let tear off your skin

Джисон стоит перед зеркалом, которое отражает чье-то лицо. Отвратительное. Юное, с мелкими морщинками в уголках глаз, появившимися слишком рано из-за частой улыбки. Уставшее, украшенное отчетливыми синяками, которые не замазать консилером из маминой косметички. Чужое, но с джисоновыми чертами. Неприятное. Потому что это не Джисон. Джисон выглядит иначе. Он не знает, как правильно, но точно не так. Лицо в отражении расплывается, смазывается, стекает вниз мутным разводом. Хочется плакать, но тогда глаза опухнут, и собственное лицо вызовет еще большее омерзение. Джисон всегда знал, что он не самый симпатичный. Ему никто этого не говорил, никто не задирал и не поддразнивал. Джисон все понял сам еще лет в десять. Просто сравнил себя со сверстниками и был немного огорчен открывшейся ему правдой. Ненависть к себе появилась позднее. Тогда же, когда и зависть. Четырнадцать лет, первая любовь, самая красивая девочка в классе. Нет, разумеется, она, кроме всего прочего, была умной, доброй и отзывчивой, но очевидного отрицать нельзя — ее красота бросалась в глаза. Джисон тогда собрал все свое мужество в кулак и признался ей в конце учебного года. Неловкий отказ, мол, Джисон, конечно, харизматичный, забавный и все такое, но она сейчас не готова к отношениям. Впрочем, Джисон ни на что и не надеялся. Просто хотел снять груз с плеч. А через неделю Джисон увидел девушку сидящей в кафе рядом с Ли Минхо. Расстались месяц спустя. Ходили слухи, что Минхо порвал с ней как-то беспричинно резко, и больше они не общались. Джисон воспринял эту ситуацию на удивление легко. Больше расстроился из-за чужого расставания. Красивые люди должны иметь подобающую пару, иначе отношения выглядят нелепо. Будто из жалости. Возможно, такие установки у него пошли с детства. И мать, и отец Джисона — оба подходят под стандарты красоты, а Джисон как-то не получился. Видимо, собрал в себе рецессивные гены, возвел их в абсолют и появился на свет комом неуверенности в себе, комплексов и родительских разочарований. Иногда Джисону казалось, что родители пытаются сглотнуть этот ком. Но он прилип, застрял рыбьей костью. И при каждой попытке извлечь его или наконец переварить, Джисон лишь сильнее впивается в глотку чужих отношений. Джисон знает, что его любят. А еще знает, что пытаются исправить. Родители тратили большие суммы на походы к дерматологам и на покупку различных средств, когда у Джисона появились высыпания. Покупали дорогие контактные линзы, потому что матери не нравилось, как сильно преломление линз очков искажает лицо Джисона. Отцу казалось, что сын слишком худой, и он начал таскать его вместе с собой в спортзал, что Джисон ненавидел еще больше, чем трехэтапное умывание и сухость глаз после линз. Перед вторым годом старшей школы Джисон понял, что его от всего этого тошнит. Серьезных преображений не произошло, из гадкого утенка он продолжал вырастать далеко не лебедем. Родители могли продолжить свои попытки, но Джисон сорвался. Он поссорился с отцом, потому что отказался бегать по утрам. С матерью, потому что очки удобнее. Джисон сдался. И им пора бы тоже. Ну да, от осинки вполне себе родятся апельсинки. Яблочко от яблони откатилось на сотни миль, рухнуло вниз с холма и оказалось побито-подгнившим. Классы снова были переформированы, и в новый коллектив Джисон вошел совершенно незамеченным. В прошлом году он был в одном классе с Феликсом — лучшим другом еще с начальной школы. В этот раз, скорее всего, Джисон проведет год в одиночестве. Ему тяжело сходиться с новыми людьми. Он не знает чужих привычек, сложно понять, когда стоит вставить в диалог свое слово, а когда лучше промолчать. Точки соприкосновения и общие интересы еще не найдены. Джисон боится новых людей. Их мнений, мыслей, слов. — Записываемся на обязательный электив, — в конце классного часа объявляет учитель, и Джисон вписывает свое имя в графу «Изобразительное искусство». Вообще-то, он не особо умеет рисовать. Возможно, стоило бы выбрать что-то музыкальное как в прошлом году, но в таком случае сложно будет спрятаться. Проще всего скрыться за мольбертом. Тем более Феликс точно выберет рисование, а значит, это будет время, когда Джисон сможет дышать спокойно. Столовая — всегда небольшое испытание. Толпа людей пытается хитрить, пролезть без очереди и растолкать. Феликс, стоящий рядом, не особо помогает. Он неконфликтный, в отличие от Джисона. Если его что-нибудь доведет, Джисон может сильно вспылить, позабыв о своих страхах. Особенно если Джисон голодный. — Ты ведь мне занимал? — к человеку, стоящему перед Джисоном, подошел парень с длинными волосами, забранными в хвостик. Так наплевать на школьные правила может только Хван Хенджин. — Э, да? — ему в ответ неуверенно кивнули. Хенджин довольно дружелюбный, поэтому у людей нет причин отказывать ему в помощи. — Минхо! — крикнул Хенджин, подняв руку. — Я нашел место. И двое парней втискиваются в очередь перед Джисоном и Феликсом. — А вы берега не попутали? — Джисон крепко сжал плечо Хенджина, заставляя его обернуться. — Двух человек всего пропустить — жалко что ли? — Тогда пропусти нас вперед, — Джисон кивнул на Феликса. — Тоже жалко? — Ловко ты это придумал, — Минхо усмехнулся. — Ну так что, вы двигаетесь? — Джисон чувствует, как Феликс тянет его за рукав. Просит вести себя нормально. Джисон и Минхо молчат, буравя друг друга взглядами. Точнее, это Джисон пытается раздробить, надавить, уколоть. У Минхо же взгляд слегка расфокусирован, будто смотрит, но не видит. Джисону кажется, что Минхо бледнеет. — Эй, ладно, если ты сейчас упадешь в голодный обморок, мы тебя пропустим, — Джисон немного тушуется. Злость как-то отхлынула, и теперь ему не по себе от внимания, к которому привел их маленький конфликт. — Но только тебя. Этот, — он указал на Хенджина, — пусть назад двигается. Хенджин бросил обеспокоенный взгляд на друга и толкнул его плечом. — Я тоже назад, — Минхо сморгнул мутность глаз. Джисон довольно хмыкнул. — И вот чего