Расколотая скорлупа

– Да как! У него! Вообще! Язык! Повернулся!!! Дыхание сбилось; от широких, стремительных шагов по гулким коридорам разносился громкий топот; руки, сжатые до побеления в кулаки, летали вдоль тела так резко, что грозили увечьями в первую очередь мне; отрывистые мысли выбрасывались в мир таким же отрывистым шипением. Я несся по коридорам Хогвартса, не глядя куда, без особой цели, только лишь для того, чтобы выплеснуть напряжение в движении. – Это я эгоист?! Да я в жизни не был столь альтруистичен! Предательская мысль голосом Блейза ехидно заметила, что несложно добиться прогресса, если это в принципе единственный опыт. Я гневно засопел. "Ну и что с того? Да, я хочу взаимной любви, это не делает меня эгоистом! …И я не считаю, что Гарри обязан чувствовать то же самое. …Не считаю ведь?.." Я остановился. Насколько моя влюбленность оставалась бескорыстной? И насколько бескорыстной она должна быть? В какой момент нормальное желание во взаимности превращается в эгоистичное требование? Я вздохнул и прошептал едва слышно: – Как же оказалось легко, если бы он просто тоже любил меня… И в голову тут же пришло: эгоистична ли эта мысль? Или всё же нет? Мне безумно хотелось повидать Тео — никто другой не умел так раскладывать всё по полочкам, как он. Но слова Забини о том, что Нотт “нянчится” со мной задели. Тем более, в душе понимал: Тео действительно скажет, что я прав целиком и полностью, даже если не будет так считать на самом деле. Нотт никогда не говорил неприятную правду людям в лицо. А со мной он и подавно ограничиться сладкой ложью. "Но ведь так и должны поступать друзья!.." Вот только если Блейз и думал обо мне как о друге, то Поттера он считал им в той же мере. В конце концов, Забини и околачиваться рядом начал только потому, что внезапное для всего Хогвартса превращение нас с Гарри из врагов в друзей показалось ему интересным. "Он и правда как бродячий кот", – подумал я со смесью раздражения и зависти к столь расслабленному стилю жизни. Стиль, что одновременно отталкивал меня и притягивал. – "Кот, который плевать хотел, считает ли его кто-то “своим”, и всегда поступает как заблагорассудится." Наверное, именно поэтому столь ценны моменты, когда этот кот выбирает не чьи-либо, а твои колени, чтобы вздремнуть. "Мерлин, что за дурацкая метафора!.." Я затряс головой в тщетных попытках вытряхнуть оттуда сравнение Забини с большим, холеным и невероятно коварным представителем кошачьих. "Если так подумать… Это удивительно: он сорок минут ждал, пока я успокоюсь, чтобы узнать, что у меня случилось. Потом еще и советов начал накидывать — в своей манере, разумеется, — но подобного от Забини не ждешь. Похоже, в этом и выражается преданность Блейза, и он правда считает меня своим другом." Я поспешил заявить себе, что мне вовсе не стало приятно от данного осознания, и переключить внимание с внутренней рефлексии на окружающую деятельность. Оглядевшись, я обнаружил, что мой стремительный марш-бросок привел меня в абсолютно незнакомую часть замка. Но всё еще спутанный клубок мыслей не позволил мне начать беспокоиться о том, как я найду дорогу назад. Только порадовался, что коридоры пусты, и вечный шум обжитой части Хогвартса не помешает рефлексировать. Я забрался на подоконник и выглянул наружу. Где-то далеко внизу белела укрытая снегом земля. У меня никогда не наблюдалось страха высоты, но всё же голову невольно посетила мысль, что я сейчас, пожалуй, ближе к пасмурному небу, чем с Астрономической башни. В этом, конечно, не заключалось ничего удивительного: внутри замка можно было подниматься до бесконечности (ну, или около того), а выглянув в окно, обнаружить себя на уровне с Эверестом. Или же в другом измерении — как повезет. Отец объяснял как-то, почему наша вселенная столь притягательна для всевозможных путешественников по мирам. Мол, она действует на них, как магнит, и вытягивает тех, кто оказался чувствителен. Поэтому спорадически, абсолютно непредсказуемо (пока непредсказуемо) раз в сто лет, десять, тысячу или любой иной промежуток времени в разных частях нашей Земли появлялись люди из других миров. Общепризнанным считалось мнение, что на самом деле их больше, но многие полностью ассимилируются и никогда не рассказывают, что родились в параллельной вселенной. С нашей Земли тоже исчезали люди, и если они являлись волшебниками — а такое почему-то обычно происходит