Оригами

Это было удивительно: на что способны ловкие руки. Он же своими клешнями никогда в жизни не сумел бы повторить такое — какое было только у конкретно этого человека. Красивый, стройный белый попугай, весь — целиком, внутри, внешне, в сознании окружающих - возделанный из клочка бумаги. Вернее, рецепта врача, который был более чем пару лет недействительным — по-крайней мере, хотелось так считать. Они соединили две койки для удобства, не забыв сдвинуть маленькие квадратные шкафчики. Всей палатой уселись так, загородились от мира сего, и не только. Луффи высасывал лимонад из стакана: в больницах лимонад не выдают при обычных условиях, но этому малому всегда всё подавали, в безмерных количествах. Росинант мог сщуриться, поморщиться, отгоняя зависть куда-то глубоко в себя — что делать, разумеется, было нельзя по наставлениям предыдущего врача. Но он делал — всегда на самом деле так делал — загонял чувства, мысли и переживания глубоко, до саднящей острой боли в грудине, до иголок в глазах и пылающей пламенем головы. Ему увеличивали дозу препаратов, горьких, всегда мерзко застревающих в горле. Или тех, что прилипали к языку, и их не удавалось смыть литрами проточной. А потом его мутило, трясло и носило, словно это он надрался вусмерть какой-то настойки. Локтём он опять спихнул какую-то стопку на пол — чего же именно спихнул? Да чёрт только и знает, откуда берутся эти бесконечные документы, книги, вазы с цветами — и раздался грохот, случайно привлекающий к себе внимание... Роси это не специально, просто с ощущением себя в этой реальности давалось ему тяжко. Своим нутром он был с размеров в мышь — такой же крошечный, серый, пугливый и писклявый. Да разве что в реальности - природа наделила его и семью проблемами с гипофизом: чуть ли не два с половиной метра. Ну как же постоянно помнить о том, что у тебя не розовый червивый хвостик, а две пары грабель, привязанных к туловищу. Пара окаймлённых чернотой жёлтых глаз втолкнулись зубами в его мягкий мозг - стало не по себе и мутить стало только сильнее. Ладони, спина, затылок вспотели, начали шипеть от онемения, и он потерялся. Потерялся внутри, отгородился, спрятал свой взгляд в русых прядях своей чёлки, благо длинной. Пытался не втянуть нижнюю губу в рот, не подавать вида тоски и тревоги. Этот человек, с такими особенными руками, с такими особенными глазами - новый... Новый в общем-то. Надеяться на то, что он пациент — можно, но сомнительно. Мест тут не было, да и новенькие не стремились к знакомствам. Вероятно, новый терапевт, может повар, может ещё непойми кто — да хоть санитар. У них такое принято в отделе: знакомиться, коли время есть, на будущее, чтобы проще было. Медперсонал это принял и настаивал на том, чтобы и новые следовали правилам. И он, этот мужчина, заявился к ним в двери буквально минут десять назад. Сел посреди комнаты, оглядел сидящих, посмотрел и на него, на Росинанта, но отвёл взгляд к самой заветшалой койке в палате. Заветшалые всегда видно, они очень выделяются — и это была, так-то, его койка с незапамятных времён. Всё время, пока он находился в этом месте. Оглядел проржавевшие, облезлые ободки, посмотрел на полностью голые ножки, на неухоженный вид постели. Росинанту стало в миг стыдно до ужаса, морозящего нутро. Он покрылся густым, пунцовым румянцем, и словно от этого стало только хуже. Скрыл своё лицо за чёлкой, сжал в кулаки свои розовые руки - он всегда смущался весь, всем собой, как внутри так и снаружи, слегка вздрагивая от малейшего изменения, сгорбясь и прослезившись. Он не был виноват в своей невероятной, непостижимой ему самому, неряшливости. Просто оно таким всегда было — и есть, и даже будет. А потом гость встал, прогнал рыжеволосую Нами и спящего Зоро со своих законных мест. Сдвинул их друг к другу, уселся вновь почти посередине и... И дальше получилось так, как получилось. Донкихота как-то тоже самой собой прибило к куче, хотя он, честное слово, не желал участвовать в крещении нового персонажа. Он же только всё испортит — и испортил. Из него, будто