Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Эндрю не прикасается к Нилу. Нил протягивает руку, но не находит его рядом. Однако с той стороны доносится какой-то звук — звук, похожий на прерывистое, тяжелое дыхание, звук, похожий на страх. Нил приподнимается, опираясь на локоть. В темноте Эндрю кажется дрожащим комком, он уже выполз из-под одеяла и находится далеко за пределами досягаемости Нила. Кошмар? Не из обычных. Эндрю не кричит, не отбивается — его просто бьет крупная дрожь. — Дрю, — тихо зовет Нил, пытаясь как можно точнее определить проблему. Если он прав, то сейчас главное — не разбудить Эндрю слишком резко, если это вообще возможно. — Дрю. Эндрю вздрагивает, почти оглядываясь через плечо на Нила. — Эндрю, — говорит Нил. — Дрю, иди сюда. Эндрю медленно поворачивается к нему: — Нил? — Это всего лишь я, — соглашается Нил. — Иди сюда. — Холодно, — говорит Эндрю, и его голос срывается. — Это только потому, что ты вылез из-под одеяла, — успокаивает Нил. — Иди ко мне, забирайся обратно. Здесь тепло. — Он приподнимает край одеяла, выпуская наружу большую часть накопленного тепла тела, но Эндрю подползает ближе, и Нил опускает ткань ему на плечи. — Хочешь еще ближе? Эндрю придвигается вплотную, одной рукой хватаясь за футболку Нила. Нил сворачивается калачиком рядом с ним, притягивая голову Эндрю к своей груди и укутывая его в одеяло чуть плотнее. Была одна история, которую Эндрю рассказал, когда переживал свой худший год, полный страданий: ему было шесть, всего шесть лет, и он слишком громко, слишком настойчиво жаловался на то, как его трогает приемный отец, пока опекуны не вышли из себя; приемный отец в ярости, отчаянно желая, чтобы Эндрю заткнулся, выставил его на улицу, на крыльцо в стылую ночь на севере Калифорнии, и Эндрю сидел там, содрогаясь от холода и усваивая определенные уроки: помалкивай, никогда никому не рассказывай о том, что с тобой произошло. И запоминай, каково это — замерзать. Нил обнимает его. А Эндрю все еще дрожит. — Ты в безопасности, — шепчет Нил. — Ты в безопасности, дома, в нашей спальне, здесь со мной, любовь моя. Здесь, со мной. Под одеялом тепло. Все хорошо. Ты в порядке. Ты в безопасности. — Нил поглаживает Эндрю по спине. Продолжает говорить, тихо и убаюкивающе. В конце концов дрожь Эндрю утихает. Нил продолжает гладить его по спине. Именно в такие моменты Нилу хочется иметь способность стирать Эндрю память. Может ли он отличать воспоминания от реальности? В обычном состоянии — да. Нил это знает. Но когда он спит? Нил подозревает, что ответ — нет. Эндрю проваливается в сон. Нил еще какое-то время бодрствует. Держит Эндрю. Следит за тем, чтобы он никуда не выскользнул. Следит, чтобы он оставался в тепле. Но в итоге тоже засыпает.

***

Они встают несколько часов спустя. Эндрю проводит несколько минут, глядя на Нила. Собираются ли они обсуждать его ночной кошмар? Судя по всему, ответ — нет. Они завтракают. Собирают вещи; Нил осторожно устраивает свечу в колыбель из одежды. Они составляют сумки у двери, где их уже ждут Натали и Пейдж, и в четыре часа дня отправляются в путь. Разница во времени между Южной Каролиной и Германией — это просто убийственная вещь. Садишься в самолет в семь вечера, а прилетаешь в десять утра по местному времени. Альтернатива, конечно — сесть в самолет в четыре утра и прилететь в семь вечера. И то, и другое — чистый ад. И то, и другое — сплошное мучение. Их единственная надежда на то, что Аарон и Кейтлин тоже не давали Фредди спать, и он проспит всю дорогу, потому что иначе Эндрю вполне может просто выпрыгнуть из самолета без парашюта. Нил держит Эндрю за руку, пока тот ведет машину. Эндрю кажется напряженным; возможно, дело в ночном кошмаре, но, скорее всего, его просто угнетает предстоящий перелет. Германия все-таки ужасно далеко. Нил изобретет телепортацию. Возьмет и изобретет. Честно говоря, она наверняка уже существует, просто ее скрывают автомобильные и авиационные корпорации. Но как бы она работала? Можно ли этому обучить людей? Нужен ли для телепортации какой-то портал? Нил даже не может развить эту мысль. У него буквально нет никаких знаний, на которые можно было бы опереться Они добираются до аэропорта. Паркуют машину. Стоят и смотрят на людей, идущих по парковке, пока Эндрю расплачивается. Нил чувствует себя так, словно охраняет какую-то крайне сомнительную сделку. А еще у него возникает смутное ощущение, будто он содержанка. Раньше, когда Эндрю платил за что-то, у него такого чувства никогда не возникало, но сегодня почему-то именно так, и, конечно, Нил пропускает терапию на целых две недели, так что у него даже не будет Эрики, которая могла бы закатить на это глаза. А затем они проходят в здание аэропорта. Сдают багаж — все сумки тютелька в тютельку