Сладкий яд

      Письмо на столе мозолило глаза. Петра не хотела открывать конверт, читать, что у родителей, как всегда, ничего нового. Знала, какой вопрос они зададут и не решалась сорвать печать. Всего пару месяцев назад она бы с большим удовольствием, не дожидаясь вечера, разорвала конверт, вытащила бумажку и с наслаждением вчитывалась в строчки от родных матери и отца, быстро пробежалась бы, чтобы точно-точно не упустить что-то важное, а вечером внимательно прочитала бы все новости и написала ответ, желая скорее поделиться всем произошедшим, рассказать, что с ней всё в порядке.       Но не в этот раз.       В этот раз ей нечего сказать.       Петра не могла даже прикоснуться к письму, ходила по комнате, считая быстрые шаги, с испугом таращась на светлый конверт.       Что она напишет? Как стала подстилкой вместо невесты? Родители никогда не поймут её, просто не смогут. Она и сама не понимала. Почему в тот вечер осталась, почему не остановила капитана, позволила ему завладеть собой? Почему до сих пор позволяла ему спать с ней?       Ответ был болезненно прост и наивен. Она всё ещё любила его. Капитан упорно продолжал вести себя так же, как и всегда. Даже в их отношениях ничего не поменялось. Петра оставалась его подчинённой, вот и всё. Подчинённой, которую можно было оставить в своём кабинете на ночь, которая сделает всё, что попросят, не скажет и слова поперёк. Было непросто об этом думать, но несмотря на тяжёлую, сжимающую сердце тоску, Петра не хотела прекращать такие отношения. Он был её хотя бы так. Он любил её по-своему и проводил с ней редкие вечера. Ей нравилось это постыдное, тянущее чувство удовольствия, расползавшееся паутиной по телу, когда Леви снова был рядом, когда ласкал её, снова и снова делая её своей.       Лишь изредка он забывал о своих капитанских обязанностях и позволял нежиться рядом с собой на диване в его кабинете, слушать его тихое, спокойное дыхание и ощущать, как он проводит по волосам тёплыми пальцами. Но и этого катастрофически не хватало. Они вроде бы были парой, но в то же время и не были. Неясно, как вести себя с ним на людях, и неизвестно, когда он опять оттолкнёт её из-за работы или вовсе без причин.       Было непросто. Больно. Она хотела совсем не этого. Мечтала, что они с Леви когда-то станут настоящей семьёй, хотя бы здесь, внутри стен, не будут ни от кого прятаться, она будет носить его кольцо и с улыбкой встречать каждый новый день, просыпаясь рядом по утрам. Но все мечты разбивались о жестокую реальность — Леви всё это было не нужно. Его нежность и забота заканчивались в постели, поддержка — на поле боя. Петре не о чем было с ним поговорить, он не понимал её и всегда слушал вполуха, даже не скрывая своей незаинтересованности.       Петра свалилась на постель. Горячие слёзы безвольно потекли по щекам, путаясь в подрагивающих ресницах, попадая в припухшие ноздри. Каждый вечер был теперь похож на другой — она думала о своей жизни, о той ошибке, что совершила, что у неё больше не было пути назад, и засыпала, нервно открывая глаза каждые пару часов, или же беззвучно плакала, жалея себя и свою судьбу. Больше ей ничего не оставалось. Никакого выхода из этой ситуации не было. Она не будет такая никому нужна. Если же расскажет родителям — позора точно не избежать.       Петра привстала, тыльной стороной ладони отирая щёки. Солёные слёзы застыли на языке, когда она облизала давно пересохшие губы. Нельзя было слишком долго молчать. Родители заподозрят неладное, будут волноваться, что что-то случилось, и Петра принялась писать.       Испортив солёными каплями пару листов бумаги, Петра недовольно отодвинула перо, нервно поднялась, со скрипом отодвинув стул, и отошла от стола, сложив руки на груди.       Пальцы дрожали, совесть уже не выдерживала всего этого. Она не замечала, как больно царапала кожу на руках, цепляясь за неё ногтями, заламывая пальцы. Дышать было тяжело, всхлипы душили, но Петра силилась успокоиться, подняла голову вверх, рассматривая деревянные балки потолка. Ровная сетка из перекрытий мучила своей правильностью, и Петра снова вернулась за стол.       Впервые она намеренно и нагло врала родителям о том, что у неё всё хорошо.       