откуда-то с задника, слетел рецепт. Роси просто надеялся, что он лип к нему не слишком долго и не слишком заметно, хотя, разумеется, так оно и было. Мужчина словил его, прервав рассказ, как-то удивительно моргнул — Росинант точно не мог сказать, как именно, но это был необычный способ моргнуть — и начал складывать старый рецепт вдвое. А потом, чудом, явно магией, он сложился в попугайчика. Красивого такого, аккуратненького. А то, что упало по вине Росинанта, поднимали другие. Они всегда молча всё делали сами, убирали за ним. Возможно, Роси бы и привык, привыкать он умел, пускай и со своими замашками, но к этому всё никак не получалось, и он только сильнее заливался красным, под тихий шорох. Если самому попытаться убраться — видит директор, ничего хорошего не случится. Если не взрыв, то пожар. Поэтому это безмолвное правило заведения — убирать за Росинантом молча, лишний раз не позволяя двигаться ему и его клешням, явно живущим своею жизнью. Нами убрала последний листочек куда-то в отнесённый шкафчик, из которого в момент сдвига выпала и украденная буфетная серьга. Но все промолчали, пускай и заметили. Лучше не говорить, лучше не подавать виду до поры до времени. И теперь все снова сидели, окружая горой скучающих больных, одного, кто пах свежестью, кофе и спиртом. Наружностью, которую они знали вблизи. Все врачи так пахли, те немногие, кто позволял возвращаться после затяжного отпуска. Новые пациенты пахли иначе — уютом, покидающим их в этом месте, вкусной едой, а не тем, что подавали в этом месте, а так же неповторимым, самым любимом для их жадных сознательных носов - ароматом наружности. Чем-то особенным, это не описать просто свежестью — у каждого было своё, ветренное. Кто-то пах скотиной, кто-то падалью, кто-то растениями — всё, разное, своё. Росинант, наверное, когда въезжал, пах чахлой скорбью, кровью и порохом. Сейчас его запах смешался с палатой, с другими — он пах так же обыденно, как и все. В итоге, они ещё побеседовали. Роси слышал краем заплывшего уха, так как действие таблеток усилилось: нёбо онемело в конец, стало ощущаться твёрдой складкой мяса над языком; горло тоже заехало в даль, и он действительно потерял все оставшиеся намёки на способность говорить; так ещё и усталость, звон, жар и холод. Наверное, это заметили и остальные. Тогда, когда знакомство достигло и его. Коротко высказав замечание, Росинанта толпой переложили на самую некрасивую постель. Оставили так, в холоде, в муках. Но Роси привык, он другого не ждал, не думал и не надеялся. И так, в принципе, нормально. Если нападёт судорога — у врачей есть в кармане специальный шприц. Правда, часто они мазали, и не попадали по вене, но всегда работало, пускай и с гематомами. Становилось легче. Сейчас, он незаметно, как мог, следил за беседой. - этого верзилу звать Росинант, иначе - Коразон, так лучше и привычнее, - коротко оповестил зелёный. Тут у всех есть свои клички — у него вот Коразон, пришедшее с документов. А Гостя уже наименовали Торео, хотя, вероятно это сменится чем-то пострашнее. Он оказался новеньким в медперсонале, пока, правда, не колился в наклоне своей деятельности. А жаль, психологи бы им не помешали, особенно такие вот, с татуировками по всему телу и пирсингом. Росинант не обращался по кличкам, только если собеседник не требовал обращаться к нему так, или не знал реального имени. А тут, сразу, простое и понятное — Ло. Хорошее имя, весьма. А потом началась худшая фаза, когда Росинант отходил в бред, способный разве что раз в пару часов разлепить глаза, чтобы своими руками-крюками уронить капельницу, кормящую его больное тело. Это всё последствия, он, на самом деле, ничем не болен. Эти таблетки делают ему хуже, они травят его изнутри. Постоянно говорят о том, что они нужны, но он сам уже и не помнил, для чего. Почему он здесь, как оказался, кем был до этого места — воспоминания потерянных дней. Тут у всех так, у каждого своя потерянная строчка в истории их жизни. Только в бланках, имеющиеся лишь у верхушки, только в головах некоторых психологов, есть