тебе все время надо лезть куда-то? — шепнул ему Феликс, пока Минхо и Хенджин вклинивались в очередь позади них. — Не хочу быть мямлей. — В прошлый раз, когда ты решил строить из себя крутого, мне пришлось гуглить, как останавливать паническую атаку. — Но ты видел лицо того парня? — Тебе могли сделать выговор. Здесь нечем гордиться. Джисон так не считал. Может, его и обделили многим, но не чувством собственного достоинства. Если ему кто-то скажет, что он недостаточно хорош, Джисон не будет доказывать обратное. Да, Джисон забыл текст песни, с которой выступал их школьный хор, прямо во время конкурса, но напоминать ему об этом каждый раз не стоит. Джисон проигнорировал брошенное в его сторону «недоумок», но вскоре тысячи безобидных слов слились в «еблан», «гондон» и «уебан». Однажды во время репетиции Джисон просто не выдержал, пришел в сознание лишь тогда, когда сидел верхом на обидчике и душил его. Но руки будто не принадлежали Джисону, он не мог их контролировать, и кулаки, чужие кулаки, наносили удары по лицу бедняги. Все будто на автомате. Вот Джисон и его мысли. А вот тело Джисона и его действия. Джисон выпал из транса, Феликс начал кричать ему что-то и оттаскивать от бедняги. Оглядевшись, Джисон понял, что находится в центре круга, сформированного сторонними наблюдателями. Все они с интересом смотрели на Джисона, кажется, не моргая. Джисон будто вернул себе контроль, в ответ на что тело начало предательски терять способность к дыханию. Перед глазами пелена, мысли вязко липнут к рукам с разбитыми костяшками, а легкие отказываются наполняться кислородом. Джисону плохо, потому что они смотрят, но никто не отворачивается. Мгновение, и он уже почти бьется в истерике, падая на пол, пытаясь слиться с кафелем и раствориться. Все видят, насколько он уродлив, внешне и внутренне. Насколько он жалок. Все видят. Все знают. Знают. Блять. — Джисон? — Феликс толкнул его в плечо. Джисон ненавидит, когда он не понимает значения чужих взглядов. Поэтому ему не нравится, что кто-то из очереди пытается просверлить в его затылке дыру. Он чувствует это, ноги подкашиваются и еле двигаются. Может, Джисон все это придумал? Кому он сдался? Уже сидя за столом, Джисон все еще ощущает этот взгляд. Рассказывать Феликсу не хочется, потому что тот назовет его паранойю глупой. Но внутри все сжимается от страха, от предчувствия чего-то плохого. — Да ты меня уже достал! — голос Хенджина на тон выше от раздражения, поэтому долетает и до Джисона. Они с Феликсом синхронно поворачиваются, чтобы увидеть, как Минхо недовольно на что-то дуется, поджав нижнюю губу. Хенджин, взглянув на них, гаденько усмехается. У Джисона начинает кружиться голова. Кажется, его сейчас стошнит. Нельзя выдавать волнения. Не остается ничего, кроме как показать Хенджину средний палец. В этот момент на Джисона переводит взгляд Минхо. Лицо его становится еще суровее, брови сходятся на переносице. Он прикусывает губу, и Джисону почему-то кажется, что Минхо сейчас расплачется. ____________________ Первый день в школе хочется отметить ночевкой у Феликса и игрой в приставку всю ночь, но Феликс, как самый настоящий предатель, вместо этого начинает опостылевший Джисону разговор. — …а когда она не может решить задачу, то каждый раз заправляет волосы за ухо — очень мило. Когда она старается, еще красивее, чем обычно. Джисон этого не понимает. Не в смысле, что не понимает чувства влюбленности, нет. Ему неясно, откуда оно возникло в Феликсе. Феликс красивый, и это многое объясняет. Ему пару раз признавались в чувствах и все такое. Он даже встречался с кем-то, но быстро расстался. Феликс до ужаса влюбчивый, хотя быстро отходит. Поэтому Джисон не уверен, влюблялся ли Феликс вообще. У Феликса будто на подкорке отложено, что надо что-то к кому-то чувствовать. Жертва выбрана, маршрут построен, и Феликс тратит уйму джисонового времени на описания и похвалы. Джисону непонятна концепция любви красивого человека. Любить ты можешь того, кто в чем-то лучше тебя. Внешность — семьдесят процентов превосходства. Все остальное занимают таланты, харизма, ум. Взаимность возникает тогда, когда соотношения превосходств, пусть и в разных сферах, примерно равны. Поэтому никто не станет любить глупых и некрасивых. Кроме таких же, как они сами, разумеется. И поэтому очень странно, что красивые умные люди вообще способны на любовь. А они способны? Джисон считает, что все это притворство. Доказательства рядом. У его родителей отношения скорее деловые, партнерские, а Феликс просто занимается самообманом, потому что ему скучно. В рамках собственной жизненной позиции судьба Джисона незавидна. Но он смирился. Правда. Тем более мечтать-то никто не запрещает. ____________________ Утром, стоя перед зеркалом в ванной Феликса, Джисон снова ощущает это. Проводит рукой по щеке. Мягкая. Кусает губы до крови — ничего не чувствует. Джисону кажется, будто он видит, как моргает. Собственное отражение с закрытыми глазами. Хочется отвести взгляд, но Джисон все смотрит и смотрит. Впивается ногтями в ладони. Мерзость. Отведи взгляд. Выйди из комнаты. Закрой глаза. Отвратительно. То, что он видит, хочется уничтожить. Тесно. В теле тесно. Почему он все еще здесь? Выпустите. Позвольте измениться. Помогите. Джисон вновь проводит рукой по щеке и понимает, что плачет. Помогите. Он жалок. Блять. — Джисон? — Феликс стучится в дверь. — Нам через пять минут выходить. — Да… Да, я иду, — и голос будто вне черепной коробки. Так странно. Джисону страшно, когда такое происходит. Вот бы это не кончалось. ____________________ — Новичкам будет трудновато, но я помогу, — учитель медленно ходит между мольбертами, рассматривая учеников. — Хочу напомнить, что данный электив предназначен не для того, чтобы сделать из вас новых Моне и Боттичелли. Оценки я ставлю за старания и вникание в суть задания. Нужна помощь — поднимаем руку. Ненавижу галдеж. Все ясно? Послышался асинхронный хор «Да». Джисон проговорил одними губами. Феликс рядом улыбается, буквально