звёздные нарциссы

Кавех проходится пальцами по крохотным позолоченным лепесткам и не понимает, когда это всё началось — болезненное, колкое, на грани выдоха и судорожного вдоха, когда кажется что вот он его шанс, но остаётся лишь жалким но. Он понимает, что должен идти вместе с вечностью, рядом с неотвратимой судьбой, чтобы выжить, смириться и ни о чём не жалеть. Ведь жалость это: опущенные уголки губ, смягчённые линии глаз, блестящие ресницы и тихий всхлип в шею-кофту-волосы-висок и так по кругу. Это всё в сказках для детей, но не в реальной жизни, где никто не сделает мягких, человеческих жестов просто потому что, потому что — ты, бесконечно ты на повторе, под веками выведенный чёткой картинкой, запахом по чувствительным рецепторам. Красиво хочется сказать, нежно. Но молчишь. Потому что под веками нет тебя, в мыслях нет, в объятьях — до сих пор нет. Нетнетнетнет и нет — без рассмотрений и жалости. Ты не нужен тому, благодаря кому дышишь каждый день и стараешься жить. Кавех наблюдает за медленным, благословенно мягким раскрытием крохотных цветов на поляне, оторванной от всего мирского. Расстёгивает пуговицу рубашки, пытаясь дышать от колкого чувства пустоты, оно ощущается — на удивление — не просто пожирающей тьмой, не чёрной дырой, от которой сквозит по душе осколками прошлого, нет. Это колючка, которая всё больше вонзается в бездыханную плоть, будто оно может кровоточить, может ощущать. Кавех осматривается, отстёгивает застёжки туфель и тихой кошачьей поступью проверяет температуру небольшой речки, которая уходит искрящимися бирюзовыми бликами вдаль, к раскидистым широколистным пальмам, палящему кожу солнцу. Жмурится от полуденных лучей, тянущего вниз ощущения жалости перед столпами искрящегося света, переливающимися на воде разными красками; он тянется рукой к воде, охлаждаясь. Но будь здесь хоть ангельское ложе, вся та горечь, несмываемая простой водой, оседает пылью недосказанных слов, обещаний и — самое главное на его взгляд — не исполненных дел. Канувших в небытие действий и трепетных слов — где чувствительная кожа за ухом, кротким поцелуем в макушку. Если честно, Кавех вытравлен виной, мнимым безразличием и игнорированием. Аль-Хайтам — архонты сжальтесь, что произнёс его имя в мыслях — изрядно истрепал нервы и душу, что на последнем издыхании кровоточит и пытается жить. Жить — не получается, лишь полувдохом пару раз, когда улыбается Хайтам. Он умеет улыбаться, для Кавеха словно ослепительно и ярко, на деле — уголком, аккуратным изгибом губ. Но этого достаточно для воодушевления мужчины, остро нуждающегося в признании и похвале в свои-то жалкие, позорные двадцать девять. Где-то внутри расцветает жизнь от одной лишь робкой улыбки, одного лишь дружелюбного действия — подать руку, поджарить любимые хрустящие лепёшки, такие обыденные вещи согревают лучше самого жаркого солнца, лучше всего на свете существующего — он знает, точно верит в это и боготворит. Саму судьбу, что свела с аль-Хайтамом, жизнь с ним порой сложна, особенно когда он отмалчивается от вопросов и закрывается в своём внутреннем куполе, но Кавех начинает постепенно привыкать, срываясь всё меньше и меньше, будто кто-то подкручивает степень раздражения в противоположную сторону. Но, всё же — печаль в линиях глаз. Шаг — под ногами пропасть, когтистыми лапами цепляет мертвенный саван, больше не кипенно-белый. Кавех потерян, стоит и смотрит на серебристые бока рыб, что блестят чешуйками; наблюдает за лёгким ветром, блуждающим в его волосах и распахнутой рубашке. Заколки давно оставлены дома, Кавех торопился. Чтобы убежать, затеряться среди серых лиц, угаснуть светлячком, прячущимся весь день свое маленькое чудо, детское