эта тайна. Тайна, почему они все собраны в этом месте. И очаровательное дитя Соломенная шляпа, и ослепительная Кошка-воровка, и Охотник на пиратов, и Бог Уссоп, и... И много кто ещё на самом деле. Их тут много - всех со своими крысами в мыслях. Со своими предпочтениями, своей личностью, наполовину состоящей из таблеток. Тут некому открыться, пожаловаться, некому поддержать. Здесь все они — в одной норе, в одной могиле, где вороны выклёвывают их стеклянные глаза, где лакированные гробы в цветах катятся под землю, холодную и отроческую. А потом он очнулся, с душераздирающими ощущениями. С болью, кипящей в голове. А врач и психолог сидели по обоим краям койки, чем-то опять качали. А мысли были склизкими, отчего-то прилипшим к корке мозга, словно сопли. Мерзкие, большие козявки, от которых так смешно и страшно одновременно. В глазах предстал образ в ужасных, смущающих розовых отребьях — точно он сам, но в очках, в другой причёске, со страшнющей улыбкой и острыми зубами. И пахло, воняло, зловонило! Кровью, порохом, снегом, смехом, землёй, червями, копотью... А потом была темнота, сгущающая все краски до простой червоточины. Точки в голове, которая болела и не давала покоя во сне. А потом он почувствовал, слишком чётко, слишком ясно, щекой подушку. Тяжесть одеяла. Ощутил иглу, воткнутую прямо в предыдущую рану. Увидел перед собой тьму, которая потихоньку сменялась на силуэт человека и лампы сверху. Лампа была квадратной, а в неё были вставлены палки, кажется, белые. Но они не горели, были потухшими. А за окном, которое располагалось прямо над ним, была луна, тучи и незаметные в дыме звёзды. Обоняние вернулось поздновато, и он ощутил запах спирта и кофе. Нарыл рукой свою ногу — тяжёлую, мышечную. Но бесполезную из-за отёка. Отекло всё. Врач что-то почертил у себя в блокноте, повернулся, и теперь Роси мог видеть очертания лица. Хотя, это даже преувеличено. Он заметил мигающую в ночных фонарях серёжку. Это был тот самый Ло, который красиво складывал попугаев из мусора. И Донкихот улыбнулся ему, не до конца приходя в себя. Улыбнулся, хотя из-за отёка это могло показаться странно и пугающе. И Торео действительно оттолкнуло. Он взялся за столик, странно моргнул снова, и отвернулся. Отчего-то, можно сказать впервые, Росинант огорчился. Или его стало мутить, так как совсем скоро он чуть не выблевал свой желудок, ибо ничем другим он не мог, но очень хотелось. Ло, в отличии от других, не стал его колоть, не пихал в рот таблетки. Вложил в гигантские руки стакан с холодным содержимым и наказал выпить. Это был холодный бульон, притом кажется, рыбный. Но вкусный, такой, какой нельзя было встретить в этом месте. И Росинант довольно облизнулся, прикончив кружку с упоением. Хотелось улыбаться, но не хотелось отпугивать от себя. Поэтому он ещё раз прижался губами к холодному стакану, легонько укусил его зубами и держал так. Это действовало, но выглядело не менее странно. Хотя Ло всё равно не торопился отнимать стакан, тот тоже был чем-то занят. Читал блокнот, ставил метки ручкой, в полной темноте. Удивительный человек. Росинант слегка наклонился к батарее, надеясь не чертыхнуться и не разбить себе голову. В комнате не было больше никого, а потому тишина разъедала собою всё пространство. Тишина, которую Роси не боялся и даже считал спасительной. В тишине всегда так: спокойно и нет никаких тревог. Кажется, невольного сопроводителя тоже устраивала эта атмосфера. А потом... Потом завязался странный разговор. Его начала, исходной точки, Росинант вспомнить уже не мог, они упоминали слишком много, но, во всяком случае это было очень приятно. Он узнал, что Ло любит полярных медведей, что он предпочитает рыбу мясу, что у него отобрали головной убор при регистрации, и что он у нас будет числиться хирургом, и то, что Ло с ним только по одной лишь причине: остальным нужен сон, а он новенький и лучше заручиться одобрением. А Торео узнал, что Росинант предпочитает тишину, что у него длинная чёлка по собственному желанию, и что тот не то немой, не то имеет трудности