Сотвори невозможное.

      Они знакомятся по пути к интернату, в здешних кругах именуемому Серым Домом. Не нужные никому, кроме самих себя, они становятся лучшими друзьями, которых невозможно разлучить.        Спустя пару лет их пребывания в Доме, мальчики уже окружены дурной славой самых шумных и вредных младших. Вернее, таковым является только Вонючка, но Художник его лучший друг, поэтому слухи распространяются и на него.        Ребятам уже по девять и оба считают себя страшно важными, потому что старше всех в комнате. Вонючка провозглашает себя вожаком, а Художника своим заместителем, чему их состайники — если можно назвать так людей, с которыми делишь одну комнату, но становишься в их обществе почти призраком, — были ужасно против.        Прожив три года в агонии отчужденности, мальчики узнают о комнате, в которой поселились трое дикарей, украшающие стены зверями и цветами. Вонючка порывался узнать о них всё, напроситься в гости, поговорить с Дохляками (стены и столовая — удивительные места), но более уравновешенный Художник заставил друга наблюдать со стороны, дабы узнать обстановку, а уже потом вмешиваться.        Уже к середине дня дикарей было пятеро, плюс хомяк, так что сам Художник начал подумывать попроситься в эту чудо-комнату, но все же решил еще немного подождать.       Вечером из обители Дохляков пахло краской на весь этаж, однако Художника тянуло туда, будто магнитом, даже не самая лучшая репутация Волка и Слепого не отталкивала, хотя должна.        Мальчик слушал жалобы учителей на ребят, перешептывания младших и старших, которых, кстати, считал такими же детьми, как и его ровесники, ну разве что чуточку мудрее, да сдержанней. Он читал надписи на стенах, поэтому знал обо всех почти всё. Детей в Художнике пугали две вещи: информация, которой он владеет и его рисунки. На картинах, которые были везде — на партах, стенах, клочках бумаги, в тетрадях и учебниках, на земле во дворе — изображались жители Дома, причем довольно странными. Слон и Сиамцы из Хламовника выглядели как люди, заключенные в тела животных, Горбач был человеческим деревом, Паук Ян таким же лохматым и неприятным, как и само многоногое создание, стены и могильник представлялись лесом, облака большими рыбами, а Дом со стороны двора стал огромным и добрым синим китом, разукрашенным во все цвета мира добрыми людьми, пусть и слегка жестокими.        Пронаблюдав за Дохляками целый вечер в одиночестве — Вонючка подстраивал очередную пакость колясникам — Художник стал настолько завидовать ребятам, что на следующий день — специально во время обеда, дабы не поднимать шумихи — отправил Вонючку проситься к ним жить.       Этот шаг был своеобразной разведкой, нужной, чтобы понять — стоят ли эти «дикари» зависти остальных и настолько ли они лучезарны, как говорят о них. — Можно? — спросил Вонючка, добравшись до комнаты, своим писклявым голосом, просовывая в приоткрывшуюся щель ушастую голову. — Это что — колясник? — опешил светловолосый, маленький и безрукий мальчик, который всюду таскался за Слепым. Кажется, его зовут Кузнечик. — Да, — сказал приехавший. — Странно, правда? — и, ничуть не смущаясь, под удивленные взгляды въехал в комнату.       Колясник Вонючка был выдающейся личностью. Знающие люди говорили, что это — самый вредный колясник в Доме. Младшие ходячие всех колясников считали вредными и капризными, но Вонючку таковым считали даже сами колясники. И он полностью оправдывал всё, что про него говорили. Глядя на него, воспитатели с тоской подсчитывали оставшиеся до пенсии годы. Соседи по комнате мечтали задушить. Дурная слава бежала впереди него, это мальчик понял по не самым дружелюбным взглядам присутствующих. — Я приехал посмотреть, — сказал Вонючка. — Будете выгонять? — Смотри, — разрешил Волк. — Если тебе и правда интересно.       