небытие, которое клокочет и желает, чтобы заметили. Думает, что всё вокруг него неумолимо — в буквальном смысле, на коленях посреди изуродованной комнаты — движется вперёд и не ожидает, пока кто-то соизволит поторопиться, не застывать на одной точке прошлого. Он так не может, органы остановили ход, эмоции застыли шутовской маской, а в голове набатом: ничтожество. Кавех смаргивает ничтожность мыслей, заблудших в его сознание так часто, проводит ладонями по лицу — не помнить, остудить пыл. Пора домой. Его дом, не его — дом. Течение века быстро, но одно остаётся незыблемым. Место, куда возвращаются в надежде отпустить прошедшее и прожитое, отпечатанное багровыми цветами на радужке. Дом. Ноги сами рефлекторно при упоминании слова «дом» отступают от воды, он идёт по травянистой тропинке до главной дорожки, вымощенной аляпистыми сумерскими камнями, накалёнными до предела тропической жарой. Кавех долго блуждает по городу и наблюдает за людьми, продающими засахаренные сладости, фрукты и цветы, а когда приходит домой, то застаёт аль-Хайтама за перебиранием бумаг из Академии: мудрые умы придумали новые разработки устройства для связи на расстоянии. Кавех думает, что это всё нужно. Кто как не он. Его благословение и проклятие, не правда ли? — Ты сегодня рано, не задалось с проектированием очередного храма? — Возможно, — сухо, отрывисто, как песчаные порывы ветра в лицо в одном из его неудавшихся архитектурных путешествий — так же неожиданно и неприятно. Аль-Хайтам лишь хмыкает, откладывает бесчисленные бумаги и медленно поворачивается в сторону. Кавех цепляется за спокойный взгляд и видит — чувствует мурашками по затылку и спине, — малахитовая ласка на дне глаз омывает тёплым бризом, ластится силой дендро к ногам, словно поклоняется великому божеству. Нет-нет-нет. — Меня приглашали в таверну для обсуждения новой идеи и я взял тебе суп. Он под магией стазиса, — на этом аль-Хайтам прерывается, скользит взглядом по ступням — мурашки у Кавеха от этого взгляда, так напоминающего недавние ощущения от чужого дендро, — и возвращается к рукописям. Хочется неистово кричать, молиться архонтам, упасть к ногам, ненавидеть и трусливо сбежать — так много, мозг переполняется густыми, как любимый запах мёда Хайтама, эмоциями. И единственное вырывается с его искусанных от волнения и удивления губ: — Спасибо, — тянется кончиками пальцев до полупрозрачной чёрной ткани, так хорошо обтягивающей подтянутую грудь Хайтама, — не может, не достоин. Или всё наоборот? Ему нравится вид супа с овощами и золотистых подрумянившихся лепёшек под неестественной магией Хайтама. Если у Кавеха дендро несёт больше созидания и стойкого полёта к небесам с тяжестью вины — не изменяющейся тенью, то у Хайтама всё иначе, сразу и не разберёшь. Неестественно вывернутое понятие дендро, рассыпавшееся пожухлой листвой под босыми ногами, как вязь древних рун в одной из книг; в нём есть мощь мудрости и такая болезненная сила разрушения, страшная в своей злости. Кавех восхищается этой интересной совокупностью ощущений. Дотрагивается до изумрудного купола, который распадается на множество небольших листочков, растворившись пылью на кончиках пальцев. Он никогда не ощущал себя таким одиноким и счастливым одновременно от одного лишь небольшого жеста в его сторону: мелочь, такая несущественная, всего лишь его любимые блюда, но в груди разрастается дендро-пузырь, воздушный и мягкий, и всё становится на свои места. Деревянная кухня, длинная массивная столешница, еда, магия Хайтама, его глаза и свои мысли. Но всё это кажется сказкой, сном, ведь в каждой истории есть подвох, а Кавех привык их ждать от людей. Кавех ощущает лёгкую щекотку в районе груди от