сияет. — Выпускник этого электива, ваш сонбэ, согласился помочь с сегодняшним занятием. Опаздывает, но мы ведь никуда не торопимся? Вам нужно будет… Теоретическая часть немного ускользнула от Джисона. Этой ночью он плохо спал, и глаза закрывались сами собой. Скорее бы уйти отсюда. — Извините за опоздание, — в класс вошел Минхо, за ним — Хенджин, и тут же послышался шепот. Джисон удивился, как так вышло, что тот тип девочек, обычно преувеличивающих свои эмоции, до сих пор не наполнил комнату визгом и стуком падающих в обморок тел. — Можно Хенджин тут в уголочке посидит? — Ну что мне с вами делать, — учитель всплеснул руками. — Если в уголочке, то можно. Хенджин действительно сразу же забился в угол и уставился в телефон. Наверное, просто ждет Минхо, взгляд которого что-то ищет среди учеников. — Итак, рисование с натуры — занятие непростое. Буду рад, если вы просто соблюдете человеческие пропорции, — учитель с прищуром посмотрел на Минхо, который сел за мольберт в центре класса. — Жду от тебя шедевров в том же стиле, Минхо. — Есть, учитель! — и он взял карандаш. Рисовал Минхо немного странно. В его чертах все слишком правильное, от этого сложнее. Линии острые, но взгляд обычно мягкий. Минхо то и дело переводит его от бумаги на Джисона, и это пугает. Джисон старается не думать о том, что как правило расслабленный Минхо пялится на него напряженно, хмуря брови. Что Джисон, черт возьми, ему сделал? Ощущения подозрительно сильно напоминают нехорошее предчувствие, наполнившее разум Джисона, когда кто-то впивался в него взглядом в столовой. Джисон смотрит на Минхо, стараясь подобрать правильный угол для изгиба шеи. Немного засматривается. Джисону нравится красота. И пусть она продолжает злобно зыркать на него, наплевать. Джисону приятно находить недостатки во внешности других. Это успокаивает его, уверяет в том, что вокруг тоже смертные люди. Девочка слева от него имеет слегка ассиметричный нос. У ее подруги высокий лоб, который она пытается спрятать под челкой. Парень напротив просто похож на кабана, тут все ясно. У Феликса есть веснушки (но, честно говоря, это не в счет, потому что Джисон считает их милыми). Даже у Хенджина, который сменил телефон на скетчбук и тоже зачем-то бросает косые взгляды на Джисона, при таком освещении видна припухлость второго подбородка. Джисон посмотрел на Минхо, хотя вполне уже может продолжить рисовать его по памяти. Он пробежался взглядом по нему с ног до головы, но, мать вашу, не нашел ничего. У Минхо нет недостатков. И это кажется неправильным. От осознания Джисон немного приоткрыл рот. — Хватит пускать слюни на натурщика, — Джисон ойкнул, потому что учитель легонько ударил его по голове листком бумаги, сложенным в трубочку. — Ты что это, уже закончил? Джисон чувствует, как становится нездорово пунцовым. Отлично. С днем позора. Он пересекается взглядом с Минхо, выглядящим растерянно-удивленным. Его лицо бледное, а уши немного покраснели. Он моргает и зло оборачивается на Хенджина, который чуть ли не на полу лежит от смеха. Джисон не понимает. Учитель не так уж смешно пошутил. — Если я закончил, то можно идти? — Дай посмотрю, — учитель согнал Джисона с табурета и уселся напротив его мольберта сам. — Ну, с перспективой и пропорциями проблем нет, хотя вот тут… — он начал дорисовывать штрихами. — Лучше среднестатистического. Но почему у него лицо такое злое? — Что? — Джисон не вник в суть вопроса. — Ну ты только посмотри на него, — учитель ткнул свернутой бумажкой в Минхо, и все в ожидании уставились, куда приказано. — Лицо у него сегодня задумчивое, романтическое, одухотворенное. А твой Минхо сейчас на меня с битой набросится. Кто со мной согласен? — Но Минхо и правда выглядит немного… хмурым, — подал голос кабанообразный парень. Спасибо, что ли. — Только без обид, Минхо. — Ты будешь первым, кто получит битой по башке, — Минхо, видимо, все-таки расстроился. — Романтично и одухотворенно, — пробормотал Джисон. Послышались смешки. Становится легче и комфортнее. Может, Джисону здесь понравится. — Вы просто его не знаете, — отмахнулся учитель. — Давай. Рисуй мне влюбленность во взгляде, а не жажду крови. Тогда отпущу. Всех остальных тоже касается. Вон я вижу, что у Феликса Минхо сейчас ядом плеваться будет. Это не дело, ребята. Перерисовываем. — Да как, если я этого не вижу, — возмутился Джисон. Снова внимание, но на этот раз не безучастное или злое. Так даже приятно. С ним согласны, он видит кивки. — Ну уж если ты не видишь, тогда все остальные тут тем более надолго, — подал голос Хенджин. — Минхо, замри и продолжай смотреть на Хенджина так же, — приказал учитель. — Вот. Сейчас уже на вашу мазню похоже. Все видят разницу? — Теперь бита с шипами, — шепнул Джисон, наклоняясь к Феликсу, и спросил чуть громче: — Мой рисунок подходит. Теперь можно идти? — Ладно, — учителю явно подняли настроение. — Но сначала гвоздь программы. Минхо, покажи всем свой рисунок. Мой лучший ученик, — с гордостью произнес учитель. Джисон вновь услышал смех Хенджина. Послышался шум отодвигающихся табуреток, и все столпились у мольберта Минхо. — Ты так долго вырисовывал этот кислый улюлюкающий лимон? — Джисон оказался в первых рядах. — С тебя рисовал. Тоже могу нарисовать только то, что вижу. — По-моему, ты недооцениваешь свои способности. Прекрасное воображение. Иначе откуда этот шедевр? — Рад, что ты признал ценность моей картины. А теперь захлопнись, иначе я тебе лично ухо отгрызу, Пикассо недоделанный. — А я так понимаю, ты у нас Ван Гог. Ну так намотай себе на свой шикарный ус, что лимоны будешь рисовать на натюрмортах, а не с моей рожи. — Заткнули рты, — гаркнул учитель неожиданно резко. — Уши вянут от ваших познаний. Короче говоря, чтобы не обойти Минхо в моем списке «Лучших», слушайте то, что я говорю, а не в облаках витайте. Боже, дай мне сил. Все свободны. — Классный препод, — Феликс был в восторге. — Мне тоже понравился, — Джисон не особо злился из-за критики в свой адрес. Как человек, учитель, судя по