Вонючка уставился на стену. Кузнечик с Волком — на Вонючку, он чувствовал, как пристально они сверлят глазами его спину. Вонючка был маленький, некрасивый, с огромными нелепыми ушами и огромными круглыми глазами. На розовой рубашке темнели жирные пятна, а такие грязные руки, как у него, надо было поискать. Конечно, все будут смотреть на него — такой красавец! — Нравится? — спросил вдруг мальчика Волк.        Вонючка с напускным спокойствием отвернулся, хотя внутри чуть ли не взрывался от охватившего его восторга. Настолько чудесной стены колясник ещё никогда не видел. Несмотря на все это, мальчик только и произнес: — Не знаю. Может, и нравится. А может, и нет. Вы теперь что — отдельная стая? Со своей отдельной комнатой, да? — Мы не стая, — сказал Волк. — Мы — Чумные Дохляки. Распространители заразы. Так и передай всем, кто спросит. — О-о! — воскликнул Вонючка. Будь у него ноги, он пустился бы в пляс от восхищения новыми знакомыми. Но, к сожалению, авторитет сохранять надо, поэтому коляснику не оставалось ничего, кроме как выразить все свои чувства и эмоции глазами. — Хорошее название. Я это запомню, — он огляделся. — У вас только пять кроватей застелено. Мало вас одних для целой комнаты. — Ну и что? Чтобы распространять заразу, вполне достаточно. — Верно, — Вонючка смущенно поковырял грязную ладонь, ведь пришло время для самого важного шага, ради которого он вообще приехал в эту комнату. — Я просто подумал… может, вам еще пара Чумных Дохляков не нужна? Лично я бы не отказался, да и Художник тоже, это он ведь меня и подослал. Мы бы тоже заразу распространяли. Это мы умеем. — А чего это ты за Художника просишь? Если хочет, пусть сам приходит, а пока никто нам не нужен. — Так я позову его, сейчас! Я быстро! — крикнул Вонючка и, мысленно костеря себя за слишком длинный язык, выдающий всё, что не следует, уехал, прежде, чем кто-то успел его окликнуть, оставляя бедных Волка и Кузнечика в полной растерянности. — Художник! — позвал Вонючка, пытаясь отдышаться от быстрой езды. — Тебя там эти, Дохляки зовут! Говорят, чтобы ты сам зашел к ним, а пока я один, не пускают, представь! — жаловался грязнуля — так его окрестил только для себя Художник. — Давай тогда еще раз сходим к ним, попрошусь еще и я. — сказал Художник, двинувшись в направлении чудо-комнаты.        Вонючка уже второй раз постучался к Дохлякам и, не дожидаясь, пока кто-то соизволит открыть, заезжал сам. Обед еще не кончился, поэтому внутри были те же самые Волк и Кузнечик, смотрящие на довольного колясника и стоящего сзади смущенного ходячего с неприкрытым удивлением, словно думали, что этот вредный мальчишка так и не приведет своего друга. — Здравствуйте, можно? — робко спросил Художник. — А чего надо? — поинтересовался Волк. — Мы хотели бы разносить заразу вместе с вами. Пустите? — с надеждой в голосе пролепетал крайне смущенный Художник. Знакомства и общение с новыми людьми давались ему очень нелегко, после них мальчик отходил примерно по дню, а то и по два.       Несмотря на сильный интерес к Дохлякам, для парня общение с ними оказалось такой же мукой, как и с другими. — Никто нам не нужен. — сердито буркнул Волк и отвернулся.        От Вонючки исходили такие сильные волны грусти, смешанной со злостью, что не заметил бы их только кто-то крайне невосприимчивый к чувствам других людей. Видимо, Кузнечик таким не был, поэтому произнес: — Приезжайте. Если хотите…       Художнику было больно смотреть на мальчика, до того испуганным и виноватым он выглядел. Хотел было гость отказаться, как Вонючка с победной песней понесся по коридору. — Простите… — пролепетал Художник и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.        Он сам не понял, за что извиняется, но чувствовал в этом слове острую необходимость. Мальчик вообще много что чувствовал по отношению к людям, но не все мог понять и принять, и эта чувствительность так сильно давила и выматывала, что порой Художник буквально валился с ног от усталости после того, как пообщался с кем-то.        