растворённой магии дендро, она плетётся от самых кончиков пальцев до трахеи, стараясь перекрыть дыхание сдавленным всхлипом горькой радости прямо на языке. Появившийся тугой комок в горле не даёт свободно сглотнуть мерзко-сладкий трепет. Ему бы глоток свежего воздуха, поэтому тело само подсказывает решение: выходит с вмиг ставшего душным помещения. И становится на краткий миг легче, словно пал камень с души, который преследовал с того момента, когда умер его родной человек. Промозглый ветер забирается под разворот выреза, под тонкую кожу прямиком в самое нутро — мерзко, гулко и холодно. Сзади слышны шаги, скрип половиц. Аль-Хайтам находит озябшего Кавеха на балконе, тянется к дрожащим ладоням всего лишь кончиками пальцев, дотрагиваясь до южной звезды, рассыпанной по болезненно бледной коже маленькими родинками. Касание согревает ледяные ладони. — Лучше зайти домой, уже поздно, — с участием, безмерным спокойствием. Кавех не может сообразить, почему эти изменения произошли так скоро. Или сегодня, разморенный солнцем и водой, он начал замечать нечто совсем очевидное? Ответить Хайтаму не решается. В ответ лишь раскинутое мириадами звёзд небо, что мигает далёкими разноцветными огоньками на синем полотне. Оно сверкает, плачет серебристыми потёками по млечному пути, невероятной мощью заземляет тревоги своим блеском, холодной пощечиной из ветра и скребущей тоски. В груди неимоверно тянет вниз, к земле, но глупое, бесполезное сердце отчаянно желает в небо: взлететь, отпустить себя и чувства и аль-Хайтама. Забыть свою любовь навечно, устроить погребальный ритуал и развеять прахом. Но никогда не получается, всё иначе, куда сложнее. Безвыходность душит похлеще затхлых полуразрушенных зданий в пустыне, в коих ему приходилось ночевать по пути к пункту назначения архитекторов. Это не передать словами, наверное. Нужно проникнуться, ощутить всё горе, радости на себе, пройти путь точно от рождения до настоящего момента, чтобы понять и иметь возможность судить, советовать. Говорить на равных. Взгляд бордово-карих глаз переводится с неба на Хайтама. Тот стоит рядом, касается подушечками пальцев — до его, и почти соприкасается теплым дыханием с шеей. Кавех замирает, скулы сводит от нервного трепыхания где-то в районе солнечного сплетения, — невыносимо. Хочется криком: скажи мне хоть что-нибудь, получается лишь кротким вдохом на мгновение и задушенным шёпотом: — Зачем? Выражение лица аль-Хайтама меняется на вопросительное, всё его существо кричит о глупости соседа, изящная светлая бровь приподнимается в немом не понимании. На дне радужки можно прочитать: ты сейчас серьёзно? Хочется улыбнуться Хайтаму, хочется позвать его зайти вместе и обнять, притянуть и холодным кончиков носа уткнуться в горячую шею — кожа у него всегда разгоряченная, словно по ней идёт жидкая лава, а не простая человеческая кровь: уязвимая, не бесконечная для их века. Фантазии перебивает настойчивая реальность с глубоким голосом: — Пойдём. Аль-Хайтам тянет за озябшие ладони своими — печка какая-то, ей богу — и мягко качает головой, показывая невысказанное недовольство одним лишь жестом. Кавех мотыльком тянется к ослепительному темно-зелёному свету, мажет костяшками пальцев по линиям жизни, на которых гадает втайне Тигнари и пытается вычислить судьбу двадцати девятилетнего архитектора. Свет расползается по всему телу, обволакивает теплым коконом, но потом — снова холод до костей, колючка в мёртвую плоть и дурман тоски, потому что источник тепла уходит, фантомный свет гаснет до тусклого, Кавех стоит посреди кухни один. На столе обновленная магия стазиса, только на этот раз остывшая еда стала горячей. Надо поесть, думает. Надо унять себя, думает.

