Сладкий яд

      Было стыдно попадаться капитану на глаза, и последние пару дней Петра ходила тихо, как мышь, по стеночке, словно тень, только чтобы случайно не напороться на него. Из окна её комнаты был виден двор, где собирались новоприбывшие разведчики, и Петра исподтишка наблюдала за ними, за тем, как Леви выводит их на построение, что-то объясняет их озадаченным и смущённым лицам, и невольно любовалась капитаном.       До слуха доносились обрывки фраз. Леви говорил уверенно, громко. Слышать его голос до мурашек приятно, но Петра не позволяла себе наслаждаться. Напоминала о том, как он поступил с ней, а оторвать взгляда от него всё равно не получалось. Разглядывала долго, мучительно, покуда было время, пока Леви не закроется в своём кабинете, откуда не выйдет до самого утра, сидя за своими глупыми, бесполезными бумажками. Петра знает, как сильно он их ненавидит, как устаёт, как мало времени остаётся на сон, и твердит себе — так ему и надо.       Он резко оборачивается, оставляя юных разведчиков позади, смотрит прямо в её окно. Петра вздрагивает, ловя его леденящий душу, строгий и пронзительный взгляд, быстро спрыгивает с подоконника, будто бы и не буравила глазами его спину всё это время. Неловко оправляет платье, будто кто-то может увидеть незначительные складки, и садится на кровать, забираясь на неё с ногами.       Сердце колотилось как бешеное. Стыдно-то как!       Смотреть ему в глаза было выше всяких её сил. Петра обняла собственные колени, утыкаясь в них лицом, пытаясь собраться с мыслями. Рано или поздно ей всё равно придётся видеться с капитаном Леви. Хотела она того или нет — он всё ещё оставался её начальником, а она была членом его элитного отряда.       По утрам в общей столовой она даже не смотрела на него. Кусок не лез в горло, она часто оставляла еду нетронутой, но все вокруг будто бы не обращали на это никакого внимания. Петра чувствовала, что совсем одна. Что ей некому пожаловаться, не с кем поделиться своими переживаниями. Не дай боже обо всём узнают родители. Позора точно не избежать. Правильно говорила мать — кому она будет нужна такой? Обида противной вязкостью теплилась в груди, не давая мыслить здраво, но и капитан был хорош — сам точно так же делал вид, что её состояние совсем его не трогало. Петра не хотела верить в то, что ему и впрямь было всё равно, и убеждала себя в том, что он просто не готов разбираться с этим на глазах других людей. И всё же теперь рядом с ним она чувствовала скованность и страх.       Петра не знала, как себя вести. Она была готова дать ему всё что угодно взамен на искреннюю любовь, но получила лишь горечь разочарования. Было страшно даже думать о том, что теперь она стала точно такой же, как и другие незадачливые девушки — порченной солдаткой без мужа, на которую мужчины города будут смотреть только с презрением и отвращением. Петра всегда гордо встречала эти взгляды зная, что они неправы, что она чиста, как цветок белой лилии, но теперь…       Теперь все её глупые мечты и надежды рассыпались в прах. И как она могла быть такой наивной? Ей давно не пятнадцать лет, казалось, что она хорошо понимает мир. Она посчитала, что может доверять капитану, и она доверилась точно так же, как многие годы до этого. Петра не могла и подумать, что он будет таким. Не готова была принять, что он может воспользоваться ей, словно она не была его товарищем, другом, словно Петра — всего лишь бордельная шлюха, которой на прощание можно кинуть монетку.       