Так сильно Вонючка давно не радовался, как и его состайники. И впервые даже причины их отличного настроения были одинаковы — переезд Вонючки. Ребята сперва не верили мальчишке, но после того, как Художник тоже стал собирать вещи, мигом повеселели.       Напевая победную песню, Вонючка тряс с колясников вещи, которые казались ему необычайно важными и полезными. К сожалению, в один и даже два очень больших рюкзака нужные вещи не влезли, но самый лучший Художник принес откуда-то из своих источников большой деревянный ящик, куда вместилось все, и даже осталось немного свободного места, которое заняли все рисовальные принадлежности и картины друга Вонючки.        Сам же Художник вытащил из какой-то своей тетрадки портреты каждого колясника и раздал их удивленным состайникам. Махнув на прощание, мальчик молча скрылся за дверью, а за ним выехал и Вонючка, такой же ошеломленный, как и остальные. — Ты когда их рисовать-то успевал? А зачем? А меня рисовал? Покажешь? Ты весь серодомный народ рисовал? — без остановки сыпал вопросами Вонючка, не оставляя пауз для ответа. — Рисовал только ребят, да еще пару Дохляков. А, еще Януса нарисовал, пока в Могильнике с пневмонией лежал. Ну а тебе у меня целая тетрадка отведена, друг мой, — улыбнувшись на последних словах, произнес Художник. Кстати, в сказанном не было ни слова лжи, Вонючке мальчик и правда посвятил целую тетрадь, в которой колясник изображен во всех стилях, которые имелись в арсенале Художника.       Видно было по Вонючке, как приятно ему слышать про себя хорошее. Кончики его ушей покраснели, он весь приосанился, сел ровнее, глаза его загорелись. Он не просил показывать, знал, что Художник сам оставит ему тетрадь, когда будет готов.       Оставшийся путь до комнаты мальчики проехали в молчании, нарушаемом только скрежетом ящика и тяжелыми вздохами Вонючки, обливающегося потом из-за надетой на него зимней куртки и полосатой шапочки на голове, в которой он, кстати, выглядел потрясающе. Рюкзак, где были все вещи мальчика, он отдал Художнику, что великодушно согласился помочь.        По удивленным взглядам Дохляков и заплаканному лицу Кузнечика Художник, вошедший первым, понял, то им тут совсем не рады, однако Вонючка, пребывающий в радостной эйфории и не видевший еще ребят произнес задыхающимся голосом: — Эй, помогите! Мне его не протолкнуть!       Волк и Горбач втащили ящик. В дверь он вошел только боком. — Вот я сколько всего принес. А Художник вас нарисовать может, а если уговорите его, то он покажет ваши портреты! — сказал он гордо. — Глядите… — Вонючка тоже заметил заплаканное лицо Кузнечика и замолчал. Потом начал краснеть. Художник знал, что это — полное разочарование в себе, в людях, да и вообще во всем мире. — Ага, — сказал он. — Ага, — и стащил с головы разноцветную шапочку. — Понятно.       Стоявший в сторонке Художник хотел было извиниться и уйти, уведя за собой расстроенного Вонючку, но был остановлен внезапным вопросом Волка. — Что тебе понятно? — грубо спросил тот. — Протискивайся и закрывай дверь, не то сюда весь Хламовник сбежится. И друга своего возьми, а то чего он встал, как истукан?       Вонючка заморгал, да и Художник удивился. Видно было, что Дохляки очень недовольны их переездом, но с какой стати ребята все же пустили их?       Ответ нашелся сам собой, как только мальчик посмотрел на Слепого, у которого был вид, словно он здесь все знает, все контролирует и вообще он — хозяин, без его слова никто бы сюда не явился. Свисавшие грязные волосы закрывали его лицо, однако Художник понял, что «хозяин» слушает именно его, а не лепет Вонючки, старающегося убедить будущих состайников в своей полезности и полезности друга. — Я нарисую тебя так, чтобы ты увидел это. Или почувствовал.       Ответом ему стала едва заметная полуулыбка, за которой скрывался интерес и принятие мальчиков в стаю.

