Дети Пустыни

«Легче принять послание звезд, чем послание соляной пустыни. Звезды говорят о незначительности человека в долгой вечности времени. Пустыня говорит о его незначительности прямо сейчас».

― Эдвин Уэй Тил.

~~~

      Даже несмотря на карантин, смертельную угрозу вируса и витающие вокруг Сефера слухи о восстании и назревающем политическом перевороте, в аэропорту было на удивление очень, даже слишком, людно.       В фойе, только забрав свой тяжелый розовый чемодан, уверенным шагом зашла девушка. За красной кожаной юбкой и такой же курткой едва ли кто мог увидеть в ней бывшую жительницу этого города. На девушку мало кто обратил внимание: очередная туристка, наплевавшая на нормы приличного вида местных жителей.       Пара дамочек, закутанных в абаи, презрительно фыркнули и, даже не заметив за черными очками «чужеземки» раздраженный взгляд жадеитовых глаз, начали судачить о том, как быстро эту туристку зажмут за ближайшим углом, приняв за проститутку.       Порыв девушки кинуть пару ласковых фразочек в сторону несчастных сплетниц прервал телефонный звонок, раздавшийся из маленькой крокодиловой сумочки.       — Слушаю.       Слова, брошенные на португальском, еще больше раззадорили женщин, и те, уже не стесняясь выражений, прошлись не только по внешнему виду девушки, но и по возможной цели её визита. Вариантов было множество, начиная от обычной туристической поездки и поиска приключений на уж слишком открытые ноги, заканчивая работой танцовщицей или, того хуже, проституцией.       — Здравствуй, да, я уже на месте, мне тебя ждать или пришлёшь машину? Понятно, — не закончив разговор, девушка схватилась за ручку чемодана и уверенным шагом пошагала к дверям, — ну, смотри, еще в прошлый раз ты обещал мне ту желтую робу из бутика.       Пара шокированных, стыдливых взглядов, под звук её каблуков, сопровождали девушку до самого выхода. Кто же знал, что эта чужестранка разговаривает на арабском?

~~~

      Пустыня зовёт. Она не кричит, не подаёт голоса. Её песнь не громкая, она — шепот, едва различимый в ночном холодным ветре. Её мало кто слышит, а, уж тем более, мало кто понимает.       Этот зов доступен избранным. И, увы, в их число я явно не входила.       И всё же…       Меня всегда тянуло туда, к бескрайним пескам, высоченным дюнам, испепеляющему солнцу. А самое главное — к звёздам, жемчужным маякам пустыни.       Казалось, в них хранилась вся мудрость, спокойствие этого мира, для них не было ни прошлого, ни будущего, они просто были, были всегда, а мы — лишь песчинки по сравнению с ними.       Я видела ночное небо пустыни лишь раз, когда была ещё совсем ребенком. Отец часто возил меня за городские ворота. Я помню, как мы катались по окрестностям, как он показывал мне созвездия. Тогда Кадир Аль-Азиз ещё не был отцом, а был всего лишь папой. Таким любимым, родным, казалось, самым сильным, самым лучшим человеком на свете. Героем для маленькой девочки.       Сидя на собственной свадьбе, я неустанно раздумывала, в какой момент родной отец стал для меня личным тюремщиком?       Чувствовала я себя не то что плохо, скорее просто отвратительно. Осознание, что я — всего лишь товар, красивая игрушка, болезненно пронзало сердце.       И ради чего?       Отец в последние дни был взволнован. Он всеми силами, как можно скорее пытался выдать меня замуж. Каждое промедление, перенос свадьбы вызывали в нем неподдельную злость, будто от этого зависела его собственная судьба.       Кто же знал, что эта самая судьба распорядится им именно так?       