с волшебниками, — то у родственников всегда оставалась надежда, что те не умерли, а затерялись либо во времени, либо в мирах. Некоторые даже верили, что после смерти сознание человека перемещается в иную реальность и продолжает там жить. Но большинство магов относились к подобному скептически. Жизнь волшебника хоть и намного длиннее, чем у магла, но смерть для всех одинакова. Я откинулся затылком на каменную стену и вытянул ноги по подоконнику. Размышления о сущности мироздания отвлекли от собственных проблем, но ненадолго. Тоскливо подумалось, что лучше я бы и не осознавал свои чувства — так, по крайней мере, мне не приходилось решать, что с ними делать. Ну да, ревность присутствовала бы в любом случае; возможно, без понимания, что со мной происходит, она ощущалась даже сильнее, и ее было сложнее контролировать; также эротические сны никто не отменял — но! Но раньше мне не приходилось размышлять о сути наших с Поттером отношений. Не было нужды искать способы обратить на себя его внимание. И не требовалось задумываться о чужом праве любить кого угодно. Или не любить вообще. "А ведь Блейз прав: Гарри подстраивался под меня. А я даже не замечал. Просто казалось чем-то естественным, что он предотвращает ссоры и говорит нечто успокаивающее, когда я уже готов взорваться. Я так привык к этому, ведь он — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, Избранный. Он будто бы создан для того, чтобы сводить на нет конфликты и решать проблемы окружающих. Но вот один раз Гарри не стал." Не стал, и всё посыпалось. А я то наивно полагал, что отсутствие ссор между нами и моя заслуга тоже. Был уверен, что сделался спокойнее и рассудительнее. А то, что конфликтов с другими людьми не уменьшилось, так это их вина. Взять того же Блейза: разве я виноват, что закономерно злюсь на его выходки? Так я всегда думал. Отбрасывая прочь мысли о том, почему только меня так раздражает Забини. Очевидно, он дразнит меня сильнее других, разве нет? Но в душе я знал: да, Блейза привлекает моя сильная реакция на его действия, но в своих провокациях он никогда не ищет кого-то конкретного — зачем? Ведь это так хлопотно — выбирать “любимчика” для игр. Нет, Забини треплет нервы всем окружающим, любому, кто попался под руку. И моя чувствительность всего лишь следствие природной раздражительности и въевшейся глубоко под кожу гордыни, а не повышенным интересом Блейза к моей персоне. "Принимать всё на свой счет — это ведь тоже показатель нарциссизма? Как будто все вокруг дождаться не могут, лишь бы мне насолить. Ведь я единственная значимая фигура здесь." Я поджал губы. Мне редко случалось задумываться о том, насколько я приятный человек. Иногда только, когда голову посещали мысли о наследии отца, я замечал, насколько сильно мы схожи в тех качествах, в которых мне не хочется быть похожими. Но такие мысли тянули за собой другие. Воспоминания о том, что отец заперт в Азкабане, и останется там вплоть до моего девятнадцатилетия. Подобные мысли приносили смешанные чувства. Не уверен, что люблю отца. Я уже и не помню, любил ли его когда-то. Может быть очень давно, в раннем детстве, когда меня не обучали даже этикету, и я был слишком мал, чтобы осознавать, что являюсь наследником Древнего Чистокровного Рода. Когда у меня не было никаких обязанностей, а передо мной не вывешивали длинный список Правил — разумеется, обязательных к исполнению. Когда о Будущем я не задумывался ни на мгновение и счастливо проживал каждый долгий день своей пока совсем короткой жизни. Однако то время, даже если оно существовало, давно минуло, и осталась только размытая дымка то ли воспоминания, то ли сладкой грезы ребенка, как отец лихо бренчит на рояле, а мама, заливисто смеясь, кружит меня по комнате. Но этот сон-мечта вносил смуту в сердце, примешивал к чувству освобождения горчащую тоску. И тогда мне начинало казаться, что я люблю отца. Я злился на себя, старательно припоминал в деталях, как отец едва не потопил нашу семью в Первую Магическую и, чудом избежав наказания, ничему не научился и продолжил распространять темномагические артефакты среди определенных кругов, словно не мог дождаться, когда слепые от взяток авроры всё же повернуться к нему носами псов-ищеек. И та история с Уизлеттой — выпив, отец однажды проговорился, что подсунул рыжей девчонке некую вещицу Темного Лорда. Далее уже не составило труда догадаться, что именно он