Retrograde

(и если что-то вообще изменится)

      — И что ты думаешь насчёт всего этого? Саске замирает, уже сомкнув пальцы на дверной ручке, затем поворачивается к вопрошающему и, выпрямив спину, складывает руки на груди.  Хокаге откидывается на спинку стула, непрофессионально водрузив ноги на стол, рядом с большой стопкой бумаг, которые не стал подписывать. Его лицо в маске повёрнуто к окну, глаза явно устремлены на заходящее солнце; но на периферии внимания находится Саске (Какаши всегда, всегда, внимательно наблюдает за своими учениками, пусть и бывшими, всегда), и он гадает, знает ли мальчишка, насколько похож на своего отца сейчас. Саске прислоняется спиной к стене. Пожимает плечами. — Я ожидаю, что медики, которых я запрашивал, скоро прибудут. — Всего две недели в должности главы, а уже выдвигаешь требования. Цунаде будет в бешенстве, — говорит Какаши, подперев лоб рукой. — Ты просишь трёх её резервных медиков. — У неё их в избытке, — презрительно цедит Саске. — При нынешнем состоянии деревни больше и не нужно. — Возможно, — соглашается Какаши, пожимая плечами. — Однако им всё равно придётся отчитываться непосредственно перед ней — она ​​главный медик. — Конечно, — Саске лениво взмахивает рукой. — Единственное важное различие в том, что они будут отчитываться и передо мной, помимо своего постоянного пребывания в штаб-квартире. У Цунаде не должно возникнуть никаких проблем с этим. — Если всё пойдёт хорошо, медики прибудут максимум через неделю. Саске ничего не говорит в ответ, на что Какаши вздыхает. Он снова смотрит в окно; теперь над горизонтом виднеется лишь крошечный кусочек солнца. Какаши помнит времена, когда небо для него было тёмно-серым, а солнечный свет почему-то не достигал земли. Ещё раз вздохнув, он убирает ноги со стола, чтобы достать файл из другой стопки папок, и жестом просит Саске подойти ближе. Лучше всего будет покончить с этим быстрее, ему всё равно пришлось за час обучить Наруто основам политики — чему Какаши не особенно рад, в основном из-за присущей Наруто способности постоянно раздражать, а не из-за его очевидной склонности к этому предмету, что выражалось в частом превосходстве над собственным сенсеем. По крайней мере, так Какаши говорит себе. — Последний из твоих новобранцев, — говорит он подозрительно беспечным тоном, протягивая документ Саске, новому главе АНБУ. — Она прибудет в течение дня. Саске никогда много ему не рассказывает, но Какаши чувствует, что ему это совсем не требуется, потому что в его глазах Саске всегда будет маленьким мальчиком с невероятным талантом и неуместным гневом, которому пришлось познать боль в слишком юном возрасте. Поэтому, когда Саске отвечает привычным молчанием, лишь едва заметно кивнув, прежде чем забрать из его рук файл, Какаши ничего не говорит, потому что Саске был, есть и будет таким всегда — тем, кто говорит то, что должно быть озвучено, и молчит о том, что в словах не нуждается. Дверь в кабинет закрывается, и на него обрушивается тишина. Какаши думает о том, как спина Саске исчезла за деревом, затем закрывает глаза, чтобы дать им минутный отдых. Выражение лица Саске сказало ему достаточно.