***

      В Чумной комнате с появлением Художника все стены стали «живыми». Кого и чего на них только не было — высокие горы, а перед ними голубой океан гномы у изголовья кроватей, великан до самого потолка кот с большими усами елка, украшенная гирляндами и шарами, нарисованная к новому году, но оставшаяся здесь теперь навсегда зайцы, медведи, рыбы, птицы, цветы и большие деревья с раскидистыми кронами.       Вонючка, из-за которого Хламовник ополчился на Дохляков еще больше, дурную репутацию свою не оправдал. Наоборот ребята приняли его в свою скромную обитель, сделали своим, позволили ему проявить себя с лучшей стороны, чем мальчик пользовался.       Художнику помогали раскрываться, но не лезли с расспросами, разрешали рисовать на стенах комнаты и с удовольствием позировали. Оказалось, что мальчик знает кучу сказок и хорошо их рассказывает. Художник мудр, тих и неоднозначен, ведь, казалось бы — изучили его вдоль и поперек, а он опять удивляет всех своей выходкой, которой от него точно никто не ожидал.       Потом пришел Фокусник, которого тоже с радостью приняли.       Чумные Дохляки теперь не «разносчики заразы» они — отдельная Стая со своим миром, правилами и жителями.

***

      Летом Дом охватила волейбольная лихорадка и каникулы. Обитатели Дома переселились во двор, бросив его, как надоевшую скорлупу. Из Дома вылупились все, кто мог ходить и ездить, кричать и смотреть, не говоря уже о тех, кто мог бегать и бить по мячу. В Доме обедали, завтракали, ужинали и спали, но центром общественной жизни стал двор, гордо отпраздновавший открытие волейбольного сезона.       Площадку перегородили сеткой, окружили стульями и скамейками. С раннего утра их отмечали предупреждающими знаками, а после завтрака во дворе уже негде было ни сесть, ни укрыться от солнца. Над почетными зрительскими местами натянули тент, над менее почетными повтыкали зонтики. Сразу после завтрака ходячие мальчишки бросались занимать места на ящиках. Свора Хламовника, певчие Птичника, бедняги из Проклятой комнаты. Иногда они даже дрались за лучшие места. Младшие колясники приезжали позже, со старшими, зная, что воспитатели позаботятся, чтобы им было где разместиться. У ходячих таких привилегий не было, поэтому они сражались за каждый ящик. Хотя, как только начиналась игра, их прогоняли за водой, лимонадом или сигаретами, и, вернувшись, они обнаруживали, что их места заняты. Приходилось устраиваться на земле, откуда их тоже скоро сгоняли, потому что у кого-то от криков пересыхало горло, кто-то слеп без солнечных очков, и почти все умирали от жажды. В течение игры младшие ходячие только и делали, что носились взад и вперед с поручениями. Как ни странно, им это даже нравилось. Им нравилось все, что имело отношение к развлечениям старших. Солнце, мяч, взмывающий к небесам, черные очки на каждом лице и атмосфера крикливого безумия.       Чумные Дохляки появлялись во дворе позже всех. Им доставались самые плохие, дальние места, но это их не огорчало. Меньше всего Дохляков интересовала игра и те старшие, которые в компании самых бодрых воспитателей носились по площадке. У них были свои развлечения. Слепой тренировался угадывать ход игры по крикам окружающих. Красавица грыз ногти и мечтал поймать мяч, если он залетит в их края. Фокусник слушал аплодисменты и свист зрителей и представлял себя на сцене. Художник рисовал каждого. Вонючка всем мешал, отвлекая разговорами и криками по поводу игры. Горбач находил какое-нибудь бездомное животное, с которым проводил почти все время, не успевая на игры. Волк просто где-то пропадал, а Кузнечик разглядывал старших.              Маврийцы и Череписты поделили двор пополам. Водоразделом между ними стали места воспитателей под почетным тентом. Там сидел и Лось, слишком старый, по его словам, для игр.       