Say… What?

Как же чертовски больно для Джонатана было наблюдать за тем, как к Фреду в очередной раз клеится фанатка, а тот, что самое страшное, совершенно не против. В этот момент все внутренности сжимались в большой неаккуратный ком, что, конечно, отражалось на лице Дэвиса: поджатые губы, нахмуренные брови и взгляд, полный разочарования и ненависти. Не ясно только к кому - к этой невинной девушке, которая присела на уши Дерсту, или к самому себе, чисто из-за того, что не мог найти смелости признаться в своих чувствах. Эта влюбленность разъедала Хива ежедневно все сильнее и сильнее и уже не казалась чем-то милым и невинным - это была невыносимая пытка, больше похожая на героиновую ломку. Но проводить время в компании объекта своего обожания так часто, как хотелось бы, не получалось, а если и получалось.. Как говорилось в той идиотской цитате? «Сложно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать.» Так, в общем, и здесь. Еще хуже в такой ситуации бухать. Особенно вместе. Джон боялся, что в один момент он не сможет держать язык за зубами и расскажет все, что у него на душе. Зная гомофобные повадки Дерста, признаться - все равно что подписать себе смертный договор. Во всяком случае, Хив так считал. Но ведь нельзя просто избегать Фреда, и не только потому, что придется отвечать на сотни глупых вопросов окружающих. Каждый час разлуки был наделен скукой, тоской, все мысли сосредоточены на том, какой же все-таки Фред ахуенный. Эта дебильная кепка, которая, кажется, стала уже частью его головы, прекрасные голубые глаза, отливающие майским небом, шикарная улыбка, от которой на душе так радостно и тепло. Звучит пиздецки слащаво, да, и Джонатан прекрасно это понимал, но поделать с собой ничего не мог. Он влюбился как мальчишка и утопал в этих чувствах каждый день. *** Отказаться от хорошего виски, особенно за чужой счет, было бы кощунством. Отказаться от встречи с Фредом, когда он сам позвал - тем более. И вот, они уже сидят в каком-то баре, болтая совершенно ни о чем. Довольно расслабляющая атмосфера, подкрепленная алкоголем и тягучей, словно свежий мёд, музыкой, напоминающей джаз, просто не давала хоть на секунду задуматься о чем-то хоть сколько-то серьезном. Джон даже на время забыл о своих душевных терзаниях, предпочитая просто наслаждаться моментом, стараясь запечатлеть в воспоминаниях широкую улыбку своего собеседника. Все, кажется, шло слишком хорошо, и в ходе разговора Фред снова начинает во всех подробностях рассказывать о «ахуенных девчонках», с которыми познакомился после концерта. Дэвис мгновенно меняется в лице, явно хмурясь, отворачиваясь, всем видом показывая свое недовольство. – Ты меня вообще слушаешь? – раздраженно прерывается Дерст, наклоняясь к Хиву. – Я не могу больше слушать весь этот бред про твое ахуительное времяпрепровождение с какими-то телками, – злясь, он поворачивается обратно, но, столкнувшись с лицом друга слишком близко, тут же пугливо отстраняется. – Ревнуешь? – отшучивается Фред, запивая слова выпивкой. Хиву эта «шутка» таковой вообще не кажется, и чувство злости вскипает внутри настолько, что чуть ли ни пар идет из ушей. – А если да? – внезапно даже для самого себя отвечает брюнет, – Может, ты наконец откроешь глаза и увидишь, что все эти разговоры просто убивают меня. «Ой, на последнем концерте девушки в первых рядах сняли майки, ты бы видел, какие у них буфера!», «Прикинь, недавно с девушкой познакомился, она на английском вообще практически не разговаривает, но бля, какая она горячая», – цитировал Фреда Джонатан, – Прекращай. – Тебе что, настолько давно не перепадало, что ты завидуешь? – Он наклонил голову, выгибая бровь, в недоумении хлопая ресницами. – Не в этом дело, – мрачно ответил Хив, сутулясь и наконец допивая «свой сраный виски». – А, кажется я понял.. – Фред многозначительно ухмыльнулся, выпрямляя плечи. Хив резко повернул округлившиеся глаза. Небольшая пауза между этой и следующей фразой показалась чертовски затянутой. – Ты просто не по женщинам. Ну ниче, если что в следующий раз специально для тебя закажем несколько мальчиков, – он поправил кепку, пожимая плечами и саркастично скалясь. – Да сдались мне, блять, эти мальчики, – практически прорычал уже достаточно заведенный Хив, – Мне только ты нужен, и никто больше. Понимаешь? Я, блять, люблю тебя, – в его словах и интонации не было ни намека на шутку - даже напротив, такого серьезного выражения лица у Девиса Фред давно не наблюдал. Повисло неловкое молчание. Долгое, мучительное молчание. Опасения Джонатана подтвердились - он действительно наговорил лишнего, чувство вины и стыда за сказанное мгновенно прошибли грудную клетку. Голова резко стала ватной, а к щекам прилила алая краска. – Что ты сказал? – недоумевая, наконец ответил Фред, – Все, братан, мне кажется хватит с тебя бухла. Вообще не думаешь, о чем говоришь. – Я не думаю?! – стыд мгновенно сменился обидой от того факта, что эти слова, которые так долго стояли в горле, не посчитали серьезными, – знаешь что? Пошел ты. Брюнет молниеносно вышел из бара, попутно накидывая олимпийку. Конечно, Джонатан всегда понимал, что в любом случае не услышал бы положительной реакции, и эти чувства безнадежно безответны, но боль от этого осознания не утихала. Все сказанные в этот вечер слова отдавались звоном в ушах, заглушающим все вокруг - шелест ветра, шум машин, разговоры окружающих. Забежав в дом, Дэвис со всей силы захлопнул дверь. Будто в спешке, он неаккуратно снял обувь и устало упал на диван, закрывая лицо холодными ладонями. «Ну ты и придурок, Джон» – пронеслось в голове, казавшейся чрезмерно тяжелой. Лицо неприятно жгло от слез. Хотелось никогда больше не видеть Фреда, но, одновременно с этим, сесть и поговорить. Может, Джон поспешил с выводами? Может, на самом деле, он не был бы отвергнут? Эти мысли казались отголосками слепой надежды хоть на что-то и не претендовали на истину. Да более того - казались полным бредом. Джонатан чувствовал себя дырявой тряпичной куклой, таким же брошенным и никчемным, слабым и безвольным. Вся следующая ночь прошла очень комкано. Хотелось спать. Очень. Но при этом заснуть совершенно не получалось - накатывающие мысли по поводу случившегося не давали глазам сомкнуться. Из раза в раз в голове всплывало то самое выражение лица Дерста, полное недоумения, какого-то смущения и осуждения. Больно. Обидно. Джонатан пролежал часов до четырех утра практически не двигаясь, только изредка вытирая лицо краем кофты и прижимая колени к груди, после чего отрубился. Изнеможенное тело, тем более, под влиянием алкоголя, не могло больше терпеть.