____________________

Когда солнце садится и небо окрашивается в разные оттенки оранжевого, розового и голубого, Хината понимает, что впервые за долгое время ей наконец хочется плакать. Она опускает голову; по вискам и затылку стекает пот, щёки раскраснелись до тёмно-алого, частое тяжёлое дыхание с хрипом вырывается из лёгких, и Хината с трудом поддерживает верхнюю часть тела в сидячем положении, сцепив руки на согнутых в коленях ногах. Волосы падают на лицо. Она медленно поднимается и откидывает тяжёлые пряди себе за плечи. Смотрит отцу в глаза и говорит: — Спасибо, Чичи-уэ. Отец кивает в ответ. — Полагаю, в качестве формальности тебе нужно будет встретиться с командиром? Хината кивает. Последние три месяца Хиаши лично руководил её тренировками спустя неделю отдыха после её внезапного обморока. Первые два месяца были посвящены исключительно обучению, и только последний месяц Хината ходила на миссии, чтобы заново ощутить, каково это: непрекращающаяся борьба, постоянное состояние периодической сосредоточенности и отдыха. Где-то в прошлом месяце ей пришлось встретиться с предыдущим главой для проверки, разработанной специально для тех, кто хочет восстановиться на службе. Чаще всего ветераны без проблем сдавали медосмотр; однажды они уже были признаны дееспособными и, вероятно, оставались таковыми до сих пор, при условии, что с ними не случалось ничего физически опасного. Всё портило психологическое обследование. Излишне говорить, что Хината прошла обе проверки, хотя и не с исключительными результатами. Она не раз задавалась вопросом, было ли виной всему влияние отца, прежде чем отбросить эту мысль; это было оскорблением оперативной группы и оскорблением имени Хьюга. Кроме того, во время тренировок Хината часто обнаруживала, что её тело делает такие движения, о своей способности к которым она даже не подозревала. Вследствие этого бóльшую часть времени ей приходилось полагаться на инстинкт и плавно выполнять сложные движения, чтобы снова познакомиться с собственным телом, попутно разучивая различные наборы ката, а также ещё больше увеличивая свою скорость. По большей части это был успех; отец сказал ей, что физически она почти в том же состоянии, что и до запечатывания. Однако в этом не было ничего удивительного, учитывая, что чакра и мышцы, которые она тренировала годами, не были повреждены и не утратили полезности в течение месяца её запечатывания; они просто не использовались должным образом значительный период времени. Хината выдыхает полные лёгкие воздуха. Вытирает рукой глаза. Выдыхает снова. Три месяца тренировок вернули ей не только силы, но и уверенность. Три месяца тренировок подарили ей повышенное чувство осознанности, цель и способность снова использовать бьякуган. Три месяца тренировок сблизили её с отцом, а может, даже с самой собой. Три месяца тренировок дали ей всё это, но Ханаби по-прежнему отказывалась к ней возвращаться. — Хината, — окликает её отец. — Идём. Он подходит к низкому крыльцу слева от них и опускается на колени на деревянные половицы. Хината следует его примеру, тихо, как и всегда. Перед ними уже стоят дымящиеся чашки с ромашковым чаем, в воздухе тонкими струйками плывёт белый пар. Послеполуденный ветерок уже имеет оттенок ночного, на расплывчатой ​​границе между теплом и успокаивающей прохладой. Хината отпивает чай. Ждёт, пока отец заговорит. — Сними повязку, — мягко просит он. И нет никаких колебаний, когда она поднимает руки, чтобы потянуть за узел, никаких признаков стыда, предательства или боли, когда белая ткань исчезает, обнажая ярко-зелёную печать. Хината не опускает взгляд. Она просто смотрит прямо перед собой, прямо в глаза отцу. (И я буду носить её с честью.) Через минуту Хиаши отводит взгляд, и вынимает что-то из кармана. Он вынимает из него тонкую чёрную ткань и жестом приглашает Хинату наклониться ближе. Обеими руками он осторожно растягивает ткань. Разглаживает её. Надевает её на лоб своей дочери, медленно и тщательно завязывает концы на затылке и обволакивает её своей чакрой для лучшей фиксации. Закончив, отец выпрямляется. Замечает слабый шок на лице Хинаты и говорит: — Она принадлежала твоей матери. Когда проходит ещё минута, а Хината всё так же молчит, он продолжает: — Она бы хотела, чтобы ты оставила её себе. Он колеблется лишь мгновение. Кладет правую руку на голову дочери и притягивает её ближе, пока Хината не замирает всего в сантиметре от его плеча. Солнце начинает садиться. Хиаши тихо говорит: — Молодец. И Хината, мягкая, спокойная и добрая, с прямой безупречной осанкой, вдруг чувствует, что снова становится ребёнком в объятьях отца, сильного, такого далёкого и непобедимого. Тепло от его руки проникает в её череп, в самые глубокие впадины костей. Она всегда считала, что её запечатывание чего-то стоит, но не имеет никакого значения в сравнении с болью сестры. Что её долг и честь защищать, всегда защищать Ханаби. Хината думала, что достойно переживёт это, что это её обязанность, пока Ханаби оставалась в безопасности и была любима. Сейчас на неё снисходит иное понимание, когда отец нежно гладит её по голове, а после уходит, пока Хината чувствует, как глаза жгут горячие слёзы, а в горле сжимается тугой ледяной комок. Она понимает, что это совсем другое — наконец почувствовать свою значимость. Но Хината не плачет, осознав, что не может. Возможно, потребуется больше времени, прежде чем она, наконец, разрыдается, потому что, похоже, она не такая слабая, не такая мягкая, какой себя помнит. Эта мысль пугает её. В конце концов, даже год — это слишком долго.