Место Мавра было неприкосновенно. Его можно было узнать по большому цветастому зонту. Мавр появлялся во дворе в сопровождении свиты из пяти человек. Толкальщик-телохранитель. Девушка с мухобойкой. Девушка с вязаной накидкой. Девушка с двумя термосами. Резчик колбасы. Мавр помещался под зонт. Девушки — на стулья вокруг зонта. Толкальщик-телохранитель Гвоздь застывал позади коляски. Резчик колбасы (сменная должность) садился на коврик у ног Мавра. Больше всего это напоминало выезд туземного царька за пределы родной деревни. Сел бы кто-нибудь рядом и постучал бы в барабан, а девушки погремели трещотками. Тогда иллюзия была бы полной. В противоположном углу двора располагались люди Черепа. Прислуги у них не водилось. Череп сидел на простой скамейке, пренебрегая тентом, и никто бы и не угадал, что он здесь главный, если бы об этом и так не знали все.       Художнику, как очень чувствительному эмпату, казалось, что Черепа окружает невидимое сияние. Оно было неразличимо глазу, но выделяло Черепа, делая ярче. И то, что он сидел, затерянный среди простых смертных, только усиливало это впечатление. Солнце жгло его, и с каждым днем он становился бронзовее и краше. Потом, правда, начал облезать. Но издали этого не было заметно.       Седой во двор не спускался. Он не мог находиться под ярким солнцем. Здесь бывала Ведьма, та, чей взгляд мог сглазить любого до конца жизни. Взгляд этот было непросто поймать. Ведьма носила черную шляпу с широкими полями, из-под которых виднелся только рот. Но ее все равно сторонились. К таинственным способностям Ведьмы относились с опаской.       За две недели волейбольной лихорадки население Дома почернело, обгорело на солнце и приобрело дикарский вид. Воспитатели слонялись по коридорам в майках с легкомысленными надписями. Директор в порыве свободолюбия отгородился от мира, перерезав в своем кабинете телефонные провода. В воздухе повисло ожидание скорого отъезда.       Художника это мало интересовало, он знал, что останется. «Тот Дом» порядком ему надоел, да и хотелось получше узнать таинственного Слепого, не ведающего страха и границ Серого Дома, его потенциального Хозяина.       Сумасшедший балаган, второе название которого «сборы» охватил весь серодомный народ, только двое Дохляков не участвовали в этом, смотря и слушая мальчишек с холодной усмешкой.       За сутки до отъезда Дом успокоился. Чумные полностью собрались, закончили приготовления, надежно спрятали то, что не могли взять с собой. Теперь все только ждали.       Тогда же была и Первая Ночь Сказок у Дохляков.       Однажды я стал Вороном, — замогильным голосом вещал Художник. — Я был весь черный, в перьях и чувствовал себя свободным. Только вот есть один нюанс: я не мог летать. Сколько бы я не пытался, никак не получалось. И вот, когда я уже совсем было, отчаялся, меня нашли другие Вороны. Они сказали, что это совсем не страшно — не уметь летать, сказали, что я и так прекрасен, даже с недочетами.       Они приняли меня, и у меня не было иного выхода, как поверить им, и точно также принять. И вот, спустя кучу времени, прожитого с ними, я все-таки полетел. Хотелось поделиться своими успехами, но они увидели сами, и… я стал призраком, поэтому мне не оставалось ничего, кроме как улететь от них.       Долгое время я жил, отчаявшись, с головой окунувшись в омут одиночества.       Но вдруг появился он, Ворон, не умеющий летать. И, когда он все-таки смог, я не отвернулся, а помог найти настоящую стаю из Воронов, таких же, как мы раньше, но они тоже приняли нас, а мы научили их летать.       Рассказывали еще многие, но потом у Волка заболела спина, а у Вонючки поднялась температура, и Художник понял: их будет шестеро. Двое планировали остаться, двое болеют, Кузнечик без Слепого не поедет, а у Лося нет выбора.       Утром оставшиеся четверо детей во главе с воспитателем переехали в кабинет директора. — Скоро прибежит Кузнечик, вот увидите, — сказал Слепой и оказался прав, ведь буквально через час они все вместе пили вкуснейший чай, добытый из запасов Лося и приправленный сушеными травами, листьями и цветами Вонючки.       И все они поняли, что это лето будет замечательным.       Оно и было замечательным. И розово-золотые облака утром, которые рисовал Художник, и теплые дожди и запахи, витавшие в зашторенных комнатах. И птица.       Они увидели ее однажды на спинке скамейки под дубом. Красивую и яркую, как игрушка, полосатую, с оранжевым хохолком и кривым клювом. Ее Художник запечатлел как все их лето и подписал эту картину стихом:

