звёздные нарциссы

Кто-то настойчиво дёргает за плечо, сотрясая всю спесь тягучего ужаса и — Кавех вскакивает, сталкивается лбом с крепким плечом. Цепляется за подставленные ладони; вдохнуть пытается хоть немножко и лишь глотает беспомощно ртом воздух. С губ падает низкий стон боли — фантомной, из жуткого сна про его двойника. — Х-Хайтам, — сипло, задушенным выдохом. — Я здесь, успокойся, — гладит ладонью по спине участливо, пытаясь успокоить сбитый ритм сердца — не получается, лишь больше волнуется. Хайтам не понимает, почему. — Тише, — пытается. — Всё хорошо, — просяще. Кавех всё бы отдал за такой нежный, беспокойный взгляд и ладонь на его уязвимом месте между лопатками-крыльями — оторваны, испепелены адским огнём пустынных демонов. Крылья его папа делал вручную от любви к полётам, вплёл в них любовь к своей жене и крохотному ребёнку на её руках — они улыбались так ярко, что затмевали солнце, оно блекло перед ними и уступало, покорным светом обволакивая две важнейшие фигуры всей жизни одного мужчины. Тогда он точечно расчерчивал на огромных листах бумаги мельчайшие детали рисунка крыльев, передавая в каждой чёрточке острое желание свободы: чтобы его сын мог выйти, взлететь в небо Тейвата птицей, и затеряться в грузных грозовых облаках, чтобы жгло электрическим напряжением чувствительную кожу — ощутить привычную, правильную боль, а не ту, что в сердце колет шипами смирения от безответной любви в свои двадцать девять. Но шестнадцатилетний Кавех без плотно связывающих оков своей же тревоги, без беспомощного существования в чужом доме, без оглядки на будущее и прошлое, которое хочется изменить. Но жизнь так не работает, сам Кавех так не привык жить. Ему легче мириться с головной болью прошлого, отравляющего едким дымом внутренности полностью, не оставляя живого места, чем пытаться увидеть в действиях других долю привязанности и заботы. Наверное, отец его не осудил за такое поведение; о матери он думать не смел, не справится он с людьми, смирившимися с горькой утратой любимого человека. Мама отпустила навечно, он помнит ту лёгкость в её движениях спустя года: та клала цветы скорби на сырую землю после оглушающего ливня, на могилу, под которой лишь пыль костей и одежда. Мама улыбалась печально, с толикой скорби и тайного знания — помнит, но уже может жить своей жизнью без сына, без напоминания о не сбывшихся планах, без светловолосого мальчика — надежды, солнца в крохотном измерении их семьи. Теперь уже нет, с того момента нет, когда цветы соприкасаются с почвой и пожухлой травой от слепящих лучей. Цветы эти сияли розовым переливом на тёмном клочке земли, выделялись среди всех, окружающих невысокий заборчик. А Кавех больше не центр их семьи, не солнце. Кавех когда-то умрёт, но его память будет охранять отца и приносить фантомные, полупрозрачные цветы — скорби, любви, сожаления, восхищения. Всего, что существует и уже пропало с мира Тейвата. Попросит у путешественника помощи, ведь он точно знает, как переродиться и начать заново. Кавех найдёт способ отпустить, но не сотрёт из ленты судьбы отца. Папу. Кавех никогда не забудет. Кавех может и обезумел, но одно он понимает точно — ему этого не суметь, нужно пустить по ветру повторяющийся эпизод собственного самобичевания, отпустить всех тех, кого нет. И аль-Хайтам ему с этим помогает. Воспоминания отца живут в нём с рокового момента: в шестнадцать лет ему выжигают глубокие шрамы для крыльев и вшивают — на живую, Кавех не переносил обезболивающих трав. Боль от шрамов затмевала разум, когда сумрачные крылья сплетались с энергетическим ядром, неистово