Сидеть около его кровати и всматриваться в спящее лицо было щемяще больно. Впервые за последнее время я видела отца спокойным, умиротворенным. Загорелое лицо местами было покрыто веснушками и пигментными пятнами, когда-то чёрная щетина блестела на свету тусклых бра серебряной проседью, и даже тогда, когда он был расслаблен, между бровей, будто не тронутая, красовалась полоска глубокой морщинки.       Всевышний, и когда же он успел так постареть? Всегда сильный и грозный образ в моих глазах рушился, рассыпаясь осколками по мраморному полу, оставляя за собой лишь уставшего от бремени мужчину, которому отчаянно не хватало простого отдыха, близкого человека рядом.       Хотелось ударить саму себя за глупый, пустой эгоизм.       Моя ладонь, в порыве, аккуратно, чтобы не разбудить, легла на колючую щеку. Я наклонилась к отцу и невесомо поцеловала лоб. Даже несмотря на наши разногласия, обиды и злость, этот человек не переставал быть для меня папой.       — Как давно я мечтал просто вот так побыть с тобой рядом.       Отец даже не открыл глаз, я стала гладить его по волосам, будто убаюкивая, успокаивая, даже не понимая, кого: его или саму себя? От его тихого хриплого голоса хотелось плакать, слезы предательски обожгли глаза, я часто заморгала и, выдыхая ртом, попыталась сдержать в сердце порыв жалости и тоски. Отец точно не оценил бы моих слёз.       — Тише, тебе лучше отдохнуть, врач уже едет.       Он тихо рассмеялся, но улыбка прервалась тяжелым, сухим кашлем, отцу пришлось даже привстать, чтобы облегчить боль в груди.       — Не делай из меня немощного старика, я еще пока жив и в ясном уме, — отец пытался скрыть свою беззащитность за невинными шутками, лишь бы я не видела его таким оголенным, обессиленным. Он никогда не жаловал слабость в чём бы то ни было, и, в первую очередь, в самом себе.       Только я открыла рот, чтобы возразить, и тут же, едва слышно, до моих ушей донесся аккуратный осторожный стук в дверь, дальше ничего не последовало, гость терпеливо ждал позволения.       Удивительно быстро, буквально за доли секунды, еще на недавно спокойном и умиротворенном лице появилась такая привычная гримаса напряжения и холодной строгости.       — Войдите, — даже заметно уставший голос слышался в этих стенах строгим и сильным. Даже слабый и больной отец оставался хозяином этого дома, он не мог позволить себе показать слабину кому-то кроме родной дочери.       — Господин Кадир, они приехали.       В комнату зашёл молодой парень, не многим старше меня, видимо, один из подручных отца. Ещё совсем зеленый, напуганный мальчишка, он стыдливо смотрел в пол, боясь получить за то, что прервал вроде бы важный разговор отца с дочерью.       — Хорошо, пусть идут сюда.       Отец не стал его ругать, да и было ли за что? Он лишь махнул рукой, и парень поспешил покинуть комнату.       Во мне тут же загорелось почти детское любопытство, как тогда, когда отец принимал гостей и не позволял мне присутствовать на их встрече.       — Кто приехал?       — Ясмин, иди к себе. — Голос отца был строгим, такой тон не терпел возражений. Внутри меня загрохотала злость. Жгучее раздражение и возмущение разлились по венам, и я яросто выпалила, даже не проследив за собственным тоном.       — Какие гости, вы совсем с ума сошли? Тебе покой нужен, ты можешь хотя бы ради своего здоровья отложить работу на потом?       Яростный взгляд янтарных глаз говорил лучше слов. Отцу было тяжело ругаться со мной, состояние не позволяло повышать голос, однако порой этому человеку было достаточно молчать, чтобы напряжение в воздухе стало ощущаться буквально кожей.       — Иди к себе, Ясмин, мы потом договорим.       Мне ничего не оставалось, я медленно побрела к двери. Кинув на сгорбленную фигуру отца последний взгляд, я не выдержала и на свой риск произнесла.       — О себе не думаешь, обо мне подумай. Что со мной будет, если с тобой что-то случится?       Я не стала ждать ответа и покинула комнату, даже не услышав брошенных мне вслед слов: «Это всё ради твоей же безопасности».       В коридоре было удивительно тихо, будто час назад не гремела вовсю свадьба, не бегала прислуга, не звенела посуда. Словно дом мгновенно опустел, заболел вместе со своим хозяином, даже свет был приглушен, отчего я стояла в полумраке.       Ждать около отцовской двери было бессмысленно, если бы он хотел, чтобы я видела его гостей, то не приказал бы идти к себе, а значит, пока я тут, никто в коридоре не появится.       Все ещё раздосадованная и невероятно уставшая, я поползла к своей комнате. Гости почти разъехались, тех, кто не уехал, расселили по комнатам. Я была безмерно благодарна Зулейке за то, что она взяла на себя эту ношу, а не взвалила на мои плечи, как «хозяйки дома», в отсутствии Господина Кадира.       Шарканье моих ног разбавляло гробовую тишину коридора, постепенно уходя в небытие; просто рассматривая туфли, которые ровными шажочками шли строго по линии на ковре, я не услышала, как из-за приоткрытой двери одной из комнат меня подозвал к себе Мустафа. Ему пришлось несколько раз мне шикнуть, чтобы я хоть как-то отреагировала.       Растерянными глазами я взглянула на неудавшегося жениха. Тот выглядел, наверное, не лучше чем я сама, под глазами залегли тени, а во взгляде потух такой привычный задорный огонек.       Посмотрев по сторонам, Мустафа заговорщически подозвал меня рукой, и я, убедившись, что нас никто не видит, зашла за ним в комнату.       В спальне было определённо более людно, чем, как казалось, во всем доме. На диванчике сидела Синди, рассматривая журналы, а на кровати Мустафы как-то слишком по-хозяйски развалился Джек, абсолютно игнорируя возмущенные взгляды хозяина комнаты.       — По какому поводу собрание? — Не зная, куда себя пристроить, я дождалась жеста Мустафы, который любезно указал на кровать.       — Решили утроить мальчишник… Ну, или мальчишник-девичник.       Я села на противоположной стороне от Джека, который вот-вот уже собирался занять собой все ложе.       Синди и Мустафа его энтузиазма не разделяли, хозяин комнаты с тяжелым вдохом облокотился на белоснежное вычурное трюмо. Свадебную абаю он до сих пор не снял, хотя прошло уже чуть больше двух часов. Значило ли это, что он был чем-то встревожен настолько сильно, что смена одежды была лишней в этом круговороте событий? Скорее всего да.       Все-таки, развалив руки и ноги в разные стороны, Джек стал тыкать мне ногой в бок, на что я, в шутку, брезгливо откинула от себя наглую стопу куда подальше.       — У нас проблемы.       Голос Мустафы был предельно серьёзен и мертвецки спокоен. Это заставило меня волноваться ещё сильнее, мужчина был темнее тучи, а в лице не было даже намека на какую-либо шутку.       — Это связано с твоей сестрой?..       — Мама в тайне выдала её за Мурада Салеха.       Это было плохо, это было очень-очень плохо. Меня словно водой окатило. Такая маленькая, хрупкая и с виду нежная девочка была отдана за этого… я даже не знала, как назвать этого человека.       О младшем сыне Господина Салеха ходило много разных слухов, и одни были отвратительнее других. Избалованный, верящий в свою абсолютную безнаказанность, мужчина вытворял такие вещи, о которых порой и сплетничать было стыдно.       — Всевышний, это же просто ужасно!       Рабия не могла не слышать слухов о своем новоиспеченном зяте, и сам факт, что эта женщина отдала родную дочь на растерзание этой гиены, вызывал у меня холодный пот и мелкую дрожь в руках. Стало страшно, на что же еще способна эта женщина?       — Это ещё не все, — Синди была не менее напряжена, чем я или Мустафа, что уж там говорить, даже Джек присел рядом со мной на край кровати и внимательно вслушивался в наш разговор. — Мустафа показал его фото… Я не уверена, но мне кажется, что это он хотел меня…       Голос девушки сорвался. Ей было тяжело говорить о той истории, а я всегда удивлялась, как она стойко переносила… такое.       Не ломаясь, держась, даже согласилась работать, хотя никогда не занималась ведением записей и едва ли что-то понимала в их всяких рибонуклеиновых или каких-то там кислотах.       Я не выдержала и села к подруге, приобнимая ее за плечи. Визуально этого не было видно, но я чувствовала, как вздрагивали её плечи…или это все ещё дрожали мои руки?       — Как-то много совпадений. Вирус, мать Мустафы, которая пытается раскидать детей по богатым семьям, болезнь твоего отца, Салех этот, будь он неладен… не знаю, что-то тут не сходится, и это всё явно друг с другом связано, ещё и лекарство это, от которого больше вреда, чем пользы. — Если уже Джек был предельно серьезен, а Мустафа не отвечал на очередной выпад в сторону своей семьи, дело и правда было дрянью.       — И что мы теперь будем делать?       Удивительно, если бы не этот инцидент с отцом… я примерно в это время стала бы женой Мустафы… Нелепо и непостижимо.              Правильно тогда сказал Адиль: «Бойся своих желаний». И сейчас за эти желания расплачивался мой же отец.       — Мы будем следить за состоянием господина Кадира. Мустафа попытается поговорить с сестрой, а ты, Ясмин, прошу, не исчезай и не пытайся куда-либо влезть.       — А с чего это вы все должны что-то делать, а мне сидеть сложа руки? Ждать у моря погоды?       Обида маленькими, стальными шипами колола кожу, разжигая во мне огонь негодования. Ладно Синди и Мустафа, но от Джека такой подлой просьбы я точно не ожидала. Кому, как не ему, моему другу детства, знать, что больше всего я ненавидела сидеть в четырех стенах и ждать позволения!       — Джек прав, на твоего отца нацелились, и, видимо, не просто так, а значит, следующей жертвой можешь быть ты.       Ну конечно, еще бы Мустафа его не поддержал. Еще недавно грызущиеся, как две собаки, парни теперь сделались с моей легкой руки лучшими подружками и ополчились против меня же.       — Никто тебя не запирает, просто будь в зоне видимости. Ты будешь так же работать переводчиком, просто нигде и ни в коем случае не оставайся одна. Договорились? — Джек протянул мне мозолистую руку в знак примирения и договора. На раздумья, взвешивания всех за и против у меня ушло около минуты. Друг понимающе и терпеливо ждал, пока я не пожму его ладонь. Наше рукопожатие разбила Синди.       — Раз мы решили, давайте разойдемся по своим комнатам и нормально отдохнем. Завтра будет тяжелый день.       Каждый из нас, кроме Мустафы, конечно, аккуратно и максимально скрытно покинул «круглый стол». Я уходила последней и перед выходом обняла друга: едва ли я могла понять его горе, однако из всех, кто был в этом доме, в этой ситуации я была к нему наиболее близка. В ответ парень прошептал лишь слова благодарности, и я поспешила покинуть его.       Наконец добравшись до своей комнаты, я обессиленно рухнула на кровать. И даже несмотря на вселенскую усталость и явное физическое недомогание, глаза мои не закрывались.       Настолько устать, чтобы даже не получалось заснуть? Этот день и правда решил испытать мою психику на прочность.       Даже не переодевшись, настолько была обессиленной, я все ворочалась из стороны в сторону, пока в мое окно не прилетел небольшой камушек. Я намеренно проигнорировала призыв, не желая видеться с гостем, кем бы он ни был. Пусть то будет Мустафа или Джек.       