с речевым аппаратом. Но как бы то ни было, Донкихот был хорошим слушателем, а так же у него была незабываемая, самая яркая улыбка. У мальчика из седьмой палаты была подобная, но он и так был слишком ярким. А тут вот, перед тобой сидит, блестяще улыбается во все зубы, с одной единственной ямочкой на правой щёчке, с лёгким румянцем, обволокшей всё тело, мягкими, словно бы пух, волосами. Как ребёнок, но слишком тихо, мается бурдой и просит добавки к угощению. Хотя этот Коразон слишком громко орал в забытье, не слушал совершенно и постоянно, все вещи, сметал руками. Устраивал бунт и войну, но проснувшись, тут же принял обличие ребёнка. Когда прошло вдоволь времени, а за окном порозовело, Трафальгар уже успел перевернуть всю больницу, всего себя и выложить на стол. Росинант же улыбчиво слушал, бурно реагируя на любой случай, и принимал подачу, благоговейно желая сделать так же, уравновесить обмен. Но оставалось с досадой пожимать плечами, сильными и высокими, опускать в краске голову, прятая взгляд. И никак, ничего не выложить, ничего не сказав. В качестве завтрака Торео подал своего слушателю печенье, налил воды в кружку, и Роси был настолько счастлив с этого... Будто его ничем лучше не кормили в жизни — вероятно, это даже грустно. Коразон макал хрустящие пластинки, топил их в воде. А потом уже только кусал. Так делали старушки, чьи вставные зубы не были способны пережить пачку твёрдых печенюшек. Но он это делал от удобства, так казалось вкуснее. Правда, потом в стакане вихрем кружили крошки, облепляя и дно, и стенки. Он хотел, искренне желал отблагодарить за еду, за то, что Ло был рядом всё время, поделился собой и своими припасами. Но никак этого сделать не удавалось, и, в конце концов, Роси уволокли санитары за дверь. Он уже некоторое время стоит вот так, головой вниз. Смотрит в раковину, видя шесть чёрных отверстий, как-то слишком подозрительно напоминающие ему о чём-то. Дно раковины отчего-то было оранжевым, странно пахло. А рядом его облепили следы зубной пасты, волос, его и чужих, червями путающимся по всей поверхности. Но что-то ему это напоминало, только вот непонятно совсем, что именно. И пугало, непонятно, почему именно. Паста мятно обжигала язык, а зубная щётка неприятно упиралась в дёсны. А потом она вылетела, когда Кошка-воровка с недовольным шипением начала выбивать дверь. Его соседи пугающие, все до единого. Особенно Нами. Но он им был благодарен — без них он бы привлекал внимание. А тут, все как поп-звёзды, отчего-то чересчур привлекательны. И Росинант всего-навсего бугай из той же палаты, неизвестный и непостижимый, тень среди всех них. Коразон быстро смыл пену, вымыл щётку, забрал с собой тюбик и покинул малую ванную комнату. Раковиной, стоящей у них в комнате, пользоваться было нельзя - вода не сливалась, заполняя собою до той тёмной дырочки, в которую нельзя было вливать воды. Да и чиститься на виду у всех было... Немного неприятно. Да ещё как он это умел делать! Брызги, словно он был фонтаном, в самые разные стороны, даже туда, куда попасть было невозможно. А на завтрак принесли снова — странно пахнущее и не подающее надежду. Благо, некоторые несущие делились едой, которую им привозили извне. Росинант не мог вспомнить, что именно для него было это извне — после таблеток голова кружилась до сих пор и так же тошнило. К нему же досталась баночка того, чего не каждый бы согласился съесть. Но Фрэнки угощал, а значит стоило брать. Имеющая свой вес маленькая баночка заправки, блестящая этикеткой и оранжевой в сеточку крышкой, стеклянная. Выпуклыми цифрами и буквально красилась марка на дне, как и специальные зазубрины: Роси несколько раз потёр его своими пальцами. Крышка отсоединилась с громким хлопком, и повеяло влажностью. Грибочками - мирно плавающие в своей горе. Он пощупал их, помял, повозился в отверстии вилкой, холодной назло. Они были склизкими, немного прохладными, потому что только с улицы; хрупкими, а также солёными. - "грибы - это белок", - как-то само по себе пришло в голову, стоило убедиться в том, что