пульсирующим в висках, это ядро — сердце, кажется. Он помнит как сейчас. Высокий статный мужчина по просьбе мальца и от искренней дружбы с его отцом согласился вживить в тело крылья — наследие папы, его вдохновения и поддержки. Это было куда сложнее, все его пациенты переживали такое под специальными медицинскими травами, но он — поломанный, искажённый самой жизнью мальчик без права на иной исход, не переносящий никаких медикаментов. Его ассистентом был такой же мальчик, как и он сам тогда — сопляк, ушастое недоразумение с жалостливыми глазами, — Кавеху было тошно от этого взгляда. Тигнари — многим позже они познакомились и подружились в более приятной обстановке таверны, — сжимал его запястья, изредка гладил мокрый от пота затылок. Фенек слышал крики — неистово, ещё раз — смерть, но Кавех выжил. Выжил и, кажется, сломался окончательно с того самого момента. Каждому в наступление шестнадцати лет вживляют крылья и связывают с душой — сердцем, человек может управлять ими, раскрывая элементальной энергией и наоборот, рассыпав в кусочки силы глаза бога. Но Кавех словно утратил некую деталь, у него не получалось летать долго и высоко. Наверное, вместо этого он обрёл нечто более важное уже позже, после тысяч попыток принять и заглушить, что называлось любовью. Каждый день после тяжёлой операции за ним ухаживали, перевязывали и аккуратно складывали крылья перед сном. Кавех не смог принять в тот же миг вживленную часть в тело, инородную во всех смыслах, поэтому долго ходил со складными, прятал, связывал и боялся раскрывать. Это значило спрыгнуть со скалы, а подвешенное состояние не сулило ничего благоприятного — вдруг не раскроются, так и останутся чужим куском материи. Отец соединил элементальную силу двух влюблённых, переплетая к этому и его — Кавеха, чтобы к назначенному возрасту он смог расправить долгожданные крылья в полёте. Сила анемо отца и дендро — матери связалась в густой комок родительской любви: согревает, успокаивает ласковым поглаживаем по светлым волосам. — Кавех, я тут, с тобой, — Тигнари прикасается к крыльям и всё выворачивается наизнанку, током проходится от макушки до кончиков пальцев. — Здесь, — так и началась их дружба. С тихого «тут» и отчаянного «здесь». — Кавех, кавех, сколько можно! — на ухо шипением. Веки тяжелеют с каждой секундой, свинцом наливаются в бесполезной попытке открыться. — Здесь, Хайтам, здесь, — шарит ладонями по груди, лицу, шёлковым волосам. — Ты упал в обморок, я не рискнул использовать травы. Как ты? — так просто, по-домашнему. Кавех мечтает о таком во сне и точно так же в жизни, реальной материей каждый раз в мыслях отражаются отблески самых желанных и трепетных. Хочется ответить, как, но кашель вырывается неожиданно, из самого дна солнечного сплетения, где бьётся глупое сердце. Хрипом вырывается, словно что-то мешает вдохнуть, Кавех зажимает губы ладонью: — Воды. Хайтам тут же испаряется и — наконец-то произошло — получается выкашлять неприятное ощущение в горле. Что-то мокрое, склизкое и крошечное прилипает к рукам, ритм пульса учащается. Что? Аль-Хайтам тихой поступью входит в свою комнату, пытается удобно взять затылок Кавеха, направив к воде. Я сам — взглядом, а руки с нервным тремором поднимаются к поднесённой к самым губам пиале. Чужая рука слабо бьёт, отодвигает их куда подальше, мужчина сам помогает попить. — Спасибо, Хайтам, — как ещё не понятны чувства? Разве не прозрачно он говорит. — Спи, — укладывает обратно и укрывает одеялом. Кавех втягивает поглубже запах тропиков и меда — такой родной и знакомый, до сентиментального дрожания и улыбки. Настоящей.