____________________

Штаб-квартира АНБУ представляет собой здание, в два раза превышающее его ширину, с большими металлическими дверями и потрескавшимся серым цементом на стенах. Со всех сторон его окружает лес. Хината входит через двойные двери. Подходит к персоналу за стойкой. Её просят заполнить форму, после чего направляют в последний кабинет на десятом этаже. Время от времени она видит знакомые лица, но по большей части, к её облегчению, коридоры пусты. Закончив, Хината входит в лифт и нажимает кнопку с цифрой десять. Из маленького динамика раздаётся тихая трель, лифт останавливается на указанном этаже, и она выходит. Подойдя к самой дальней двери в коридоре, она дважды стучит. Ждёт приглушенного «Входи», после чего открывает дверь и входит. Саске не смотрит на неё в ответ, сосредоточившись на свитке в руках. Он сидит к ней боком, оперевшись на стол. — Тайчо, — приветствует Хината, пробуя слово на слух. Единственный признак того, что он осознаёт её присутствие — лёгкий кивок. Хината не возражает; заблудившись в собственных мыслях, она останавливает взгляд на окне позади него. На небосводе начинают загораться первые звёзды. Уже почти ночь. На следующий день после объявления её результатов она встретилась со своей якобы предыдущей командой, как ей поручил перед уходом в отставку предыдущий глава, которого Саске, по-видимому, заменил на той же неделе. Хината помнит опасения, которые чувствовала, стоя перед своей командой, когда те сняли маски. Шикамару она узнала сразу, ещё до того, как он открыл лицо. Но остальных Хината не узнавала, хотя они явно её знали. Тот, кто стоял слева от Шикамару, был высоким, бесцеремонным мужчиной по имени Дзиро, старше их на несколько лет, примечательный своей грубой улыбкой, которой он одарил её, и длинным тонким шрамом на правой щеке. Значительно более дружелюбный представился как Киёси, и они были одного возраста. У него были такие же светлые волосы, как у Наруто, а глаза почти столь же светлые, как у неё, отчего у Хинаты перехватило дыхание. Он подошёл к ней с широкой улыбкой, а затем легонько толкнул в плечо, сказав: — Хорошо, что ты вернулась. Не было произнесено никаких извинений, равно как и оправданий. Они ни о чём не спрашивали, и Хината ничего не сказала. Каким-то образом по выражениям их лиц было видно, что они всё поняли и не нуждались в её сбивчивых объяснениях. Как и ожидалось, Шикамару был капитаном её команды, и, как Хината узнала позже, их команда тесно сотрудничала с командой Шино, капитаном которой был Саске, получивший повышение только после нескольких месяцев работы в АНБУ. Его команда состояла всего из трёх человек — третьей оказалась девушка, которая, как говорили, являлась родственницей Тентен. Вернувшись в реальность, Хината переводит взгляд на Саске; обращает внимание на то, что его глаза такие же тёмные, как небо за окном. Его пальцы скользят по свитку, и пока он читает, выражение его лица остаётся пустым, если не считать едва заметной морщинки на лбу. Менее чем за год он смог снова подняться по служебной лестнице, на этот раз в качестве главы АНБУ. И Хината удивляется его потрясающему таланту, контрасту между его непринуждённостью и её волнением, его молчанием и её робостью. Его кровью и её. Когда Саске смотрит на что-то за окном, Хината чувствует, как внутри неё начинает шевелиться зависть, и ей становится стыдно. Всё, что она помнит о нём, кроме их разрозненного детства, — это его возвращение, озарённое улыбкой Наруто. Если Хината правильно помнит, его осудили за лёгкое преступление и посадили под домашний арест, не более того. К тому времени она уже была в АНБУ. Потом где-то по ходу дела он тоже вступил в АНБУ, потом стал капитаном, а теперь и главой. Жизнь, думает Хината, глядя на свои бледные руки, была жестока к нему. Саске открывает ящик своего стола, и убирает туда свиток. Затем подходит к шкафу в углу. Роется в нём. Обернувшись, он даёт ей две вещи: форму и имя. — Голубь, — говорит он ей, передавая бледно-белую маску, — это ты помнишь? Хината качает головой. — Тогда я была всего лишь полевым медиком АНБУ… и солдатом запаса. Таким, как мы… не нужны были псевдонимы. Просто… — она смотрит в окно, — цифры. Она обводит контуры и выступы маски, пытается вспомнить, делала ли она это раньше. Накладывает её на лицо и обнаруживает, что та села идеально. Хината прикрывает глаза, заставляя себя думать о времени, когда носила её. Но всё, что она чувствует, — собственное тёплое дыхание и отчаяние, которое начинает проникать под кожу — невидимое и безмолвное, движущееся незаметно, но никогда не исчезающее полностью. Хинате кажется, что она чувствует пристальный взгляд Саске, прожигающий её даже сквозь