всему, неплохой. Любит пошутить, а это уже замечательно. — Не будешь забирать? — спросил Феликс, указывая на рисунок Джисона. Свой он давно убрал в тубус. — Не, зачем? — Тогда я возьму, — Хенджин появился как из ниоткуда и стянул с мольберта работу Джисона. — На розжиг инквизиционного костра для мечт Минхо вполне пойдет. — Да хоть подотрись этим, — Джисон махнул рукой на прощанье. Не все так уж и плохо. Возможно, процесс ускорил находящийся рядом Феликс, но Джисон смог расслабиться в окружении незнакомцев. Над его шутками смеялись, с ним были согласны. Это придает уверенности. — Ты ведь хорошо общаешься с Хенджином? — к нему подбежала девочка, вышедшая из класса для элективов. — С чего ты взяла? — Ну, он рисовал тебя… Не важно, в общем-то. Я хотела спросить… — Мы не общаемся, — Джисон поморщился. Неприятно быть посредником признаний и прочей романтической чуши. Тяжело этого избежать, когда ты дружишь с Феликсом, но Хенджин — это что-то новое. ___________________ Джисон очень невовремя вспоминает Минхо, когда умывается вечером. Зеркало привычно встречает его лицом, на которое лучше лишний раз не смотреть. Джисон сравнивает. Глаза, нос, скулы, губы. Хочется плакать от обиды и зависти. Джисон не любит эту часть себя. Ту, что завидует. Порой она ему противнее собственного вида. Зависть неприятная, черная, смоляная. Джисон тонет в ней как в тяжелой нефти, склеивающей перья и заставляющей травиться своей токсичностью. Никак не смыть, не оттереть, не спрятаться. Джисон, стоя под душем, сам не замечает, как начинает царапать кожу на животе. Горячая вода, попадая на царапины, неприятно щиплет. И Джисон начинает царапать себя с новой силой. Предплечья, ноги, спину, грудь. Впивается ногтями в шею и подбирается к лицу. Что-то его останавливает. Нельзя. Будет еще хуже. Вновь спускается ниже. В некоторых местах Джисон расчесывает до крови. Если он сдерет с себя кожу, то сможет переродиться? Проводит ногтями вновь по животу, оставляя сразу пять красных полос. Царапает внутреннюю сторону бедра, резко замирает. В голову ударяет, въедается, вгрызается Минхо, его брови, сведенные на переносице. Взгляд, которым он душил Джисона. Джисон головой понимает, что, блять, нельзя. Все внутри трепещет, загорается красным. Тревога. Джисон один, но ему кажется, что в любой момент кто-то может вломиться, узнать, прочитать его мысли и обнаружить там постыдное то, из-за чего Джисон надавливает большим пальцем на головку члена. Блять. Джисон опускается на дно ванны, отодвигаясь подальше от струй душа. Одной рукой держится за бортик, второй начиная касаться члена. Воображаемый Минхо зачем-то становится более настоящим, способным двигаться и мыслить. Приближается к Джисону, сменяет его руку на члене своей и начинает надрачивать. Его движения более отточенные, уверенные, приятные. Джисон закрывает глаза, но знает, что Минхо развязно улыбается, когда он кончает. Когда наблюдает за тем, как чужая сперма стекает в водосток. Джисон вжимается в стенку ванны. Блять. Нет. Нет-нет-нет. Перед глазами все плывет. Ванна слишком душная из-за горячего пара. Отвратительно. Джисон понимает, что начинает плакать. Он мерзок. Неприятен. Рыдает. Черт. Мать твою. Он дрочил на Минхо. Он плачет. Он отвратителен. Джисон чувствует тошноту, подступающую к горлу. Голова горит, щеки пылают. Телу холодно. Никакой метафоричности. Джисон на дрожащих ногах несется к туалету, с него ручьями стекает вода. Пару раз подскальзывается на кафеле, пока не хватается руками за унитаз. Джисона рвет, пока он плачет, пока думает о том, насколько жалок. Пока ненавидит себя. Ничтожество. Джисону требуется больше получаса, чтобы прийти в себя. Он лежит на кровати, полностью голый и с влажными волосами. Только что из душа, но ощущения чистоты нет. Джисон оскверняет своей мерзостью все, к чему прикасается. Скрежет ключей в дверном замке. — Боже, что тут случилось! — голос матери растерян, возмущен. Джисону стыдно, потому что он забыл вытереть воду, которая накапала с него. Стыдно, потому что мама вернулась после тяжелого рабочего дня и застала квартиру в таком состоянии. Джисону вообще стыдно. За все. — Джисон? Она заходит в его комнату, и ей требуется несколько секунд, чтобы осознать, что Джисон голый. Чистая простыня, которую мама тут же достала из шкафа, падает на его тело. — Джисон, что случилось? — он почувствовал, как кровать рядом с ним прогнулась. Джисон без очков, поэтому видит плохо. — Просто немного устал, — он улыбнулся. Хотел привстать, но его будто пригвоздило к кровати. — Нет, Джисон. Что-то случилось, — она погладила его по голове. — Я сейчас все вытру, честно. — Я разве об этом говорю? — Меня вырвало, — Джисон решил, что лучше сказать часть правды. — Нехорошо себя чувствуешь? — Сейчас все нормально, — но Джисон слышит свой голос и понимает: мама не поверит. — Пропустишь завтра школу? — помогает ему привстать, обнимает, целует в висок. — Не думаю, что стоит, — Джисон обнял ее в ответ. — Посидим вот так немного? — Конечно, — прижимается к его макушке. — А лужу кто будет вытирать? — Папа. — Верно. А-то давненько он полы не мыл, — Джисон по тону слышит, что мама улыбается. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все? — Знаю, — лжет. — Я люблю тебя, — говорит правду. ____________________ Джисон пересекается с Минхо не так часто. В основном в столовой, где каждый раз чувствует на себе чужой взгляд. Хенджин пытается оттащить Минхо с места, встать с ним в очередь или сесть за стол. Но тот стоит истуканом и угрожающе пялит на Джисона. Отворачивается, только если показать ему средний палец. Тот же эффект вызывает демонстрация языка. Правда, в таком случае Минхо сначала зависает, так что метод действует заторможенно. — Я не понимаю, что он во мне все дырку прожечь пытается? Это из-за очереди, да? — Как-то тебя это раньше не волновало, — Феликс пожал плечами. Они сидят на лавочке возле школы, едят мороженое и ждут электив. — Да я сразу тебе сказал, что он меня напрягает. Подловит в подворотне и по классике жанра отожмет у меня телефон. — Когда такое случалось? И почему ты записал Минхо в гопники? Зачем ему твой телефон? Так много вопросов и мало ответов, — Феликс запрокинул голову. — А вообще, ты странный. Я имею в виду, что пялит он уже года два. Может чуть больше. — Не знаю. Не замечал. — Еще на последнем году средней школы начал. Это точно. И ничего тебе не сделал пока. Жил бы себе и дальше игнорировал. — Может, мне его напрямую спросить? — Джисон поднял над собой рожок, со дна которого начало подтекать мороженое, и слизнул. Опять оно. Джисон огляделся. Ну и естественно заметил на крыльце школы Минхо, которому что-то рассказывал Хенджин, но, видимо, зазря, потому что Минхо явно был в прострации. — Легок на помине. — Наверное, на электив идут. Второе место, где Минхо имел полное право тяготить Джисона своим существованием, — класс изобразительного искусства. Минхо приходил почти каждое занятие и спрашивал у учителя, чем помочь. Минхо убирал класс, сортировал старые работы, позировал или трудился вместе с остальными. Уходя, он никогда не оставлял работу Джисона без комментариев. Тот старался отвечать по мере своих умственных способностей, которые отчего-то притуплялись в присутствии Минхо. В конце концов, всегда можно было сказать, что что бы Минхо ни рисовал, у него получался лимон. — Я думал, мы сегодня пробуем кубизм. Ты давно на геометрию ходил? — А я вот смотрю на твою работу и думаю, что ты не понял концепцию работы карандаша. Попробуй рисовать не левой пяткой. — Ты в курсе, что груша на натюрморте не должна выглядеть как дохлая рыба. — А ты в курсе, что в натюрморте «морт» — «мертвое»? — Как ты так умудрился нарисовать водопад, что у тебя вода падает вверх? — Не нравится — переверни кверх ногами. — Почему у тебя солнце в тени? — Потому что ты в центре композиции, от тебя исходит божественный свет, и ты его затмеваешь, — Джисон закатил глаза. Минхо побледнел, краснея ушами. Это что-то новенькое. Джисону нравится. — Ты рисовал в слоумо? У всех портрет, а у тебя наконец-то кубизм получился. — Не мог вернуться к наброску, потому что засмотрелся на тебя. — Чего глаза пучишь? Еще брюхом кверху всплыви. — Запоминаю каждый твой сантиметр. — Ты изначально планировал нарисовать мне проплешену за виском? — Просто представлял, что чешу тебе за ушком так часто, что у тебя там не растут волосы. — Минхо, только не начинай мяукать, — Хенджин, иногда зависающий на уроках вместе с Минхо, ехидно расплылся в улыбке. Минхо начинал что-то говорить Джисону каждый раз, когда уже собирался уходить, и Хенджин терпеливо ждал друга в дверном проеме. Джисону нравится думать, что иногда он побеждает Минхо и тот его даже боится. Обычно Минхо остер на язык, но особых колкостей в свою сторону Джисон не слышал. Он уходит из класса последним. Феликс, скорее всего, уже нетерпеливо топчется на крыльце, надо бы поторопиться. Взгляд цепляется за чей-то рюкзак, оставленный в углу. Ну хорошо, не чей-то, а Минхо. Джисону тяжело принять то, что он узнал его сразу же. Он вообще знает многие из вещей Минхо. Так просто получилось. Тем не менее, факт остается фактом: Минхо забыл свой рюкзак. И Джисону не будет совестливо подкинуть туда записку «Нарисованные лимоны вызывают своего создателя» и пририсовать внизу рожицу, которую Минхо на первом занятии выдал за Джисона. Джисон расстегивает молнию, закидывает записку и видит художественную папку. Минхо же не рисует? Приходит просто так, ради веселья или чего-то Джисону недосягаемого. Руки сами тянутся, внутренний голос запрещает, но Джисон по опыту знает, что запреты совести для его тела и любопытства веса не имеют. Он открывает папку и видит собственный рисунок, сделанный на первом занятии. А внизу еще один. И еще. Все те, что Джисон посчитал неудачными и просто оставил в кабинете. Под грудой своих набросков он нашел чужие. Судя по стилю, принадлежащие Хенджину. Почти на всех тоже изображен Джисон, только какой-то странный. Не тот, которого он привык видеть в отражении витрин или утром в зеркале. Этот Джисон ему нравится гораздо больше. Однако это не отменяет факта, что содержимое папки весьма странное. — Жесть, — выдыхает он, запихивая папку обратно в рюкзак. — Согласен, — голос Хенджина заставляет его вздрогнуть. — Не думаешь, что копаться в чужих вещах — не лучшая идея. А если бы это был Минхо? — Если бы, то что? — Джисон хочет занять оборонительную позицию. — Не думаю, что тебе понравился бы исход. Хотя надежда умирает последней. — Ты вернулся за рюкзаком? Тогда забирай и проваливай. Мне еще класс нужно закрыть. — Окей, — Хенджин примирительно поднимает руки. — Не рассказывай Минхо. Не хочу испортить его мнение обо мне еще больше, — Джисон хмыкнул. Получилось как-то слишком откровенно. — Вряд ли хоть что-то может это сделать, — Хенджин усмехнулся. — Но взамен пообещай мне не быть гондоном. — Честное джисоновское, — он повернул ключ в замке. — Звучит не очень благородно. Но ответ принимается. Джисон, задумчиво постояв на месте, сдал ключ на пункте выдачи и вышел на крыльцо. Снег валил помехами на экране старого телевизора. Полгода прошло, следующее занятие будет последним. Феликс ругается, что закоченел, пока ждал Джисона, а тот все думает, думает, думает. ___________________ На последнем занятии учитель разрешил самим выбрать тематику и материалы. Минхо согласился позировать, сегодня он какой-то тихий. Джисон, после знакомства с ребятами, обычно шумный, кривляющийся и много шутящий, тоже притих. Молча лепит из глины что-то совсем непонятное. Настроения нет. К концу занятия он так ничего и не сделал. Утонул в своих мыслях, но каких-то непричастных к реальности. Руки сами мяли и мяли податливую глину, а разум шептал что-то на непонятном Джисону языке. Джисон опять вызвался уйти последним и закрыть класс. Сказал, что все-таки хочет что-нибудь слепить. Но вместо этого руки вдруг остановились. Так грустно, так обидно. Джисон выключил весь свет, кроме настольной лампы над своей