***

Веки открыть было очень тяжело, клонило поспать на мягкой кровати, так бережно предоставленной хозяином дома, которая была вся в разномастных подушках: то небольшие и вытянутые, то крупные и слишком пузатые. А ещё одной мелочью был сшитый Кавехом кот, что красовался глазами-бусинками, но в итоге не получился, если смотреть на него общей картинкой. Какой-то кривой вышел он у него, одни лапы короче других, а «одежда» так и вовсе пестрела различными тканями жёлтого и зелёного, купленных как-то по случайности на базаре у доброго дядюшки. Воспоминания о таких мелочах дарят надежду на то, что всё будет иначе, стоит только пожелать сильно-сильно, как в детстве у праздничного стола в свой день рождения. И тут он вспоминает, вспышкой перед веками предстаёт недавний короткий приступ. Всё внимание переключается с приятного спокойствия на испуг, глаза широко раскрываются, словно застывают кукольным стеклянным взглядом. Ладонь высовывается из-под одеяла и Кавех не понимает: на ней высох лепесток. Жёлтый, солнечный лепесток неизвестного ему цветка. Наверное приклеился, когда он гулял? Ведь так? Да, точно, это точно так и случилось, просто он не заметил, не придал должного внимания такой мелочи. В попытках успокоить трепещущее сердце, он обращает внимание на приятный медовый запах, исходящий не только от одеяла, но и откуда-то извне, на расстоянии пары комнат. Кавех подрывается с кровати, но такой резкий выпад стал неудачей: ноги запутались в шёлковой простыне, одеяло скрутилось в рожок вокруг туловища — наверное кто-то очень сильно постарался, чтобы он не замёрз, — ещё пара неуклюжих разворотов и Кавех, весь растрёпанный после сна и борьбы с постелью оседает на пол. Стекает лужицей с мягкого бока кровати и устало прикрывает глаза. Таким и застаёт его вошедший аль-Хайтам. — Ты… собираешься вставать? — выражение лица Хайтама меняется с сосредоточенного на совершенно непонятное: мягкое, черты лица сразу приобретают нежную понятливость и снисхождение, брови расслабляются, в уголках глаз появляются небольшие морщинки, будто он сейчас улыбнётся. Аль-Хайтам молча выходит с комнаты и Кавех сразу же подбирается, мчится вслед за зелёным огоньком его судьбы, освещающим каждый тёмный угол, пока монстры растворяются протяжным скулением под его натиском. На столе стоят дымящиеся пиалы горячего чая, в которых кружат свои ритуальные танцы засушенные фрукты, листья и ягоды, посередине стоит манящая тарелочка досов. Кавех не удерживает себя и хватает хрустящий рогалик. Откусывает горячее тесто и обжигает — а так хотелось побыстрее съесть — губы, пытается вытерпеть жжение на языке. Внутри оказывается рис и чечевица, жёлтым следом отпечатывающаяся в уголках губ, у Кавеха сводит сердце от томной, всепоглощающей любви к этому невероятному человеку, который приготовил для него чудесный ужин. Он, как после удачного похода в таверну, окунается в невероятную щемящую нежность, но теперь — к аль-Хайтаму, стоящему прямо перед ним. Ведь Хайтам ненавидел готовить, он считал это пустой тратой времени, когда можно потратить его с большей пользой: прочитать книгу, рассмотреть важные планы на будущее, да хотя бы просто отдохнуть. — Тебе следует быть осторожнее, — аль-Хайтам наблюдает за безуспешными попытками архитектора не обжечься и скорее впихнуть в себя еду. Хмыкает, подаёт цветастую ткань. Кавех смотрит непонимающе, округляя свои невероятные глаза, дует на досы и сразу же откусывает кусочек побольше. Жуёт так неловко, словно он стыдится своей нетерпеливости — так похож на суетливого ребёнка, которому побыстрее нужно попробовать, а терпения ни в одном глазу. У аль-Хайтама щемит сердце, он, в попытках заглушить эту невыносимую преданность, потирает у солнечного сплетения. Ну невозможный же: стоит, прикрывает глаза от удовольствия и тихонечко мычит. Всю жизнь бы смотрел. Но приходится посадить это недоразумение на стул и вручить в руки вместо доса пиалу. — Очень вкусно, Хайтам, невероятно, — отпивает с пиалы фруктово-ягодного чая и довольно жмурится. Снова. — Не торопись, — в попытке угомонить своё сердце словесно, перебивая мысли хоть каким-то звуком помимо довольных напротив. Вздыхает тяжело — ему бы прямо сейчас взорваться на мириады кусочков от восхищения, тонкого чувства, оседающего внутри пыльцой благоговения и трепета к — настоящему, не рациональному, впервые переживаемому спустя столько лет молчания. Резко уютная атмосфера прерывается сиплым кашлем со стороны Кавеха, аль-Хайтам вскидывает голову обеспокоенно — на дне самых глаз, словно прячутся все ощущения даже от самого себя. Кавех подставляет ладонь, пачкает в соусе щёку, но всё его внимание — лепесток на нечётких линиях, в затылок колет неопределённость, поэтому он старается придать своему глупому виду побольше беззаботности — это всё галлюцинация, общая ошибка богов, что создавали его таким. Уязвимым, мягким, как пушистая шёрстка котов и лисов, которых он каждый раз подкармливал. Пушистый покров внутри — там не место чему-то инородному. Нужно сходить к Тигнари, думает. Потом. Как-нибудь в другой раз, а пока он раскрывает побольше ласки, словно хочет, чтобы его погладили по светловолосой макушке, и тянется за ещё одним досом. Улыбается без тревог, всё потом. Сейчас — тихая атмосфера семейности, её так не хватало на самом деле. Люблю — выдохом, хочу отпечатать на веках, чтобы закрыть и — влюбиться заново.