Запечатанное, лживое письмо уезжало вместе с чужой почтой. Так неприглядно врать она просто не умела и не должна была, но, испачкав пару листов, смогла хоть насколько-то правдоподобно написать, что она в порядке, как и всегда, и что капитан вот-вот сделает ей предложение. Что она счастлива. Написала пару строчек всегда беспокойной матери о том, что Леви гораздо более приятный мужчина, чем кажется на первый взгляд, и что он хорошо заботится о ней. Петра неотрывно глядела на всё удаляющуюся почтовую лошадь и молилась, чтобы родители поверили, повелись на эту гадкую уловку и не переживали за неё. Петра сама извела себя так, что отбеспокоилась за них троих.       Осунувшееся посеревшее лицо с часто покрасневшими глазами не хотелось видеть в зеркале, и Петра старалась не смотреть на себя, даже когда шла в душевую. Разведческая форма стала великовата, а ремни стягивались до предела. Она стала похожа на тень самой себя — притворялась при остальных, что она всё та же весёлая и жизнерадостная Петра, которая готова прийти на помощь, снова стать проводником Леви в мир тех, кто не привык общаться на языке силы, объяснять приказы и не давать разведчикам думать о капитане плохо.       Все верили. Товарищи из элитного отряда всего пару раз поинтересовались, что с ней, но Петра не могла рассказать. Продолжала лгать про то, что волнуется из-за предстоящей вылазки. Это всегда успокаивало других. Это было то, что они могли понять. Каждый из них хорошо познал страх перед титанами, и врать об этом было легко.       Гюнтер извинялся за то, что не смог вовремя остановить руку, но Петра даже и не чувствовала расползавшегося по скуле синяка. На её осунувшемся лице он был не самой уродливой частью, к тому же очень быстро проходил, уже едва желтея рваными краями. Да и она сама была виновата. По глупости засмотрелась, не успела увернуться от удара, отвлеклась. Она теперь часто была рассеянной, плохо понимала, что с ней происходит, а время тянулось невероятно медленно, перетекая от одной встречи с Леви в другую.       Капитан изводил её непостоянством и холодностью. Петра всё гадала, как могла она допустить, чтобы ей так воспользовались? Она всё больше и больше убеждалась, что никогда не добьётся от него тех самых чувств, о которых так мечтала, но всё равно день ото дня старалась затесаться куда-то поблизости, быть на виду, обращать на себя внимание и заставлять его считаться с тем, что она существует за пределами постели.       Тренировки из тяжёлых превратились в невыносимые. Сил хватало лишь на то, чтобы прокручивать в голове одну единственную мысль — нужно как-то держаться за жизнь, нужно выдержать. Она придумает, как заставить Леви открыться наконец. Обязательно придумает. Она чувствовала в нём, что он готов по-настоящему любить. Видела это в редких моментах близости и теплоты. Верила, что стоит лишь копнуть глубже, стать к капитану ближе, показать, что она готова ради него на всё, и тогда он раскроется, сбросит с себя всю эту ледяную броню.       Петра слабо представляла, как и что она собирается делать, и на тренировке просто вслушивалась в спокойную, вкрадчивую речь капитана, раздающего приказы у подножия холма, где Эрен должен был превратиться.       Эрену следовало научиться владеть своей силой, вызывать её по сигналу, контролировать, иначе его передадут военной полиции и устранят. Отчасти Петра была бы этому рада. Минус одно беспокойство. Эрен до сих пор вызывал в ней лёгкое чувство скользкого ужаса, но она старалась подавить это в себе. Ведь с другой стороны выглядел он как простой парень. Отправлять его к палачам было бы совсем безнравственно. Леви же он слушался беспрекословно, и хотя бы тут Петра была спокойна. Может, ничего страшного никогда и не случится, а она зря трусит.       И всё же, оставаться внизу с Моблитом, готовым запомнить, а ещё лучше зарисовать каждую деталь, Петра не решилась, как и все поднялась на холм, оттуда наблюдая за тренировкой.       Прошло уже больше получаса. На холме их осталось всего четверо — капитан, Ханджи, она и Микаса. Ничего не выходило. Эрен оставался в колодце. Никакой молнии, никакого грохота, помпезного превращения Эрена в титана. Микаса всё это время стояла по стойке смирно, напряжённая, тело словно натянуто, будто бы у неё никогда ничего не болело и не затекало. Она лишь вглядывалась вниз, следя за происходящим. Но с каждой минутой вид её становился всё мрачнее и беспокойнее.       