая щёку. Он всё ещё смотрит на неё, и его глаза становятся темнее, но лишь от тусклого лунного света, бьющего ему в спину. Тёмно-синяя водолазка будто бы сидит чуть более свободно на его плечах, и Хината запоздало понимает, что он немного похудел. Впрочем, не сильно, не достаточно для беспокойства. Она отводит взгляд, закусывает губу, позволяя Саске спокойно обдумать свои мысли. Всякий раз, когда он размышлял о чём-то, его веки медленно открывались и закрывались, будто он засыпал. Саске снова берёт ручку, прежде чем решает заговорить. — У Шираиси была дочь, которая умерла всего несколько лет назад, — говорит он, осторожно вертя ручку в пальцах. — Это не было включено в его дело, но небольшая организация, которую он создал, предположительно имела реальную цель найти её, о чём большинство участников даже не знали. Он думал, что если она узнает об этом, то вернётся. Хината снова обращает взгляд на него, зная, к чему всё идёт. — Но она никогда не смогла бы этого сделать, потому что уже была мертва; он видел это собственными глазами. — Саске разминает шею, чтобы избавиться от судорог, и Хината видит острый угол его челюсти, когда он поворачивает голову. Он на мгновение закрывает глаза, и она невольно отмечает, что его длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. — Долгое время он отказывался признавать это. Но, возможно, подсознательно знал всё с самого начала. Хината качает головой, говорит: — Тогда его смерть… — и обрывает себя. — …возможно, лучшая альтернатива, — заканчивает за неё Саске. Что-то в его голосе заставляет её задуматься, и Хината внимательно смотрит, как он перечитывает её отчет, и от контраста в цветах его черт у неё неожиданно пересыхает в горле. В тишине звук их дыхания кажется почти громом. Луна за окном уже высоко в небе, её отражённое сияние проникает сквозь стекло и все предметы вокруг становятся до боли в глазах яркими. Помещение начинает казаться куда меньше, стол из красного дерева немного темнее, а бледная кожа Саске светлее, чем она есть на самом деле, почти прозрачная. В свете луны, наедине с ней, он выглядит совсем не таким, каким его окрестили молва и репутация. Безжалостный. Неприкасаемый. Безжалостный — не то слово, которое я бы использовала, чтобы описать его. Саске вздыхает, и Хината вспоминает, как надтреснуто звучал его голос, когда он попросил её звать его по имени. Как сразу после он взглянул ей в глаза; лёгкое напряжение в его мышцах; он, казалось, жаждал чего-то, чего никогда не существовало. Он всегда выглядит... уставшим. Хината помнит, как ощущались мозоли на кончиках его пальцев, когда они касались кожи её плеча, каким тёплым было его дыхание всякий раз, когда он выдыхал. Но не может припомнить, чтобы когда-либо была в такой непосредственной близости с мужчиной, кроме своих родственников и товарищей по команде. Это странно. Это её тревожит. — Это всё? — спрашивает Саске через минуту. — Да, Тайчо. — Тогда ты свободна. Хината кивает, направляется к двери, но перед тем, как взяться за ручку, колеблется. Вдохнув, она снова поворачивается к нему лицом, заставляя себя не отводить взгляд от его — вопросительного. — С-Саске-сан. Хочешь чаю? — спрашивает она, закусывая губу. — Ты выглядишь усталым. Я могу… я могу приготовить его. Саске хмурится и медленно моргает — раз, другой, а затем бормочет: — …Спасибо. — Он снова смотрит на неё, и Хината отводит взгляд, направляясь за пачкой чайных пакетиков, которые он хранит в маленьком шкафчике у стены. Хината не совсем понимает, почему, но каждый раз, когда их глаза встречаются, и она отводит взгляд, ей хочется снова взглянуть на него.