***

Это непонятное измерение похоже на день, который повторяется из раза в раз, и ты уже не можешь отсчитать все варианты развития событий. Кавех оказывается здесь так неожиданно, что единственное оставшееся у него — это обнимать руками себя за плечи и пытаться понять, куда именно привёл сон. Пространство похоже на рассказы Хайтама о появившейся сансаре Сабзеруза, именно тогда ему нужно было отсутствовать на очередном задании, поэтому ощущать на себе не приходилось. Так что он всё по случайности пропустил. Повсюду желтые лепестки развеваются от земли к сиреневому рассветному небосводу; море сверкает желтизной раскаленного добела солнца и нежными цветами по солёному бризу. Кавех ступает босыми ногами по тропинке из таких же листьев, мелкими шагами опускает лодыжки в воду и резко — задыхается, тянется сквозь водную гладь к спасению, которого нет. Тело резко рухнувшее в воду трепыхается в попытках исправить, дотянуться до земли, хотя бы пару минут побыть рядом с Хайтамом — его жизнью, его всем, таким робким и внушающем безмерное счастье, лёгкость, полнейшую защиту от чужого присутствия, клеветы и монстров. Разве его жизнь в миг может закончиться так жалко и быстро? Он ведь не заслужил, разве ему не хватило жестокой смерти отца в пустыне, когда от близкого привезли лишь обглоданные тварями кости. Кричать тогда и сейчас — тяжело, не верится в неотвратимость произошедшего. Тогда его мать рыдала над фотографиями ещё счастливой и полноценной семьи, истерила, швыряла вещи, которые попадались под руку. Не помогало никому, особенно маленькому хрупкому мальчику, только набирающему духовный стержень и тут — как разящая всё живое молния, коса смерти в сердце, смерть. Больше не починишь, кости — вот что осталось от его некогда весёлого, умного папы: он всегда готовил пряные сладости, учил разговаривать на разных языках и вместе всей семьей они выбирались на отдых и спорили и обнимались и плакали и — И ощущает. Видит. Мерзкие мурашки ужаса бегут по коже, а взгляд — луны. Его кусают фантомные заблудшие призраки на самом дне моря — утопленники, они царапают заострёнными когтями кожу, но это всё — блажь по сравнению с тем, что на поверхности. Он сам. Болезненно худой, от былой роскошной одежды осталась лишь кровавая рубашка и кулон, подаренный ему родителями. В груди становится тяжело, хочется заплакать и завыть: разве это он? Его пожирает вина, его разрывает в клочья от ненависти к своему существу. Другой Кавех улыбается уголком губ — точно аль-Хайтам — и разворачивается слабыми ногами к солнцу, ласково щурится, тонкими пальцами прикрывает кулон в виде сердца дендро в попытках защитить не то душу, не то воспоминания. Ласка на дне радужки ощущается сладостью на языке, другой Кавех смиренно касается губ с засохшей корочкой от крови и улыбается так тепло и осторожно, что хочется обнять крепко, согреть и отпоить горячим чаем с ягодами: настолько несчастным, потерянным и одновременно полным любви он выглядел. Человек не может переживать столько противоположных эмоций. Всё-таки — может. Шёпотом проговаривает чужой родной голос, чтобы было понятно: «Ты — моё всё, ты — мой звёздный цветок. Понимаешь ли это ты, мой маленький мальчик?» И исчезает. Вот так просто — растворяется фантомными кристальными бабочками по ветру, без всяких драм и сожалений. Этот Кавех в противовес своей ничтожности видел душой другое — того Кавеха, хрупкого, но не сломленного. Запредельное, вселенское счастье. Такого не может быть даже в самом удачном романе, думается. Потом — последний глоток воды и тьма, выдернутая из сна одним лёгким рывком.