работой. Большие пустые пространства отвлекают. Он сгорбился над грудой глины. Ничего не получается. Никогда ничего не получается. Вечно все идет через одно место. Замкнутый круг, порочный. Тоскливо. И Джисон опять плачет, склонив голову вниз. Слезы капают на стекла съехавших очков, стекают с них вниз на теплую мягкую глину. — Джисон? Только не это. Только не он. Ну пожалуйста. Ну почему. Джисон уже мысленно попрощался, зачем портить смирение? — Ты в порядке? — голос так близко. Минхо сел на стул напротив него. Голову поднимать не хочется. Он знает, что увидит лицо Минхо, смотрящего с жалостью или с отвращением, потому что плачущий Джисон определенно жалок и отвратителен. — Да, — Джисон знает, что звучит так, будто он не в порядке. Но что он может с этим поделать? — Ты плачешь? — Зачем спрашивать? Разве и так, блять, не понятно? — он все же поднимает глаза, и взгляд у Минхо какой-то обеспокоенно-печальный. Испуганный. — Ты действительно плачешь. — Спасибо, а я и не заметил, — Джисон снимает очки и протирает стекла рукавом рубашки. Ткань плохо впитывает влагу. — Дай сюда, — Минхо почти вырывает у Джисона очки, достает из кармана бумажный платок, протирает их. — Посмотри на меня. — Не самые лучшие слова ты подобрал для полуслепого человека, — натянуто улыбнулся Джисон. Он пытается смотреть на Минхо, но без очков все слишком нечетко. Только силуэт и едва угадываемые движения. Джисон не может считать эмоций Минхо, и ему страшно. — Ты чего застыл? — Ты прям вообще меня не видишь? — Очень плохо. Еще и темно, так что сейчас еле понимаю, где твои глаза. — Тогда можно мы пока так побудем? — Если хочешь всадить в меня канцелярский нож, то он в столе учителя в левом выдвижном ящике. Я сопротивляться не буду. Так что верни очки. — Я верну. Честно. Только мне надо… — он шумно выдыхает. Судя по всему, теребит край свитера. — Еще минуту, ладно? С мыслями соберусь. — Соберешь много маленьких мыслей в одну большую? — Типа того, — судя по тону, Минхо улыбнулся. Он странный сегодня. Очень. Джисону нравится. Минхо смотрит, неровно дышит. Но не как обычно. И Джисону необходимо увидеть этот взгляд. Он исчезнет, когда Джисон наденет очки? Не хочется разрушать момент. Хочется промолчать. Но Джисон есть Джисон. — Минхо, ты можешь всегда так смотреть? Не как обычно. — Но я уже всегда так смотрю, — Минхо немного удивлен. — Неправда. — Правда. У меня по-другому просто не получается. Я пытался. — Почему? — Ты мне нравишься. — Не смешно. — Мне тоже. Мне совсем не смешно. Мне плохо, — Минхо хватается за голову и упирается локтями в стол, который отделяет его от Джисона. — Я сделал это. Я сказал. Но мне не лучше. Мне говорили, что будет лучше. Мне соврали, — он издал сдавленный смешок. — Минхо, — Джисон наконец-то смог забрать у него очки и надеть их. — Посмотри на меня. Но тот не пошевелился. Тогда Джисон нерешительно взял его за запястья и отстранил руки от головы, выпутывая пряди волос из пальцев. Минхо все еще сидел, склонив голову, уронив ее на грудь, и Джисону казалось, что они поменялись местами. Он коснулся его щеки, заставил поднять голову, поднять взгляд, который вроде бы прежний, но теперь более осмысленный как для Джисона, так и для Минхо. Минхо плачет. И Джисону от того хочется вновь зареветь. Это будет глупо? Но он лишь мягко улыбается. — Я спрошу в последний раз, шутка ли это. И если ты мне соврешь, если я узнаю об этом, я за себя не отвечаю, — Джисон так и не убрал своей руки от его лица. — Да ты, блять, издеваешься? — Минхо звучал отчаянно, с надрывом. — Ты по мне не видишь? — он был раздражен, сбросил с себя ладонь Джисона, но, словно опомнившись, захотев вернуть ее тепло, крепко сжал его руку. — Прости. Прости… Просто, поставь себя на мое место. Ты проводишь бессонные ночи, пытаясь решиться рассказать о своих чувствах. А тебе не верят. И… Мне обидно. Обидно безмерно. И больно. Все такое настоящее. Все, что я чувствую. Иногда мне кажется, я только из этого и состою. Это чертовски плохо. Чертовски жалко. Я знаю, — тяжелый, рваный вздох. Он пытается не расплакаться снова. — Минхо… — Ты мне нравишься так сильно, что я злюсь на себя. Злюсь на тебя. Я пиздец влюблен, понял? Мне просто надо было сказать. Рано или поздно ты узнал бы об этом. Да. Любое время, кроме этого, — поздно. Я так испугался, что у нас больше не будет поводов видеться. Скорее всего, ты теперь этого и не захочешь. Просто… пообещай, что ты не будешь творить дерьмо с этой информацией. Я знаю, что ты хороший человек. Если хочешь, чтобы я больше не попадался тебе на глаза, так и скажи. — Я не хочу. Я ужасно скучаю, когда долго тебя не вижу. Мне не нравятся те выводы, к которым я прихожу, когда задумываюсь почему. Почему… У тебя синдром спасателя или какая-то извращенная любовь ко всему жалкому? — Что ты имеешь в виду? — Минхо наткнулся в темноте на вторую руку Джисона, теперь держал обе его ладони в своих руках. — Посмотри на себя, посмотри на меня… Это смешно. Может, у тебя тоже плохое зрение? Замылился взгляд? Потому что я, очевидно, рядом с тобой выгляжу пиздец как контрастно. — Нет, — Минхо наклонился, прильнул губами к его костяшкам. — Нет-нет-нет. — Я выгляжу как дерьмо. Я чувствую себя как дерьмо. И веду себя так же. Оно тебе надо? — Джисон вырвал свои руки из чужих. — Заткнись, — Минхо резко схватил Джисона за грудки и потянул на себя. Тот, попытавшись удержаться, на ощупь уперся руками в стол. Его ладони раздавили недолепленное глиняное сердце, оказались окончательно испачканы и покрыты несуразной массой. Минхо отпустил Джисона, метнулся к нему, прижал к себе. Ласково, но, черт, крепко. И вырваться не получалось. Джисон лишь размазывал глину по его одежде, по шее, волосам, лицу. — Отпусти. — Два с половиной года. Я считал себя отвратительным два с половиной года. И это чувство, оно не уходит. Знаешь, будто кто-то выскоблил мне все внутренности и залил в меня адский коктейль из противоречий. Минхо немного расслабился, когда понял, что Джисон больше не сопротивляется. Просто опустил голову на его плечо и, кажется, зло сопит куда-то в шею. Вдыхает запах глины. — Помнишь день, когда ты набросился на того парня из хора? — Помню. — Вот с того самого. Я помогал с организацией, работал за кулисами. Выбежал на шум. Мне сказали, что драка, и я пробился к центру круга. Хотел вас разнять, но не смог. Знаешь, я просто потерялся. Видел тебя, колошматящего этого идиота, и не мог отвести взгляд. Не думаю, что у меня найдутся оправдания, кроме того, что ты был чертовски прекрасен. Ты бы видел себя моими глазами, — Минхо издал слабый смешок. — Когда я рассказал Хенджину, он лишь у виска покрутил. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. Можешь спросить у него сам. Хенджин будет жаловаться, что я ему все уши болтовней о тебе забил. Ты, наверное, не помнишь, но я тогда пошел в медпункт вместе с тобой и Феликсом. Он вышел, как только ты успокоился. И я хотел с тобой поговорить, но язык онемел. И ты еще смотрел на меня как на придурка. Всегда так смотрел. И мне было страшно с тобой разговаривать. Помню, тебе нравилась одна девочка. Мы ходили вместе на курсы, и я наивно полагал, что если сближусь с ней, окажусь в одной компании с тобой. Она решила, что нравится мне. Рассказала о том, что из-за этого недавно отказала тебе. Я вспылил, наговорил ей гадостей, мы поругались. Я был зол, потому что ей досталось то, чего хотел я. Досталось потому, что ты был смелее меня. Ты смог рассказать. А я застрял. Я записался на этот электив в прошлом году, потому что ты ходил на дополнительные занятия по музыке. А кабинеты напротив. Я иногда слушал, как ты поешь. Ты меня не замечал. Это было одновременно и обидно, и дарило облегчение. Знаешь, немного вошло в привычку выискивать тебя в толпе. Испытывать волнение. Пока я не занимаюсь рефлексией, мне даже нравится. Но я действительно жалок, знаешь. Я просил Хенджина рисовать тебя. Он помогал мне красть твои работы из класса. Хенджин сказал, что это жутко. — Это мило? — неуверенно пробормотал Джисон. — Я рад, что ты все-таки со мной заговорил. — Я тоже. В голове тогда вновь была неразбериха, злость. И меня пробило осознание, что вот он, последний шанс. Язык отморозился. Боюсь, я решил наговориться сразу за несколько лет молчания. И мне жаль, если что-то из моих слов тебя действительно задело. Можно я признаюсь тебе еще раз? Приятно говорить это вслух. Ты мне нравишься. — Думаю, ты мне тоже, — Джисон неловко сжал свитер Минхо. — Ты не шутишь? — Эй, я тоже могу обидеться. Я не до конца уверен. Но ты харизматичный, веселый. С тобой комфортно, когда ты разговариваешь, а не пялишься истуканом. Хотя, видимо, это мне теперь тоже нравится. И я дрочил на тебя пару раз, — Джисон зажмурился. — Ты в курсе, что такое обычно не говорят? — Минхо посмотрел на него с прищуром, разжав объятия и сжав плечи Джисона. — Это может оттолкнуть. — Я и пытаюсь сделать это. Последний акт предупреждения. — И он проигнорирован, — Минхо взял лицо Джисона в ладони. Приблизившись, коснулся кончика его носа своим, жарко выдохнул в губы. Джисону кажется, что реальность схлопнулась где-то за гранью сознания. Ли, мать его, Минхо целует Джисона, говорит ласковые слова, сцепляет свои руки на его шее и скользит вверх, зарываясь руками в волосы Джисона. Ли, что б его, Минхо, отстраняясь, прижимается своим лбом к его, затем нежно целует нос и проходится теплым приливом поцелуев по каждому миллиметру его лица. Что-то невнятно шепчет, будто благоговейно и в забытье, и Джисон чувствует на коже свое имя. Минхо кажется, что реальность слишком яркая, слишком чеканная. Контуры резко очерченные, как в старых рисованных мультиках. Словно в моменте движения, чтобы передать мимолетность, быстроту, границы размываются, стекают по экрану, растягиваются, мутно и контрастно. Хан, мать его, Джисон, обвивает шею Минхо руками, прикусывает губы в поцелуе, дает Минхо оставить свое дыхание и, возможно, немного невысохшей после поцелуя слюны на своем охуенном лице. Хан, что б его, Джисон тает в его руках и совершенно не собирается исчезать. Джисон смелеет, Джисон целует сам, и опускается ниже от уголка губ к линии челюсти, к напряженной шее. Приятный запах теплого песка. Сухая горячая кожа. Джисон забирается на стол, роняя подставку и слепок из глины. Заставляет Минхо своей охуенностью едва слышно простонать. Джисон не слышит щелчок выключателя, и ярко-желтый свет разрушает рельефную мглу, клубившуюся возле них с Минхо. Тот отскакивает, будто ошпаренный. — Добрый вечер, учитель, — Минхо не может скрыть ни одной из своих эмоций. Его видно насквозь. Стыдно. Хорошо. — На выход, — голос злой, не принимающий возражений. Джисон соскальзывает со стола вниз, закидывает на спину рюкзак. Только сейчас видит, что Минхо покрыт глиной с ног до головы. Что отпечатки рук Джисона на его спине, лице, шее. Волосы взлохмачены. Стоит некрепко, счастливый и смазанный. Джисону не стыдно. Ему плохо. Учитель ждет, пока они выйдут из класса. Минхо держит Джисона за руку. И ему хочется обняться снова. Неужели к этому так быстро привыкаешь? Школьные коридоры пусты, темны. Прохладно, но чертовски тепло. Минхо отвел их в мужской туалет на первом этаже — надо смыть с себя глину. Но Джисон хочет, чтобы глина впиталась ему под кожу. Он немного заторможен. Минхо умывается. Смачивает голову под краном, потому что волосы тоже пострадали. — Мне самому тебя отмывать что ли? — А ты можешь? Минхо согласно кивает. Достает из рюкзака футболку, смачивает водой, чтобы пройтись по лицу Джисона. Прохладная влага отрезвляет, но Минхо тут же заставляет его раствориться вновь. Снимая слой глины, он целует лоб, нос, шею. Немного глины попало на ключицу, и Минхо взглядом спрашивает разрешение расстегнуть еще пару пуговиц рубашки, чтобы пройтись по яремной ямке. Вновь поцелуй. Джисон вздрагивает, потому что это слишком. Интимная нежность. Джисону кажется, что Минхо может слышать, как бьется его сердце. Он сейчас уязвим, невнимателен, не способен на собранные