маску. Она снимает её. Саске снова стоит у стола, на этот раз с другим свитком, кунаем и ручкой. Он просит её подписать документ, затем даёт ей кунай рукоятью вперёд. Она берёт его, затем кусает большой палец. В месте укуса выступает кровь. Хината подписывает ею свиток. Саске наблюдает за этим, и что-то тёмное, почти жестокое плавает в его глазах. Проходит минута. Хината передаёт ему свиток, когда заканчивает, и Саске прячет его в ящик стола. Теперь она официально в АНБУ. Он не приветствует её, просто смотрит на место, где лежал свиток. Долго смотрит. Как будто это решило не её судьбу, а его. Саске секунду смотрит ей в глаза, затем отводит взгляд. — Твоя татуировка, — говорит Саске безэмоционально. — Её нужно переделать. — Затем он приступает к расчистке небольшого места на своём столе — ближайшего из доступных — для неё. Хината смотрит, как он это делает, рассеянно проводя пальцем по той части своего плеча, где раньше была татуировка. Татуировка АНБУ является официальным и осязаемым символом преданности и верности системе. Как ей известно, она связана кровью и чакрой и служит проводником между системой и индивидуумом. В тот момент, когда она отказалась от своих обязательств в рамках подготовки к запечатыванию, чёрные отметины татуировки исчезли. Саске отступает в сторону и терпеливо ждёт. Проходит ещё минута, прежде чем Хината понимает. За окном темно. Лунного света едва хватает. Комната залита мягким сиянием и резкими тенями, очертания которых размыты. Хината тайком вздыхает. Поднимает правую руку, чтобы расстегнуть молнию спереди, потому что её куртка сшита из слишком плотного материала, который не получится просто закатать. Сам собой её взгляд останавливается на нём. Почти сразу же она опускает глаза. Саске просто смотрит. Молния расстегивается невыносимо медленно, как кажется Хинате. Как будто весь мир сейчас замер и всё время растворилось в этом мгновении. Она старается не медлить, не краснеть — изо всех сил пытается понять причину возникновения комка в горле. Молния полностью расстёгнута, и Хината стягивает куртку с плеч осторожным и медленным движением. Под ней у неё только тонкая чёрная майка, и Хината невольно вздрагивает. Она садится на отведённое место на его столе, убедившись, что правое плечо обращено к нему. Смотрит в пол как раз в тот момент, когда Саске отводит взгляд. Ждёт. В кабинете прохладно из-за проникающего сквозь открытое окно ночного воздуха, и Хината чувствует тепло, исходящее от Саске, когда он приближается. Внутри у неё творится что-то странное. Комок в горле словно стремится вырваться, царапая голосовые связки — может, криком, может, просто чтобы её задушить. В желудке снова пробуждается бездонная пустота, вбирающая в себя всё, до чего может дотянуться. Рука Саске касается её плеча, чтобы натянуть кожу, прежде чем её пронзает первый всплеск боли, острой и колющей. Он медленно, почти нежно выводит под её кожей рисунок, и Хината с шипением втягивает сквозь зубы воздух. Он затягивает с этим. Она смотрит на своё плечо, на кровь и чернила чакры, прежде чем её внимание переключается на него и остаётся там. С такого близкого расстояния она может разглядеть на щеках Саске тонкие тени от его ресниц, острые грани его лица, скулы. Он бледен — такой же бледный, как и она, — и Хината практически видит, как по его венам течёт кровь. Словно почувствовав её взгляд, Саске поворачивает голову, и его веки трепещут. Хината смотрит в тёмные, безжалостные воды. И она парализована, понимает, что не может пошевелиться, что ни один мускул не хочет двигаться. (Так близко к нему, что пустота внутри неё ревёт.) Хината не знает, как долго они остаются в этом тупике. Первым ломает тишину Саске, голосом таким низким, что она едва его слышит... — Это, — говорит он ей, — жестоко. Она ловит его взгляд. Спрашивает: — ...Что ты имеешь в виду? — и ждёт ответа. Но Саске лишь приподнимает уголки губ — в насмешливой имитации улыбки.

____________________

Саске возвращается в пустой дом до полуночи; луна в небе сегодня в форме полукруга. Но мысленно он всё ещё в штаб-квартире, в комнате с мягким светом, резкими тенями и размытыми очертаниями. Он никогда не считал себя мазохистом; просто кем-то, кто не контролирует свои желания, свою потребность, свою боль. — Учиха-сан, — спросила она его, — что-то не так? — Да, — сказал он, добавив затем: — Зови меня Саске. Это прозвучало... эгоистично. Отвратительно. Умоляюще. После долгих колебаний с её стороны, в конце концов, она согласилась. Саске помнит, как Хината назвала его по имени перед уходом. Он помнит, как её голос плыл по воздуху, мягкий и спокойный, смущённый и едва нарушающий тишину — как будто она знала, что он сломается.