От обиды подташнивало. Хуже всего было то, что она сама пошла на это. Доверилась глупым наставлениям матери, странной поддержке отца, запятнала свою честь и совершенно не знала, что с этим делать. Если бы только капитан поговорил с ней, объяснил свою холодность. Но Петра понимала, что этого уж она точно не дождётся. Леви всегда был молчалив, и она ни разу не слышала, чтобы он хоть раз обмолвился о своих чувствах. Она знала, что бегать от него бесконечно не получится, но хотела оставаться наедине с собой столько, сколько получится. Даже с товарищами о таком не обмолвишься. Часы безделья медленно ползли по бесконечной тропе времени, а Петра всё думала о ситуации, в которую поставила себя, и понимала лишь одно — она пропала.       Выходные пролетели незаметно для всех, кроме Петры. Она не могла найти в себе сил поехать в город, не хотела выходить на прогулки, и проживала эти бесконечные дни у себя в комнате, размышляя, ковыряясь в собственных чувствах, только больше загоняя себя в тоску.       Натягивая на себя ремни, она ненароком думала не затягивать их, как следует. Вдруг всё-таки сорвёт, и она просто расшибётся о землю, избавившись от позора и стыда, но останавливало лишь то, что она могла и не умереть сразу же, а ещё многие часы корчиться от боли, пока не выдохнет последний хрип. Видела таких незадачливых бойцов. Боли Петра боялась слишком сильно, чтобы играть с судьбой.       Коридоры замка встретили её привычным молчанием. Часто холодные и сырые, даже в такую жару, как сейчас, они словно защищали её от внешнего мира, от необходимости встречаться с людьми. Товарищи заметили резкую перемену и всё пытались намекнуть на то, что случилось с общительной и весёлой Петрой, не приболела ли она, но Петра не могла сказать, что всю её душу выпотрошил капитан.       — Петра, — послышалась из-за спины, и она резко обернулась на каблуках. Сердце застучало быстро, заколотилось в груди, лёгкие спёрло, и она встала как вкопанная, замечая приближающегося к ней капитана. Внезапно захотелось слиться с камнем стены, спрятаться, исчезнуть, только чтобы не видеть его снова, не слышать его голоса, но Леви быстро приближался к ней. Она не могла сбежать. Субординация заставляла её прилипнуть к полу и с гордостью встретить капитана.       Спокойный, уверенный Леви добрался до неё, подходя слишком близко. Щёки внезапно покрылись румянцем. Она не хотела, чтобы он заставлял её снова чувствовать это внутреннее волнение, но от него было некуда бежать. Сердце быстро стучало. Петра снова ощущала его тонкий аромат — пахнет им, его одеждой, мылом, потом после тренировки на солнце. Такой привычный и знакомый аромат, и почему же так сильно хочется оттолкнуть? Петра не могла понять, почему после случившегося ей всё ещё не противно находиться рядом. Было жутко, боязно, но его близость волновала и будоражила.       — Будешь теперь от меня бегать? — спросил он, наклоняясь к ней, заставляя Петру вжаться в стену, отвернуться от него, только чтобы Леви не заметил, как горят щёки.       Ей было совершенно нечего ему сказать. Она бы бегала от него вечность, если бы могла. Узкие ремни врезались в кожу, не давая отвлечься, рубашка липла ко взмокшему от жары телу, и Петра чувствовала тёплое дыхание Леви совсем рядом со своим лицом.       Он вдруг с неожиданной нежностью провёл рукой по её волосам, убирая за ухо мешающую разглядывать её лицо прядь, чтобы затем коснуться влажными губами щеки, скользя к приоткрытым губам.       Петра шумно вдохнула. Несмотря на всё то, что Леви с ней сделал, всё её существо продолжало трепетать рядом с ним. Она готова была проклинать это едкое чувство внутри, но поддалась на мягкий и манящий поцелуй.       Леви вжал её в стену, так, что Петра чувствовала лопатками каждый выступ камня. Он целовал её всё настойчивее, горячее, и внутри снова поднялось непривычное и такое сладкое возбуждение. Тягучее, тяжёлое чувство заставило её притормозить, выставить руки вперёд, слегка отталкивая капитана от себя, заставляя его отпрянуть от её губ.       — Мы же прямо в проходе, — шепнула она не своим голосом, боясь того, что кто-то пройдёт мимо и заметит их.       Раньше Петра мечтала бы, чтобы все вокруг заметили, что капитан приобнял её. Она бы гордилась тем, что его внимание принадлежит ей, но в нынешних обстоятельствах это окончательно растоптало бы её. Если хоть кто-то увидит их вместе, пересуды не избежать.       Леви на мгновение задумался, бегло осмотрел её, и кивнул, отстраняясь.       — Жду в кабинете, — бросил он, и неспешным шагом отправился к себе.       Лицо Петры горело от стыда и возмущения. Да как он мог… Он командовал ей так, словно она обязана подчиниться. И в этот самый миг Петра вдруг поняла — она обязана. Должна подчиняться и выполнять его приказы. Где-то на задворках сознания зрела мысль, что далеко не всё, приказанное руководством, должно быть исполнено, особенно, когда дело казалось столь интимных вещей, но как могла она отказать ему теперь? Она же сама пришла к нему, сама хотела, чтобы он взял её. Капитан Леви сделал именно это, и теперь желал её опять. Неужели это было так плохо?       Напористость и приказной тон капитана смутили её, но сознание всё вертелось вокруг одной-единственной спасительной мысли. Это ведь её капитан. Порой грубый, порой жестокий, но это всё ещё тот же человек, что будет биться рядом с ними до конца. Который защитит и сделает всё, чтобы его солдаты вернулись домой.       В памяти возникло то самое тёплое, нежное, интимное прикосновение к её спине, и Петра передёрнула плечами.       Ну конечно, чего она ещё хотела от капитана? Он привык к грубости, у него не было другого выбора. Сколько лет он сражался с титанами? Его душа зачерствела, не была готова к любви и ласке. Капитан Леви просто не умел любить так, как любила Петра. Не знал этого прекрасного чувства. Но стоило ли злиться на него за это? Стоило ли возмущаться его жестокости?       Петра в одно мгновение поняла — то, что произошло, было далеко не случайной близостью. Он хотел её, хочет и сейчас. Его любовь совсем не та, что её, но она поможет ему, научит чувствовать по-настоящему, поможет раскрыться перед ней. Теперь Петра была уверена, что капитан столь немногословен по лишь одной простейшей причине — он не готов произносить слова, которые никогда не говорил. Мужчины в романах затачивали свои языки на десятках прекрасных дам, они могли часами говорить о чувствах, расписанных на пожелтевших от времени страницах, но всё это не касалось её капитана. Он был другим. И именно таким она его и полюбила. Строгим, немного холодным, но любящим совсем по-своему. Не менее горячо и волнительно.       Капитан Леви напрямую сказал ей, что ещё желает её. Он не отталкивал её и не избегал. Это она, глупая, наивная Петра, испугалась настоящих взрослых чувств и все выходные провела в комнате, боясь высунуть наружу нос, когда сам капитан ждал её, ждал и лишь сегодня смог, наконец, достучаться до неё.       Петре стало стыдно за себя. Какой же она была неопытной. Ничего страшного не произошло, а она бежала от капитана, от человека, который сделал её своей, словно от огня. Леви не собирался её сжигать, он хотел обогреть, а она просто этого не поняла.       Улыбнувшись, Петра поспешила вслед за капитаном.       Костяшки тихо прошлись по деревянным доскам, отбивая привычный ритм — Петра постучалась в дверь и, услышав заветное «зайди», шмыгнула внутрь, снова замерев у захлопнутой позади двери. Может не стоило стучать? Леви и так ждал её, но войти просто так она бы ни за что не решилась. Всё ещё не чувствовала себя в праве.       