Ах, лето, замечательное лето

Земля ярким солнцем согрета,

Во всем мире лишь шесть человек,

Вот бы остаться с ними навек!

Лучше всех мой Вонючка,

Мой милый дружок.

Его язык как колючка,

А он как пирожок.

Мы словно в деревья вросли —

Ни туда, ни сюда не пройти.

Нам ближе Дома ничего нет,

Он украшает собою весь свет.

      Лось вывозил их за город на Жуке. Жук был машиной, как будто собранной из десятка других машин, причем таких, которым место на свалке. Он пропускал дождь и ветер, уставал от долгих прогулок, а на крутых поворотах терял детали своего таинственного организма. Жук любил выбирать маршрут сам, и ему подчинялись. В противном случае мотор глох, а Жук застревал в самых неподходящих местах. И оставался недвижим до тех пор, пока ему не предоставляли свободу действий.       Но где бы ни застрял Жук, их это не расстраивало. Они грелись на солнце, исследовали придорожные лужи, завтракали бутербродами и никогда не возвращались в Дом с пустыми руками. В русле одного обмелевшего ручья Слепой откопал длинный подсвечник, позеленевший от старости. Кузнечик нашел на свалке колоду карт с голыми женщинами, которую Лось сразу же выбросил. Волк то и дело притаскивал откуда-то насекомых устрашающего вида. Лось однажды нашел лупу в кожаном футляре. Вечерами они пили чай на балконе директорского кабинета и рассказывали друг другу страшные истории. А с одной прогулки они не вернулись к ужину. Жук закапризничал, и пришлось заночевать в нем с остатками бутербродов и бутылкой воды. В эту ночь рассказы были о жертвах кораблекрушений и о заблудившихся в пустынях. Воду выдавали маленькими порциями. Слепой слышал хохот гиен, а Волк уверял всех, что видит мираж с тремя пальмами и колодцем.       С другой прогулки они вернулись всемером. Толстый белый щенок плебейских кровей стал их лучшей находкой. Находка — щенок оказался девочкой — была безнадежно беспородна и совершенно невоспитана. Брюки мальчишек покрылись жирными пятнами и белыми волосками. Ножки директорского стола приобрели покусанный и замусоленный вид. Лось выстругал для Находки жевальные палочки. Они валялись повсюду и собака грызла их с упоением, не забывая при этом о своих любимых ножках стола, ботинках Лося и щиколотках мальчишек.       Несколько раз они ночевали на крыше в спальных мешках. Лось рассказывал о созвездиях. Иногда Художник помогал ему. — Мы с отцом ходили на большие холмы, и он рассказывал мне истории. А потом я настолько увлекся звездами, что и мой потолок превратился в небо. — Как тогда ты вообще попал в Дом? — недоуменно спросил Волк. — Тебя ведь любили… — Просто родители поняли, что не потянут ребенка, который так тяжело переживает потерю части себя — возможности ходить — вот и сдали меня сюда. — Так ты раньше не мог ходить? — вытаращил на друга круглые от удивления глаза Вонючка. — И… каково было переставать и учиться заново? — Страшно и очень больно. Простите, не хочу вспоминать. Кстати, иногда происходят осложнения и ноги отказывают. А давайте не будем о грустном, лучше послушайте об одном мальчике, живущем на большой и яркой звезде.       Однажды маленький мальчик, бесконечно любящий звезды, решил достать одну. Долго думал он, как бы слетать за ней, и как принести, ведь у него была книжка, в которой говорилось, что звезды — огромные раскалённые шары.       Но вдруг встретил мальчик мудрого путника, гулявшего по его любимому Лесу. Путник рассказал ему, что существует такая звезда, которую возможно снять с неба, ведь она очень маленькая и очень холодная. А найти её можно так: перед самым рассветом там, куда посветит первый луч восходящего солнца и будет эта звезда.       Теперь мальчик думал: как попасть туда, куда светит луч? И придумал. Одной тёмной ночью пошёл мальчик забираться на самое высокое дерево, на которое солнце обращало свой взор раньше всех. Долго сидел он, ожидая первого луча, и, наконец, осветил небосвод добрый взгляд восходящего солнца и звезда плавно опустилась прямиком в ладонь мальчику. — Спасибо — промолвил он, обращаясь к никому, но одновременно ко всему миру, а лучи расходились повсюду, даря свет и скрывая остальные большие газовые звезды.       Они всегда брали с собой фонарики, термос и одеяла, а один раз взяли и Находку, которая скучала без них и жалобно выла в пустом кабинете. На крыше Находку привязали к каминной трубе, но это понравилось ей еще меньше, чем одиночество внизу.       Еще был запуск воздушного змея — желто-лилового с раскосыми глазами. Он повис над двором, таинственно улыбаясь и трепеща хвостом, а они по очереди держали его за нитку, наблюдая, как от порывов ветра меняется выражение китайского лица. Был обед по рецептам австралийских аборигенов. Огонь для него пытались добыть трением палочек, но получили с помощью зажигалки. Еда получилась ужасной, как следовало ожидать, но аборигены были невзыскательны и остались довольны. Тогда же прилетела та странная птица и принесла с собой трехдневный дождь и запахи осени. Жука пришлось спрятать в гараж, а лапы Находки мыть после каждой прогулки.       За это лето Художник исписал три тетради, украсил стену возле кабинетов директора и Лося, а Вонючка сочинил кучу песен на все случаи жизни.       Вскоре вернулся и серодомный народ. Тогда сказка лета закончилась.       А вот особенное отношение Художника к Вонючке нет. Оно напротив усилилось, сминая все препятствия на своем пути и даря обоим мальчикам чувство эйфории и безопасности.