мысли, внутренний голос что-то неразборчиво мямлит. Джисон понимает, что может разрешить Минхо что угодно. Расстегнуть оставшиеся пуговицы, покрыть поцелуями, едва ощутимо прикусить кожу, спуститься вниз до пупка, осесть на колени. Джисон сжигает вину, дает себе возможность расслабиться. Поверить Минхо и его едва слышным словам о себе. Минхо внутренне дрожит. Сглатывает. Джисон всегда был сильнее него. Джисон — непоколебимая сила, которой ты страшишься, которую ты ценишь. С Джисоном бывает трудно оставаться нежным на словах, но Минхо ничего не может поделать с желанием проявить ласку. И Джисон чувствует трепет в каждом его действии. Так странно ощущать чужое обожание, тягучее, прочное, обволакивающее. Джисон вязнет в нем, задыхается в сладком сиропе чувств. Слепнет. Стонет. Джисон возбужден, и Минхо расстегивает ремень его брюк, падающих на пол. Слегка отталкивает, чтобы он облокотился спиной на дверь, его ноги немного расползаются. Джисон хочет провалиться на месте, слиться с липкой патокой, когда Минхо снимает с него боксеры. Замечает, что Джисон в прострации. — Ты будешь меня ненавидеть, если я сделаю это? — Скорее всего, просто буду смущен настолько, что не смогу разговаривать с тобой неделю, — Джисон упирается спиной в стену и слегка запрокидывает голову назад, в смущении закрывая лицо руками. — Я привык. Я потерплю. Думаю, это того стоит. И Джисон не верит, что позволяет ему это сделать. Не верит, что у него вообще есть шанс что-то кому-то позволить. Он понимает, что обладает над Минхо некой властью, но не знает, как ее использовать. Не понимает, нужно ли вообще это делать и хочет ли он этого. Потому что плыть по течению, которое создается волной желаний Минхо, гораздо проще и, возможно, гораздо приятнее. Джисон решает, что Минхо старше, следовательно, разумней, и ответственность на нем. Минхо же понимает, что мыслить здраво не может. Он пытается не произносить этого вслух, но, кажется, все-таки шепчет едва различимое «мой», когда целует внутреннюю часть бедра. Следующим поцелуем касается головки. Слышит приглушенный стон, сжимая пальцы кольцом вокруг эрегированного члена. Начинает медленно и плавно поглаживать, пока языком обводит вокруг головки, надавливает на уретру. Проходится по тыльной стороне ствола, беря глубже, и чувствует руки Джисона в своих волосах. Джисон не знает, делает ли Минхо это в первый раз, но ему пиздец нравится. Даже если Джисону сейчас откусят член, он, блять, ни о чем жалеть не будет. Потому что Минхо, который и так казался пределом совершенства, до безумия прекрасен со скопившимися в уголках глаз слезами, со своим блядским языком и юркой, хитрой искринкой во взгляде. Минхо смотрит, Джисону неловко, и контролировать себя все сложнее. Все сложнее отделять реальность от материализовавшихся ощущений. Сложнее дышать, сдерживаться, стоять на ногах. — Минхо… — Джисон тянет его от себя, и Минхо стонет, когда его оттаскивают за волосы. Джисон смотрит на его опухшие губы, и чертовски хочет поцеловать. Минхо нереальный, Минхо предел мечтаний и, как любой плод воображения, знает чужие мысли, потому что они одни на двоих. Минхо прижимает Джисона к двери, додрачивает ему, проводя носом по щеке, скользя до уголка рта, чтобы потом мягко прикусить губу. Джисон кончает, и Минхо хочет… Блять, хочет слишком много, хочет все, хочет сразу. Сохранить, создать, запечатлеть. Джисон надавливает коленом на его член и вздрагивает, когда Минхо хрипло, будто слегка ругаясь, выдыхает его имя, зажимая рот ладонью, пачкая свои штаны в сперме. Минхо, прикусив губу, отступает к раковине, чтобы смыть с рук сперму Джисона. Звук воды стекает собственными мыслями в водосток. Мыслями о том, что Минхо кончил от одного лишь прикосновения рядом с человеком, на которого хотел произвести впечатление. — Боже, прости… — Джисон, путаясь в штанинах, натягивает брюки. Нежно, неуверенно касается спины Минхо. Он поворачивается, и от его выражения лица у Джисона смешанные чувства. — Я не хотел, — Джисону стыдно. — У меня есть физкультурная форма. Я переоденусь в нее, а тебе отдам брюки. — Джисон, — Минхо касается его щеки тыльной стороной ладони. Ласково гладит, и с лаской же глядит в глаза. И столько в его взгляде чего-то, что он хочет сказать, но не может, потому что слов-то подходящих не существует. Столько в его взгляде всего, что так необходимо Джисону. — Как ты умудряешься делать это? — Что? Не успевать нормально подрочить тебе? — Быть таким невыносимым, — Минхо закатил глаза. — Быть таким до ужаса милым и красивым. Очаровательным. Быть таким Джисоном, — он прижался лбом к его лбу. — Ты не устаешь? — Немного. Но если тебе нравится, я могу оставаться Джисоном так долго, как ты захочешь, — он прильнул, погружаясь в объятия. Что-то внутри начинает меняться, отторгать собственную кожу, которой Джисон скрыт, как скорлупой неуверенности в себе. Одно признание ничего не изменит, один вечер не способен исцелить. Но Минхо впитывается, разъедает, заставляет кожу начать растворяться. И Джисон будет рад позволить Минхо содрать ее до конца. Джисон вернулся домой слишком поздно. Боясь привлечь лишнее внимание, просочился сразу в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Джисон распределяет крем по лицу, которое сегодня целовал Минхо. Которое Минхо считает красивым. Джисон ощущает себя последним мудаком, потому что его не торкнуло. С Минхо комфортно, весело, приятно. Минхо замечательный, к нему влечет платонически и физически, кого он будет обманывать? Но Джисон понимает, что ответное признание было ложью. Влюбленность — не совсем то, что испытывает Джисон. Может, чувства появятся позднее. Он надеется на это, ведь ему нужен Минхо, который может уйти без взаимности. Минхо — его шанс на исцеление. Джисон без очков, и лицо в отражении расплывается, смазывается, стекает вниз мутным разводом. Хочется перестать улыбаться, ведь иначе в уголках глаз появятся морщинки, но Джисон смотрит на собственную улыбку, и она ему немного нравится.