Он уже избавился от ремней, оставаясь лишь в брюках и рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц. Его ледяные глаза с интересом рассмотрели задержавшуюся у двери фигуру, и Леви слегка улыбнулся ей. Петра тут же оттаяла. Его мягкая полуулыбка согревала всё внутри, и сомнения тут же отпали. Хотелось поскорее коснуться капитана, снова ощутить его руки на себе. Петра шагнула вперёд, и не успела даже пикнуть, банально сказать пару привычных слов, как его губы уже сминали её, рука скользила вверх по бедру, к ремню брюк, быстро расстёгивая тугие, сжимающие всё тело ремни УПМ.       Петра, хоть и смущаясь, всё же отстранилась от него, принялась расстёгивать оставшиеся пряжки. В одиночку это занимало не так уж и мало времени. Пальцы подрагивали от волнения, и Петра то и дело поднимала взгляд на копошащегося с её ремнями капитана. Леви же мало замечал, куда она смотрела. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы избавить Петру от ремней. Кожаные ленты уже лежали где-то на столе, неподалёку от всё не уменьшающейся кипы бумаг, а пальцы капитана ловко расстёгивали пуговицы на рубашке Петры. Она снова почувствовала, что хочет прикрыть грудь руками, даже несмотря на то, что сегодня она хотя бы надела бельё, но заставляла себя не глупить и не прикидываться невинной овечкой, которой уже попросту не была.       Она несмело потянулась к пуговицам на рубашке капитана, но Леви отнял её руки от себя. На мгновение в груди появилось недовольство, но оно развеялось так же быстро, как и возникло, когда Леви просто стянул рубашку с себя, не беспокоясь об остальных пуговицах.       Петра наконец-то могла посмотреть на него, на его сильное, подтянутое тело, которое она так часто представляла в своих мечтах. Изрезанное белёсыми шрамами, оно всё ещё оставалось прекрасным. Как удивительно шли капитану эти страшные глубокие порезы. Совсем не то, что уродливые полоски на её теле, сжимающие кожу, портящие весь вид её юного тела.       Леви не стал слишком долго терпеть, смахнул тонкие бретельки с плеч, стягивая бельё вниз, припадая губами к набухшим, чувствительным соскам. Тело зазвенело, словно натянутая струна. Почти похожие на щекотку, влажные, горячие прикосновения капитана быстро возбуждали, и Петра неловко переступила с одной ноги на другую, чувствуя, как увлажняется бельё, как ей хочется, чтобы Леви скорее коснулся её там. Она вздрогнула, не удержалась, шумно выдохнула, когда он слегка прикусил её сосок. Приятно так, что теряешь голову.       Леви спускался поцелуями к её животу, расстёгивая последнюю преграду на пути — пуговицу брюк, приспустил их вместе с бельём и провёл пальцами по совсем влажным горячим складкам.       Петра снова задрожала. Внутри поселился страх, что ей снова будет больно, воспоминания прошлого вечера не давали расслабиться, но капитан не позволил ей думать слишком долго. Резко развернул её, прижал к столу, грубо наклоняя так, что ей пришлось упереться руками в столешницу, чтобы не приложиться к ней лицом. От неожиданности Петра охнула, но уже слышала, как Леви расстегнул собственные брюки. Внутри всё сжалось. Она хотела его и боялась того, что произойдёт. Казалось, что сегодня он был более чутким, внимательным, но память подбрасывала саднящие, царапающие ощущения и бурую, некрасиво застывшую на бёдрах кровь. Зажило ли уже? Точно не будет больно?       — Ах! — вдохнула Петра, когда Леви резко вошёл. Она вся сжалась, подалась вперёд, чтобы уйти от этого ощущения, сбежать от боли, но Леви крепко ухватил её за талию, не позволяя отстраниться. Она чувствовала, как его бёдра прижимаются к её, как крепко он её держит, и едва удержалась от того, чтобы попросить прекратить. Она потерпела в первый раз, потерпит и во второй. Может, просто недостаточно времени прошло, и в следующий раз точно будет легче?       Капитан застыл позади, носом шумно втягивая воздух. Приятно ли ему? Хорошо? Петра надеялась, что да.       