Камни полетели еще несколько раз, и я продолжила упрямо лежать, пока из-за улицы не послышался до боли знакомый голос.       — Рапунцель, скинь свои волосы.       Предательски быстро для своих заплетающихся ног я оказалась на балконе. Снизу на меня смотрел бедуин, который целился для нового броска, но увидев меня, молодой человек откинул камень, как горячую крышку от чайника, и приветливо, по-доброму усмехнулся.       — Адиль, какой шайтан тебя попутал? С ума сошёл совсем? А вдруг тебя увидят?       — Не увидят, — для безопасности бедуин посмотрел по сторонам. Что-то этот жест совершенно не внушал мне доверия.       Парень махнул мне рукой, как бы показывая слезать с балкона.       — Головой ударился? Как я тут слезу? По плющу предлагаешь?       Я пыталась говорить предельно тихо, однако мой шёпот больше походил на шипение и мог привлечь слишком много внимания.       В пальцах приятно закололо. Уже привычное тепло при виде этого парня разлилось по рукам, я не смогла сдержать улыбки от такого глупого ребячества. Увидев мою улыбку, Адиль улыбнулся мне в ответ.       — Тут второй этаж, прыгай, я поймаю.       Он подставил руки, будто собирался ловить не меня, а какой-нибудь мешок с мукой. Я с недоверием отошла на шаг от перил, боясь потерять равновесие и реально сигануть вниз. Настолько кружилась у меня голова. И непонятно, причиной тому была усталость, страх высоты или всё так же ждущий внизу молодой человек.       — Принцесса, не волнуйтесь, я не позволю вам покалечиться, — если бы мы были в какой-нибудь средневековой сказке, этот неудавшийся принц непременно раскинулся бы в реверансе.       — А если не поймаешь?       — Клянусь кровью Бедуина, мои руки вас удержат.       Это было глупо, нелепо и безрассудно. Но что-то в уверенном взгляде темно-синих глаз вызывало доверие. Настолько решительным и непреклонным казался этот человек, что я, даже дрожа от страха, сняла туфли и перелезла через перила.       — Я прыгаю!       Прыжок, и мои ноги перестали чувствовать под собой опору. Секунда, которая казалась самой быстрой и при этом самой долгой в моей жизни. Я летела в невесомости, зажмурив глаза, уже мысленно представляя, как от соприкосновения с землей ломаются кости.       За эту секунду я успела уже тысячу раз проклясть себя за нелепое безрассудство и слепую веру в, по сути, незнакомого мне человека, пока мужские руки не подхватили меня.       Я вцепилась в серую абаю своего «спасителя» и не осмелилась открыть глаза, пока тот держал меня на руках. Я тяжело дышала, пытаясь осознать, что вообще сейчас со мной произошло. Приоткрыв один глаз, я увидела, что Адиль не отрывает от меня взгляд.       На молодом лице красовалась глупая улыбка. Я поймала себя на мысли, что она была слишком близко и слишком красива. Быстро зажмурив глаз, под бархатный смех Бедуина я уткнулась лицом ему в плечо, будто пытаясь спрятаться от всего мира.       Адиль поставил меня на ноги. Ещё не успевшая остыть от жаркого дня плитка приятно грела босые ноги. Усилием воли я отпустила одежды бедуина и отошла на пару шагов от него.       — Я же говорил, что поймаю, — в его словах не было ни капли самодовольства и издевки. Скорее он просто констатировал и без того очевидный для всех факт.       — У меня не было оснований тебе верить.       — И всё же ты прыгнула.       Адиль скептически изогнул одну бровь, когда я не стала отвечать и молча зашагала вдоль стены. Бедуин не стал задавать вопросов и просто пошёл за мной следом, пока мы не остановились у нужного мне окна. На удивление, охраны нигде не было, хотя это было мне только на руку.       — Подслушивать не хорошо, — шепот парня приятно обжег кожу на шее. Он стоял сзади и почти ко мне не прикасался, но это абсолютно не спасало от приятных мурашек, бегущих от тепла его тела.       Благодаря всевышнего, что бедуин не видит моих покрасневших щёк, я едва слышно прошептала в ответ:       — Я не подслушиваю, а узнаю важную информацию, которую от меня пытаются подло скрыть.       Я хотела сказать ещё что-то, пока меня не прервал несдержанный и возмущенный женский голос за окном.       — Продавать свою дочь, и кому? Семье Рабии?! Кадир, ты совсем из ума выжил?!       Я не знала эту женщину, её голос я слышала впервые в своей жизни. Он был звонким, высоким, в словах слышался едва уловимый португальский акцент.       — Твои личные счёты с Рабией никак нас не касаются, Замира, — А вот второй голос для меня был уж слишком знаком. Сдержанный, с оттенком презрения баритон Зейна было невозможно не узнать.       — Не касаются? Эта змея обвела вас, идиотов, вокруг пальца! Отдать дочь за Салеха за спиной у всех. Они явно ведут двойную игру, и очевидно, что против вас.       В окне мелькнула желтая ткань, я поспешила сделать шаг назад, но столкнулась с грудью Адиля, от чего предательски стали подкашиваться ноги. Я задрала голову, парень выглядел не менее удивленным, будучи выше меня на голову точно, он смотрел мне в глаза, одной рукой упирался в стену, а другой держал меня за талию.       — Не смей разговаривать в таком тоне, пока ты в моем доме! Это тебе не твои студенты!       Отец был вне себя от ярости, от его голоса внутри меня все сжалось, будто он ругал меня за очередную оплошность. В какой-то момент в объятьях Адиля стало не неуютно, а очень даже тепло и спокойно, будто он меня защищал от всей этой бури, бушующей вокруг. Теплая, немного грубая ладонь легла мне на живот. В этом жесте не было ничего намекающего или пошлого, скорее наоборот, что-то оберегающее, успокаивающее.       — Я тебе не очередная арабская девица, чтобы мне так рот затыкать!       — Ты не имеешь к этой истории абсолютно никакого отношения, — единственным спокойным человеком в это перепалке, видимо, был Зейн, и то, по этому тону было прекрасно слышно, что он едва сдерживается.       — Я имею к этой истории прямое отношение, и вы оба прекрасно об этом знаете, иначе бы вы не стали меня сюда звать.       Я всеми силами старалась понять, о чём она вообще говорит, что это за женщина, почему она так открыто и бесстрашно перечит моему отцу. Но, честно, до тех пор, пока моя спина касалась грудной клетки Адиля, а его дыхание грело кожу на уж слишком чувствительной шее, мне было абсолютно все равно. И ему, видимо, тоже, потому что за все время, пока мы стояли около окна и бесстыдно подслушивали чужие разговоры, Бедуин ни разу не отвел от меня глаз.       Хотелось раствориться в его руках, забыться в запахе сандала, перца и чая, будто мы не стояли посреди двора, в котором нас в любой момент могут увидеть, будто не было этой проклятой свадьбы. Были только я и он. Принцесса в башне и рыцарь.       Сама не ведая, что творю, будто чумная, я развернулась, ладони, руки сами легли на плечи бедуина, по коже от кончиков пальцев, до низа живота пробежали импульсы обжигающего тока. Адиль немного наклонился, отчего наши лица были непозволительно близко друг к другу. Что-то запретное, неизведанное, оно манило меня, но при этом казалось таким правильным.       Неизвестно, сколько бы мы там ещё простояли, но только я прикрыла глаза, и едва подалась вперед, за спиной Адиля раздались выстрелы.       — Какого Шайтана там происходит? — взволнованный женский голос за окном послышался будто слишком близко, Адиль, схватив меня за запястье, командным тоном, едва слышно произнес:       — Бежим.