был повинен в событиях второго курса. Но его любимая тема разговора после бутылки эльфийского — томное смакование событий незадолго до Первой. Откинувшись в кресле у камина и покачивая в руке полупустой бокал, отец погружался в воспоминания, и размеренным, полным удовольствия тоном рассказывал, какие прелестные стояли времена на пике влияния Темного Лорда, как уважали тогда чистокровных и каким почетом пользовались лично Малфои. Его веки прикрывались в наслаждении, а в голосе появлялось придыхание, и я кристально ясно понимал: будь у него шанс, отец снова встал бы на сторону Того, Кого Нельзя Называть. И неважно, что сейчас у семьи есть богатство и власть — нет того почтения и трепета, о каком грезил он со времен Первой Магической войны. Вероятно, будь у него смелость, отец сам бы попробовался на роль темного лорда. Ведь власти ему всегда было мало. И всегда будет. Мои осознанные воспоминания полнились страхом перед отцом — таким сильным, что тот порой граничил с ужасом. Мне страшно было поступить не так, как он задумал, не угадать его желания, не разглядеть смену его настроения — не стать идеальным сыном. Ведь тогда отец окинет меня взглядом, который обычно бросал на самых мерзких грязнокровок в его глазах — вроде мужа тети Андромеды, — уголок его губ презрительно дернется и, не сказав ни слова, он оставит меня одного. Надолго, надолго одного. День за днем за совместным обедом я буду отчаянно пытаться заглянуть отцу в глаза, с жадностью ловить любой его вздох, с тщетной надеждой замирая каждый раз, когда казалось, что он вот-вот обратиться ко мне своим обычным отрывистым приказом. Но он продолжит не замечать меня, вести себя так, словно не имеет сына вовсе и редкие фразы бросать лишь незаметным домовикам или матери, которая постарается взглядом передать мне с другого конца стола немую поддержку, но не посмеет и слова пикнуть против. А в один момент всё прекратится. Без всякой причины и предвестия отец обычным равнодушным тоном поинтересуется, как продвигается моя подготовка к школе и намерен ли я снова позволить “этой грязнокровке” обогнать себя. Мое прощение всегда оказывалось неожиданным. Я вздрагивал и вскидывал на отца молниеносный взгляд — что бы в этот момент не жевал, — в котором несмотря на все старания светилась благодарность пополам с восторгом, и спешил ответить, пока он неторопливо разрезал на кусочки стейк, не поднимая от тарелки глаз. И невозможно было предугадать, когда он сменит гнев на милость. Отец мог игнорировать меня пару дней, мог неделю, мог месяц, иногда я отправлялся в школу после лета, так и не удостоившись его внимания. Мое наказание не зависело от проступка или обстоятельств, и я сходил с ума, пытаясь понять, сколько оно продлится на этот раз. Но помимо страха я гордился отцом. Гордился им и гордился тем, что я его сын, когда он ловко добивался расположения у властьимущих, когда видел, как лебезит перед ним министр, когда замечал раболепно склоненные головы мистера Крэбба и мистера Гойла, когда сложная сделка разрешалась в его пользу только потому, что отец подобрал правильные слова в правильном разговоре. В детстве он казался мне Богом — тем, кого маглы считают всемогущим, великим и непогрешимым, ведь все его действия правильны, пока это его действия. Я изо всех сил старался походить на него, копировал каждый его жест, мимику, походку, манеру речи и поведения. Я поклонялся ему как Богу, и мой Бог сделал меня несчастным. Медленно, но верно я возненавидел его. Но как бы не ненавидел отца, как бы не отпускал мысленно: «Он заслужил», я не мог соскрести его тень с себя. Казалось, он призраком маячит надо мной, и я никогда не смогу стереть с себя его след. Ведь я сам впустил отца глубоко под кожу, и он въелся так сильно, что мне порой мерещилось — его во мне больше, чем меня самого. Он был повсюду: в моих мыслях, желаниях, целях и мировоззрении — казалось, не было ни единой частицы души, куда бы не проник вездесущий взгляд его холодных серых глаз. Отец добился своего, он вырастил свою точную копию. И в те секунды, когда я верил в это, мне хотелось плакать от переполняющей меня ненависти. Но с унижением и злостью я тут же осознавал, что не могу только ненавидеть его. Что я всё еще горд им, даже после всего, и, возможно, глубоко во мне по-прежнему прячется эта глупая любовь к тому, кто ее не достоин. И в такие моменты я ненавидел самого себя.