В конце концов, она издала какой-то невнятный странный звук и спрыгнула вниз. Тросы УПМ со звоном натянулись, и она исчезла из виду.       Капитан Леви недовольно сдвинул брови, собираясь окрикнуть её, но выпрямился, повернулся к Ханджи, усмехаясь.       — Опять эта мрачная девочка. Может, её наказать?       Петра вздрогнула. Его привычный, холодный, ровный тон изменился. Она сразу заметила перемену в голосе капитана и напряглась. Что он имел в виду? Петра уже догадывалась что, но не хотела слышать этого тона.       Он уже приготовился прыгнуть следом, обхватывая пальцами привод, но майор Ханджи уверенно положила руку на его плечо, останавливая. Петра на секунду выдохнула. Хотя бы сейчас он не будет крутиться рядом с этой Аккерман. И почему только он обращал на неё так много внимания? Петра искренне желала, чтобы как по волшебству все девушки исчезли из разведки. Чтобы она осталась здесь совершенно одна, чтобы Леви наконец перестал игнорировать её. Чтобы ей больше не приходилось чувствовать себя ненужной, отброшенной в сторону.       — Не нужно, я сама с ней разберусь, — сказала Ханджи, прежде чем прыгнуть вслед за Микасой.       Леви недовольно цыкнул, но руки опустил. С секунду постоял на краю, прежде чем повернуться к Петре, в одно мгновение оказаться рядом с ней, крепко схватить за руку и потащить в глубину небольшой рощи на холме.       Петра послушно шла за ним, совершенно не сопротивляясь. Его рука почти обжигала — крепкое, жмущее прикосновение. Он не отпускал её, пока не исчезла из виду кромка холма, а затем резко притянул к себе, впиваясь в губы. Петра хотела было что-то возразить, но рука Леви уже подбиралась ближе к самому сокровенному.       — Прямо здесь? — шёпотом спросила Петра, заливаясь краской. Через этот лес они добрались на холм, через него же будут возвращаться остальные. Она боялась, что их увидят, что застанут за этим.       — Молчи, — шепнул капитан, разворачивая её спиной к себе, вжимая в дерево рядом. Он прильнул к её шее, до жжения оттягивая кожу, от его дыхания поднимался светлый пушок, запуская мурашки по всему телу. Одной рукой Леви дотянулся до её груди, сжимая, поглаживая, заставляя тёплое, тяжёлое чувство возбуждения нарастать, тугим клубком закручиваясь внизу. Леви наощупь расстегнул ремни, мешающие добраться до пуговицы на брюках, забрался ладонью под бельё, лаская и поглаживая, и Петра едва сдерживала тихие вздохи, боясь лишний раз пикнуть, чтобы, не приведи господь, никто не услышал, чем они занимаются в чёртовом лесу прямо под носом у других.       Леви заставил её прогнуться, приспуская брюки. Оставшиеся застёгнутыми ремни сдавили тело, словно сбруя рабочую лошадь, врезаясь в тонкую, нежную кожу. Петра громко вскрикнула, когда Леви резко вошёл в неё. Всё вокруг быстро растворилось в них двоих — в слиянии горячих тел. Внезапно её перестало волновать то, что происходило там, за холмом. У них так долго не было близости, что вдруг стало всё равно. Она чувствовала, как его горячий член пульсирует внутри, как сладко сжимается вокруг него влажное лоно, и толкнулась назад, желая, чтобы он поскорее продолжил.       Леви не заставил себя долго ждать, схватил её за талию, насаживая на себя грубо, резко. Внизу всё загорелось. Влажные шлепки, скользкое движение заставляли тело заходиться в лёгкой судороге. Леви задвигался быстрее, брал её всё жёстче, и Петра сжимала губы до побеления, только чтобы не стонать во всё горло. Хорошо. Впервые за долгое время так сладко и хорошо.       Капитан вжался в неё, обеими руками смял грудь, притягивая к себе, заставляя выпрямиться. Член упёрся в переднюю стенку, до боли растягивая чувствительное лоно, Петра почти дошла до пика, когда Леви резко сбросил её с себя, вышел, рукой помогая себе кончить. Густое семя тонкой белёсой струйкой стекло на траву, и Петра, прижавшись к дереву спиной, подрагивая от спадающего возбуждения, так и не получившая разрядки, смотрела на капитана, поспешно застёгивающего ремень.       Леви не сказал ни слова, мимолётно поцеловал, проходя мимо неё, и Петра, наспех застегнувшись, на ходу поправляя ремни, поспешила за ним. Его лёгкий поцелуй был почти похож на заботу.