это было вовсе невкусно, но чуть лучше непонятной субстанции в миске. Он ел, вовсе не выдавая признака голода или жадности — скорее пытался от себя оттолкнуть, отодвинуть. Вскоре, и над ним сжалились, спихивая половинку маковой булки к нему в кавардак. Та рассыпалась чёрными зёрнышками, прибавляя утончённости и дикости его собранию. Ну и ладно, зато хоть вкусно, пускай и послевкусие заливных маслят ещё присутствовало. Измазав себя и кровать маком, сахаром и маслом, Донкихот довольно поблагодарил окружающих, мотнув головой с расслабленной улыбкой. В отличии от них, ему приносили посылки крайно редко — раз в полугодие. И то, не пойми от кого. Вернее, все врачи-то знали, от кого, и было в благовейном восторге от этого человека, но не более. Росинанта ростили, рассказывая о том, что его человек был высок стажем, сам по себе высок, и хорошо воспитан, обучен, красив... И много чего ещё. Сам по себе Будда воплоти — правда, Коразон слыхом не слыхаем о том, кто бы это мог быть. В документах он числился как ответственное лицо для Росинанта. И ему самому многое, что спускали с рук, настолько неловких, что даже пожары тушили молча. Пускай Донкихот и не знал лица, но он был благодарен. Его опекун, наверное, крутой. И Роси здесь всего два с лишним месяцев — довольно много, но не всю жизнь, а всё равно мало, что мог сказать о ней. В бумагах у врачей ему было двадцать два, а в голове была туманка, с представлениями о том, что ему пять. Он умеет и читать, и писать, но вспомнить годы школы или подобного не мог. Кора был довольно хорош в спорте, по-крайней мере, так говорило его телосложение — крайне грубое, твёрдое и пластичное. Он мог свободно сесть на шпагат, что часто делал и по-случайности. Мог не напрягаясь почувствовать свой пресс. Ещё, на нём было очень много уродливстей — шрамов, рванных и красных, лиловых. Таких, какие привлекали к себе внимание. А рассказать о них было нечего — ничего было не вспомнить. В нём часто отзывались странные мысли и воспоминания. Иногда, с утра пораньше он делал непонятные для себя вещи, искал то, чего не могло найтись ни в палате, ни в столовой, ни у врачей. Ему чудился под вечер стол с бумагами, ручки, и адское стремление их заполнить, но он не знал, что именно заполнять. Да и стола никакого не было. Но чаще его мучила Тень — он так прозвал пернатое и розовое недоразумение, страшное и кривляющееся, которое возникало в периферии зрения, во снах-кошмарах, в отражениях. И так же исчезало, растворяясь для него в пустоте. Он боялся это нечто, оно вызывало тревогу и запах крови. Три таблетки: две белые и одна ярко-ярко жёлтая. Ему не хотелось их пить, но приходилось. Как и приходилось дожидаться очереди на проверку, прижимаясь ближе к холодному кафелю, трясь затылком об отделку стены. Пластиковая, белая, затёртая дверь в кабинет врача неприятно скрипела своим углом об пол, оставляя чёрный, дугообразный след. Оттуда веяло медикаментами, сыростью и железом, и Росинант поморщился. Он шёл следующим. Вместо угрюмейшей бабки там сидел знакомый. Он грыз конец ручки с головой полярного мишки, прерываясь на бумаги. Судя по взлёту его бровей, Трафаль-гай уже понял, чьё имя было записано. Поднял голову, посмотрел, кажется, в самую душу. Коразон стыдливо попятился, сжал ноги, стиснул зубы и закинулся волосами. — присаживайся, можешь не беспокоиться, — мягко прозвучал голос врача, почти над самым ухом, его передёрнуло, — никаких жалоб на боли? Колит? Может, запор или что-то иное? Он снова густо смутился, вспотел до ниток, и ему стало невероятно страшно. Скованно мотнув головой: "против", он прикрылся, согнулся в колесо так, что стало видно даже через ткань выгнутый позвоночник. По нему как раз прошлись чужие пальцы, вызывая не совсем понятные ощущения. Донкихот сдавленно прокряхтел, выгнулся и сильнее запылал. — интересно, сколиоза нет, а ты так гнёшься, — и это движение повторилось, — вот так, смирно. Донкихот глубоко вдохнул и уставился на плакат с детальным анатомическим справочником. В весьма серых красках были разукрашены