Дети Пустыни

      *Кап* *Кап*

      В доме было на удивление тихо, непривычно, жутко и даже немного одиноко. Я стояла напротив зеркала и всматривалась в смуглое, молодое лицо, будто пыталась увидеть в нём не обычную, привычную себя, а другого, совершенно чужого мне человека.       До недавнего времени такого родного.       «В тебе намного больше от меня, чем ты думаешь».       Я не хотела быть похожей на отца. После нашего разговора он, будто палач, вынес мне приговор: пожизненное заключение в золотой клетке. Этим же он перечеркнул все желанное мной родство с ним.       По крайней мере, мне так казалось.       Я стояла и смотрела, намеренно не замечая такой же тяжелый, будто давящий, испепеляющий взгляд зелёных глаз в собственном отражении. Чисто из принципа, ради бунта, желания что-либо доказать. Даже не ему, а самой себе.       Я не стала бы скрывать информацию о вирусе, не грабила бы собственный народ, смотря на их несчастные мучения.       Так ведь.?

*Кап* *кап*

      Буря, бушующая в моем сердце, отражалась в голове стальным звоном капель, разбивающихся о мрамор раковины.       А ведь одна она могла обеспечить чью-то семью на несколько дней вперёд!       На душе стало противно. Противно и щемяще грустно.       Выползая из ванны, чище я себя не чувствовала.       Я не жила в небытии, прекрасно знала что там, за дверьми — трудная жизнь. Опасная, голодная, бедная. Я должна была благодарить всевышнего за предоставленную мне судьбу, однако вся несправедливость, бедственное положение обычных, «смертных» людей ударили по мне, как кувалды по стальному диску.       И если раньше я видела в основном лишь обычных бедняков на рынках, то сегодня я попала в эту систему порочной несправедливости, трусости, глупости и алчности. Будто этот город, мой родной город, был отравлен, и эта отрава поражала все больше и больше людей.       Но что мне открыло глаза? Толстолобые полицейские, которые делали свою работу настолько плохо, что даже в какой-то степени результативно? Если, конечно, задержание невинных ради статистики было результатом.       Или же вирус и животный страх, который овладел мной? За себя или за других, уже было не так уж и важно.       Подойдя к изголовью кровати, я взяла с прикроватной тумбочки спокойно лежащий цветок и аккуратно повертела его в руках, боясь сломать стебель или помять хоть один лепесток.       Мятежник… Он словно стал глотком воздуха в этом круговороте отчаяния. Громкий, видный, он не боялся говорить, кричать с самого низа, и делал это так, что его красивый, хрипловатый голос отражался от стен этого города и больно бил по головам верхушки.       Не отрывая взгляд от цветка, я медленно побрела к балкону. Сна не было ни в одном глазу, а стены давили на меня, словно небеса на плечи Атланта.       Ночной ветер веял прохладой, разряженный воздух дарил хоть и ложное, но спокойствие и умиротворение, словно в нём не витало удушающее напряжение, словно не было грома, который вот-вот грянет.       Не знаю, что придумал там себе отец, но я была уверена: молния блеснет в небе, и самое страшное, что ударит она в первую очередь по нам.       Ночной город освещался плохо, кусками. Периодически гасли огни в одном квартале, а потом загорались в другом. Только мой квартал освещался без перебоев, в трущобах освещения и вовсе не было.       А ведь где-то в этой темноте жили люди, в бедности, голоде, грязи. Они жили, радовались, плакали, ненавидели и любили, и, по сути своей, вовсе не отличались от таких, как я.       За городскими воротами виднелись песчаные дюны, больше походящие на горы. Там начиналась пустыня… Там начиналась свобода.       Так и не услышав шороха за своей спиной, я все стояла и крутила в руках несчастный цветок, пока меня не отвлекло чье-то тихое покашливание.       Я обернулась и от страха даже не смогла толком рассмотреть тёмную фигуру, стоящую в дверном проеме. Цветок выпал из моих рук, а сама я чуть не полетела через перила.       