⸻

      Петра уже и не могла вспомнить зачем бежала в кабинет, для чего спешила, и что такое важное собиралась передать капитану Леви. Скрип двери, уверенный шаг вперёд — явно отразившееся на лице удивление.       — Я просил стучать, — спокойно ответил Леви, и сердце ухнуло куда-то вниз.       Он стоял рядом со своим креслом, согнувшись над смущённой Микасой. Две пары глаз были обращены на неё — одни, едва испуганные, серые, как грозовые облака, другие — ледяные вершины гор в разгар зимы. Леви выглядел так, словно Петра помешала ему, и порозовевшие щёки Микасы, её слегка приоткрытый рот — всё говорило о том, что Петра права. Она помешала.       Микаса вывернулась из-под его рук, протискиваясь к выходу, отрывисто кивнула капитану, словно извиняясь, и выскочила из кабинета.       В голове билась всего одна мысль: «Боже, сколько ей? Шестнадцать?». Петра хотела, чтобы это всё ей почудилось, чтобы Леви как-то оправдался перед ней, сказал, что она ничего не видела, и это всё игра её измученного сомнениями разума. Петра отступила назад, совсем выходя из кабинета, и застыла. Если только это всё не видение, если это правда, то захотелось развернуться, догнать Микасу, встряхнуть её за плечи, спросить: «Что ты делаешь?», умолять бежать от Леви скорее, не связываться с ним, предупредить, что он сломает её, вывернет наизнанку всю душу, сожмёт всё существо, оставив после себя лишь жалкую, пугливую, сомневающуюся во всём оболочку. Микасу было жаль. Себя было жаль.       Леви рванулся из кабинета вслед за Микасой, но остановился перед Петрой, видимо, заметил её огромные, широкие от удивления глаза.       Капитан в тот же миг взял её за руку, завёл в кабинет, прикрывая за собой дверь, усадил в кресло — то же самое кресло, — осторожно погладил по голове, словно успокаивая.       — Ты пришла что-то передать? От Эрвина? — тихо, спокойно спросил он, и Петра словно вернулась в реальность. Вот она, сидит в кресле — снова в этом же кресле! — вокруг кабинет капитана, она тут же вспомнила, что пришла передать, что совет приедет раньше, и срочно нужно подготовиться. Говорит что-то, и Леви кивает, отходя от неё.       Петра не могла поверить в происходящее. Капитан был слишком близко к Микасе. Слишком. Их лица почти соприкасались, она видела, как Микаса вмиг сжалась и отстранилась, осев. Ревность с новой силой зажглась в груди, и Петра едва сдержала подступающие к горлу слёзы.       — Что это было? — спросила она совсем тихо, поднимая увлажнившиеся глаза на капитана.       — Ничего не было, — ответил Леви, стоя к ней в пол-оборота. Наклонил голову чуть вбок, словно изучая её, что ещё она сделает или скажет.       — Но ведь Аккерман…       — Ты сама виновата, что вошла без стука. Сама уже что-то придумала себе.       Капитан начал недовольно перебирать бумаги на своём столе, отбирая нужные, складывая их в ровную стопку, подходя к двери.       И Петра засомневалась. А может, и не было ничего. Ничего такого не было. Ну правда же, не было? Мало ли зачем Микаса здесь была. В кабинете у капитана, порой, находились и другие люди, и в этом не было ничего предосудительного. Вот только сердце подсказывало, что это не так.       — Забудь, — произнёс Леви, и Петра следила глазами за тем, как он открывает дверь, выходит из кабинета, оставляя её совсем одну.       Забыть было бы проще всего. Если бы только Петра могла.