внутренности — бурые почки и печень, розоватые кишечник и желудок, голубые трахеи и лёгкие, едва видимые жёлтые железы и зелёный желчный пузырь. Это помогало отвлечься, перебросить внимание, пока по нему плавали руки медика. — что за каменный живот, расслабься, — укоризненно бросил врач, пытаясь нажимать пальцами сильнее, — ты не даёшь мне тебя осмотреть. Росинант против своей воли сжимался и трясся. Он здесь уже достаточно долгое время, но никто не пытался вести настолько тщательные осмотры. Предыдущая старая бабка могла только поспрашивать для галочки, так и немного обругать. И, можно сказать, его впервые щупали с таким напором, что хотелось просто исчезнуть. Потом врач отошёл, и Росинант вздохнул с облегчением. Чёлка закрывала обзор полностью, как и закрывала слишком красное лицо. Кажется, оно полностью онемело, настолько сильно пылало. В кабинете было душно всегда, но сейчас он ощутил это слишком сильно, чтобы просто привыкнуть. Ло открыл форточку. Постоял подле окошка, стараясь раскрыть его настежь, но сломанная ручка не позволяла на нечто большее. Он так же убрал со стола лишние вещи — если документы можно было так назвать — и достал картонный пакет, на котором были изображены плюшевые игрушки. И внутри, неожиданно, оказались игрушки. К этому времени Донкихот уже успел немного снять краски и приподнять волосы. Уставился на безобразное розовое чудо, теперь сидящее на прибранном столике. Раскрыл рот в немом восклицании, а после закрыл, не сыскав ни воплика, ни аханья. Розовое чудовище представляло из себя пушистое сердечко, которое ещё и на ощупь было мягким, словно... Даже описание Коразон проглотил целиком и полностью. Это было довольно-таки комедийно. "Сердцу" подарили сердце. Теперь было понятно, почему у Луффи после посещения этого места оказался леденец, из-за которого другие врачи только закрывали рты и глаза. Стало не по себе от того, что, получается, его пришлось успокаивать так же, как и того громкого парня. До чего же дела дошли. — на этот раз я помечу, что с тобой всё в порядке, но в следующий раз никаких поблажек не жди, — на листочке из мультифоры Трафальгар быстро почертил ручкой, после чего убрал в шкафчик и с громким хлопком его закрыл, — я тебя специально приму последним. Росинант уже в некоторый раз вздыхал с облегчением, выходя в коридор. В руке теплилась игрушка, как раз с размером его ладони — на самом деле не настолько маленькая, просто его ладонь была очень большая — теперь более напоминающая злую шутку или простую месть. И куда ему девать этот милый жест любви? Что могут подумать соседи? Его накрыло волной уныния. Лёгкая, но до того непосильно душная, что начинаешь действительно задыхаться, всё глубже и тяжелее вдыхая. Всегда так в субботние дни, особенно по вечерам. Это ещё с самого начала повелось так. Каждый вечер субботы Росинант валялся убитым на койке, не двигался и только тяжело дышал. В субботу врачи покидают центр, оставляя все свои полномочия на сестричек и братьев. Не хотелось узнавать, кто в этот раз стажёр, не хотелось поднимать веки. Его мутило. Мутило от духоты, от лиц, от скрипа в лёгких. Хотелось чего-то, ломило, но он не знал, что именно. Он сам не замечал, как крутил в руке подаренную побрякушку. Она постоянно хрустела своим наполнением, розовые ниточки по одиночке или копной торчали из расщелин между пальцами. Росинант не нюхал её, но мог честно признаться, что она сильно пахнет кофе и рыбой. Странная комбинация вовсе не пахла так ужасно, как, наверное, могла, но близко к своему лицу лучше было не держать. К нему пару раз подскакивал беспокойный мальчик-мартышка, каждый раз по-смешному кривляясь. Его эта манера кружиться по комнате хаосным комком шума, веселья и беспорядка всегда наполняла серые будни яркими событиями. Но сейчас это казалось раздражительным, ещё более утомительным и каким-то нечестным. Почему ему так хорошо, а Росинанту нет? Но эти мысли запихивались в тёмный угол, откуда не выбраться ни одному из таких эгоистичных помыслов. Просто Роси плохо, просто слишком душно.