По щеке прокатилась мелкая слезинка. Петра быстро заморгала, стараясь скрыть, что ей больно. Это же совсем не так страшно, как ломать кости, совсем не так неприятно, как биться о землю, как обрабатывать кожу, натёртую после многочасовых тренировок с УПМ. Ей было стыдно, что она разводит сырость из-за такой ерунды. Если Леви увидит, то ему это точно не понравится. Она не хотела показаться ему ещё слабее, чем была и, когда Леви начал двигаться, даже не пикнула, несмотря на то, что снова было больно.       Он склонился к ней, прижимая ещё ниже, к столу, и Петре пришлось прогнуться, опуститься на локти, чтобы выдерживать его напор. Леви отрывисто целовал её шею, лопатки, спускаясь ниже, по спине, к талии, продолжая быстро входить в неё. Армейский стол поскрипывал от движений, локти неприятно тёрлись о твёрдую деревянную поверхность, и Петра стиснула зубы, боясь всхлипнуть при капитане. Леви просунул руки вниз, добираясь до её крохотной груди, сжимая, наслаждаясь её телом. Но Петра не могла ответить ему, боялась двинуться лишний раз, чтобы наконец перестало так жгуче тереть внизу.       Леви вдруг схватил её за бёдра, вжимая пальцы в кожу, с силой толкнулся внутрь, быстро выходя. На спину плеснулась вязкая, тёплая жидкость. Петра уже знала что это, и уже во второй раз не могла понять — почему так неприятно? Почему тело горит, а внизу всё болит и пульсирует? Совсем ничего приятного, ничего.       Капитан Леви отстранился, и без его горячего тела, нависающего над ней, вдруг стало зябко, несмотря на жаркую погоду за окном. Петра так и осталась стоять, с едва приподнятыми вверх бёдрами, не желая шевелиться, пока пульсация хоть немного не утихнет. Леви вдруг коснулся губами её бедра, сильно втягивая кожу — наверняка останется след, — а затем провёл языком по её лону. Петра вздрогнула. Такой горячий и влажный, он приятно скользил по набухшим складкам, задевая чувствительную точку, и Петра быстро забыла обо всём, прогибаясь сильнее, только чтобы Леви не останавливался.       С губ слетел лёгкий стон, но Леви внезапно отпрянул, провёл рукой по её бедру, хлопнул, словно невзначай, по оголенной коже, а затем встал, отошёл, снова доставая из ящика какую-то ткань.       — На, — бросил он, и на спину упала лёгкая тряпка, уже слегка влажная и липкая. Петра поспешно встала, вытирая спину. Вязкая, тягучая жидкость не сдавалась так просто. Всё равно придётся принять душ. Петра быстро натянула на себя влажное бельё и брюки, чувствуя, как горит лицо. Стоять в таком неприглядном виде перед Леви было стыдно. В ярком свете дня он мог видеть все её угловатости и несовершенства, и Петра спешно застёгивала пуговицы на рубашке, только чтобы внимательный взгляд голубых глаз не задерживался на ней слишком долго.       — Понравилось? — Леви подошёл к ней так близко, что рядом было трудно дышать, не чувствуя аромата его тела. Его и её собственного, смешанного в одно, волнующее ощущение единения.       Петра кивнула. Соврала. Внизу всё ещё тянуло так, словно она порезалась. Но Леви целовал её в том самом месте, и она просто не могла сказать, что толком не успела ничего почувствовать. Побоялась расстроить его.       Он заботливо потрепал её рукой по голове, путая и без того растрёпанные рыжеватые волосы, и Петра не выдержала, прижалась к нему, крепко обнимая. Ей очень хотелось побыть с ним ещё, просто посидеть вдвоём, где никто их не потревожит, но Леви отпрянул, стянул с дивана свою вывернутую наизнанку рубашку, расправил её, неспешно расстегнул пуговицы, вывернул обратно, пряча неаккуратные швы, и оделся. Рвано прижал Петру к себе, приобнимая, мазанул по щеке влажным поцелуем, прежде чем сказав пару слов, выйти из кабинета.       Петра облокотилась на стол позади, не зная, что должна чувствовать.