⸻

      Микаса больше не приближалась к капитану. По крайней мере, Петра не замечала их рядом. Хотелось бы на этом успокоиться, перестать надумывать себе всякие глупости и наконец поверить капитану, признать, что она не так всё поняла, но то, что эти двое не показывались вместе при ней — навевало подозрения.       Последней отдушиной было лишь то, что она всё ещё была в отряде Леви. Что она всё ещё была гораздо ближе ему, чем любая другая девушка в разведке. Петра тихо, про себя, упивалась этим чувством, знанием, что ей доступно всё тайное, сокрытое, гораздо большее. Запрещала думать о том, что случилось в его кабинете, хотя бы ненадолго, пока они выдвигаются за пределы стен. Неясное, размытое назначение операции беспокоило не меньше, чем сердечные дела, и Петра пыталась сконцентрироваться на вылазке. От её сосредоточенности зависела не только её жизнь, но и жизни друзей, новых солдат и даже капитана.       Обрывки воспоминаний всё никак не складывались в стройную картинку, мешая сосредоточиться, но развевающиеся впереди крылья свободы на плаще капитана помогали хоть немного прийти в себя. Он рядом, с ней. И несмотря на то, что позади раздавались всё приближающиеся, громыхающие звуки бега догоняющего их титана, Петра не боялась. Капитан знал, что делал. Им всем оставалось только подчиняться и не делать глупостей. Даже Эрен успокоился, прекратив свои попытки протеста.       — Спрыгивайте с лошадей и продолжайте двигаться вперёд, — приказал Леви, прежде чем запустить привод и исчезнуть меж деревьев.       Петра сразу же последовала его приказу.

⸻

      Всё шло не по плану. Когда стало ясно, что враг настигает, их осталось всего трое. Некогда было горевать по товарищам, нужно было не дать врагу захватить Эрена и выжить самой. Всё в голове путалось. Мысли о Микасе, о собственной доле и долге перемешивались, не давая продыха.       Оруо взметнулся ввысь, Петра поспешила за ним — вместе у них всё выйдет. Нужно было только перерезать титану руки. Женская особь не будет видеть ещё какое-то время, главное сделать всё точно. Они — элитный отряд Леви, Петра не может его подвести. Теперь всё стало ясно — Женская особь такая же, как и Эрен. Шифтер. Нужно было захватить её любой ценой.       Петра стрелой летела вниз, готовя клинки. Плоть туго расступалась под острыми лезвиями, брызжа тут же испаряющейся кровью. Всего на мгновение Петра отвлеклась. Не смогла заставить себя не думать о случившемся, сконцентрироваться на деле.       Ничего не было? Просто Леви был в кабинете с подчинённой, просто поправлял ей ремни, просто возбудился от вида Микасы так, что не мог дотерпеть до штаба и взял Петру прямо в лесу, просто. Всё очень просто. Понимание острой болью врезалось в сознание. Чёртов лживый капитан.       Когда мысли собрались в кучу, Петра заставила себя прекратить думать о капитане, Микасе. Нельзя было допускать этого, но всего лишь на мгновение она отвлеклась, задумалась. Не заметила, как Женская особь вдруг дёрнулась, двинулась вперёд и уже летела на неё. Петра не успевала сменить траекторию, тело тянуло тросами, она ничего не смогла сделать.       Хруст, мимолётная, но такая адски жгучая боль пронзила её, прежде чем наступила абсолютная темнота.

⸻

      Леви уже понял, что произошло то, чего он так опасался. Рёв Эрена означал лишь одно — они не справились. Пролетая мимо деревьев он уже знал, какую картину увидит перед собой.       Висящее на дереве с перерезанной шеей тело Гюнтера, залитая кровью тропа, Эрд и Оруо неподалёку и неестественно выгнутое тело Петры, оставившее на дереве огромный кровавый след, медленно сползающий по коре.       Всего на мгновение в сознании проскочило сожаление. Сердце сжалось. Он хотел было притормозить рядом, но мимо стрелой пронеслась знакомая фигура.       Нужно было поспешить за этим мрачным отродьем, чтобы она не наделала глупостей, и Леви пролетел мимо, стремясь вперёд.