***

Я медленно шел по коридорам замка, поворачивая наугад в надежде, что Хогвартс сам выведет меня к знакомым местам. Настроение было мрачное — как всегда, когда я вопреки настояниям внутреннего голоса глубоко погружался в размышления об отце. Но из этого вышло и кое-что хорошее. Пытаясь разобраться в своем отношении к отцу, привести к единому знаменателю сплетения страха, любви, презрения, гордости, жалости, ненависти и тоски, я скатывался на грань истерии, близкий к тому, чтобы наложить на себя Obliviate, лишь бы не помнить свои метания и не мучаться от разрывающего противоречия. Однако на этом фоне мои чувства к Поттеру и проблемы взаимности переставали казаться столь глобально трагичными. Велика драма первой серьезной влюбленности, когда в отношениях с отцом связь намного глубже, более болезненна, и зависимость от нее пронизывает всё мое существо. Возможно, Гарри никогда не влюбиться в меня в ответ. Возможно даже, что и наша дружба как-нибудь сойдет на нет. Возможно, в будущем мы рассоримся и вновь превратимся во врагов. Всё это возможно. И вероятно мне будет очень больно, плохо и грустно. Но я смогу это пережить. Как бы не сложились наши отношения в дальнейшем, со временем я смогу смириться и жить дальше. Ведь у Гарри есть право на любые чувства по отношению ко мне. Как и у меня есть право чувствовать что угодно. Но мы оба не можем заставить друг друга менять эмоции души, как нам хочется. Впервые я задумался о том, что моя безответная любовь колет не только меня. В голову пришло, что если бы Тео, например, влюбился в меня, я был бы в ужасе. И я внутренне взмолился, чтобы Гарри никогда не прознал про мои чувства. Если моей симпатии не суждено быть взаимной, то пусть хотя бы останется тайной. “Слава Мерлину, Гарри не особо догадлив. И всё же… Всё же… Пожалуй…” Даже у себя в голове было очень тяжело произнести эту фразу. Мысли разбегались, не желая собираться в кучку и противясь зреющей идее. Но подсознательно я уже нащупал ее, и с этого момента всё было решено. “Наверное… Мне стоит какое-то время… держать с Гарри дистанцию. Чтобы успокоиться… и собраться с мыслями… и подумать, как мне следует себя вести.” Я услышал собственный вздох, вырвавшийся против воли, и тут же обругал себя: решил значит решил, нечего ныть из-за собственного выбора. “Только мы ведь так и не помирились… Хотелось бы извиниться перед Гарри. Блейз прав: по бо́льшей части это я виноват в конфликте; вместо того, чтобы нападать на Поттера, мне с самого начала следовало просто спросить о нем и Олге. И сегодня… Гарри пришел мириться, и я ведь был рад на самом деле, но не мог удержаться, чтобы не огрызнуться еще раз. Потому что по привычке ждал, что он только улыбнется и сгладит мой дурной характер одной легкой, истинно Поттеровской фразой.” Поджав губы, я мотнул головой. Мне действительно нужно извиниться, но в то же время — неразрешенная ссора за меня объяснит, почему я держусь от Гарри подальше. Мне необходима дистанция, чтобы собраться с мыслями, и это прекрасная возможность. “Как только я пойму, что мне делать — пойду и попрошу прощение. Я докажу тебе, Блейз, что тоже могу делать первый шаг!” Последний поворот вывел меня прямо к кабинету ЗОТИ. Теперь я знал, куда идти.