Сильные руки подловили меня, не давая упасть вниз, испуганный писк застрял в горле, и я, словно рыба, пыталась поймать воздух ртом, пока не разглядела перед собой Луну, отражавшуюся в тёмно-синих глазах.       — Т… Ты?! — я ошарашено смотрела на Бедуина, который, как вор, пробрался в мой дом.       — Тише, а то всех на уши поднимешь.       Испуг тут же сменился злостью, я в порыве ударила Бедуина по плечу, на что тот лишь по-доброму усмехнулся.       Мы остались стоять, вглядываясь в лица друг друга, тёплые ладони, сомкнувшиеся на моей талии, приятно грели кожу.              Долго, непозволительно долго, вне всех рамкок приличия.       Впрочем, к моему внутреннему разочарованию, как только в моей голове промелькнула эта мысль, молодой человек тут же отпрянул от меня на почтительное расстояние.       Я молча смотрела, как Бедуин поднял лежавший на кафеле цветок и прицепил его к моим волосам.       — Прости, не хотел напугать. Не теряй больше, — он поправил непослушную прядь моих кудрявых волос, заправляя её за ухо: так цветок должен был держаться лучше.       — Что ты тут делаешь? — я сверлила бедуина испытующим взглядом, по крайней мере, я пыталась вложить в него всё своё негодование и раздражение.       Судя по глазам молодого человека, это у меня неплохо получилось, однако он всё ещё не воспринимал меня всерьёз.       — Не смотри на меня так. Я всего лишь решил проверить всё ли в порядке. — Бедуин наклонился к моему лицу и ехидно прищурился. Грубый, немного шершавый кончик указательного пальца расправил складку между моими бровями.       — Я вижу тебя во второй раз жизни, какой реакции ты ожидал? — я не отстранилась, продолжая упрямо хмуриться и представлять, как от моего взгляда воспламеняется серый тагельмуст на его голове.       — Врёшь, не во второй.       — Ну, в третий, так ли это важно?       Если раньше Бедуин стоял спокойно и посмеивался над моей напускной серьезностью, то сейчас он стал так же пристально вглядываться в моё лицо, как бы отвечая на мой вызов.       Глаза его больше походили на два бездонных колодца, чем на шелка цвета индиго, как было при дневном свете. И всё же на дне его едва заметных в темноте зрачков играли лукавые смешинки.       — Что тебе нужно?       — Ничего.       — Вранье не сделает чести.       Бедуин, лишь слегка наклонив голову, всматривался в мои глаза и наконец вдумчиво спросил.       — О чём ты так думала, дочь вождя?       От неожиданности такого вопроса я удивлённо похлопала глазами. Сейчас Бедуин больше походил на затаившегося зверя, Берберийского льва в засаде, готового вот-вот наброситься, но отчего-то мне не было так страшно. Возможно, я уже набоялась за эти сутки достаточно.       — О пустыне.       Молодой человек выпрямился, окинул меня недоверчивым взглядом.       — Зачем принцессе с замком думать о пустыне?       Принцесса…              Почему-то его недоверие задело что-то внутри меня, за грудной клеткой неприятно кольнуло, в попытке скрыть эмоции я развернулась лицом к открывающемуся виду.       — Потому что там — свобода. Делай, что хочешь, живи, как хочешь, никто не указывает тебе, какой ты должна быть, никто не заставляет выйти замуж не по любви, а замок — не больше чем золотая клетка.       Может, мои слова и казались на тот момент наивными, но я искренне верила в то, что говорила. Даже минута в среди обычных горожан для меня оказалась ценнее, чем полдня в этом проклятом доме.       Бедуин поравнялся со мной и, облокотившись руками на перила, начал рассматривать мое лицо, что я намеренно игнорировала, продолжая всматриваться вдаль. — Tenere беспощадна. Она дарует свободу, но берёт за неё цену, порой такую, которую не каждый готов заплатить. Она не ждёт, не требует, а просто забирает. Будь осторожна с желаниями, дочь вождя, им свойственно сбываться.       Молодой человек отошел от края, я не стала следить за ним, продолжая думать над его словами.       — Доброй ночи, принцесса в башне, — Бедуин исчез. Я осталась одна, наедине с собственными мыслями.