укладываются в максимальный вес, ничего даже перекладывать не приходится. Нилу это кажется странным и забавным. Три бывших приемных ребенка и один парень, который когда-то мог уместить всю свою жизнь в одну спортивную сумку, а теперь они переживают, как бы их личные чемоданы не оказались слишком тяжелыми. Это ощущается… сюрреалистично. Привычность аэропорта только усугубляет ситуацию — Нил мог бы чувствовать себя здесь как дома, он знает, куда идти, даже не глядя на указатели, и, наверное, знает некоторых сотрудников транспортной безопасности в лицо. Разительный контраст с временами, когда через любой аэропорт он проходил строго один раз. Кто-то врезается в него со спины, обрывая ход мыслей — надо же, сотрудник аэропорта, который даже не оборачивается, не говоря уже о том, чтобы извиниться. Эндрю чувствует, как Нил вздрагивает от удара, показывает сотруднику средний палец, и после этого они встают в очередь. Нил удерживается, чтобы не рассмеяться над собственными мыслями. Ну конечно, он чувствует себя как дома именно в том месте, где люди причиняли ему боль. Господи. Это уже как-то слишком символично. Они разуваются задолго до того, как подходят достаточно близко, чтобы сбросить обувь в пластиковый лоток — они здесь не для того, чтобы задерживать очередь. И когда они добираются до корзин, весь процесс проходит как по маслу. Они с Эндрю в этом деле эксперты. У них даже в карманах ничего нет — у детей-то мобильники с собой, но они с Эндрю никогда не суют в карманы никакой херни в утро перед вылетом. Риск забыть и не проверить слишком высок. Нил на всякий случай проверяет лотки. Четыре пары обуви, четыре телефона, четыре единицы ручной клади. Никакой другой электроники быть не должно. Может, стоит купить детям какую-нибудь… «Геймбои» еще существуют? Должны же, вроде? А может, и нет Как бы то ни было, здесь все в порядке. Их вещи проходят через рентген-аппарат раньше них самих. Эндрю идет первым; он преодолевает рамку и тут же принимается собирать их пожитки, придерживая телефоны и обувь, пока досмотр проходит Натали, а вслед за ней и Пейдж — обе девочки хватают свои сумки и отходят в сторону. Он забирает телефон и обувь Нила. Нил шагает внутрь металлодетектора, и тот пищит. — Сэр, не могли бы вы вернуться и пройти еще раз? — просит сотрудник транспортной безопасности. За его спиной Эндрю приподнимает бровь. В карманах у него ничего нет, они оба это знают, а никаких сережек или чего-то такого он не носит. Ну, кроме колец, но Эндрю прошел совершенно спокойно, а у Нила нет при себе никакого металла, которого не было бы у Эндрю. — Да, извините, — говорит Нил. Голос у сотрудника донельзя скучающий. Наверное, сбой в системе. Нил пятится назад, а затем снова проходит сквозь рамку, и она опять пищит. Нил уже летал в этих джинсах и проходил досмотр без каких-либо проблем. Заклепки на них никак не могли активировать датчик. Что за херня? — Сюда, пожалуйста, сэр, — произносит сотрудник, выглядя слегка раздраженным. За его спиной Эндрю забирает сумку Нила и отходит в сторону, весь напрягшись. Нил отступает вбок. Сотрудник проводит ручным металлоискателем перед Нилом — тишина. Проводит по спине… Писк. — Сэр, не могли бы вы освободить задний карман? Задний… Нил хлопает себя по ягодице. В заднем кармане действительно что-то есть. Смутно знакомая форма, которая становится еще более знакомой, едва оказывается у него в руке. Он поднимает вещь повыше. Это канцелярский нож. И в этот момент Нил понимает. Это не его вещь; он практически уверен, что у них дома есть только один канцелярский нож, и он оранжевый, в то время как этот — серый. Эндрю для любой резки обычно использует свои собственные ножи. Их домашний канцелярский нож лежит в гараже. Нил не притрагивался к нему уже почти год. Этот нож — не его, а значит, кто-то его туда подсунул, и Нил точно знает, кто именно — тот самый сотрудник аэропорта, который в него врезался. Кто это вообще был? Нил смотрит на стоящего перед ним агента и молчит. Нужен ли ему адвокат? Стоит ли вообще что-то говорить? Почти наверняка нет. — Сэр, нам придется с вами побеседовать, — произносит агент, в котором от былой скуки не осталось и следа, и забирает у Нила нож. Нил не оборачивается. Он не хочет, чтобы агент смотрел на Эндрю и детей — или вообще о них думал. Не то чтобы его взгляд мог что-то изменить, но все же. Сотрудник уводит его прочь по маршруту, который Нил на всякий случай зазубривает в памяти, а затем запирает его в комнате. Без окон. Здесь есть камера, но нет даже зеркала с односторонним обзором. Кто это устроил? Кто это провернул? Кому-то понадобилось выдернуть Нила из очереди, поместить его сюда, в это самое место, и этот кто-то сделал все, чтобы это гарантированно произошло. Чего от него хотят? С кем ему нужно связаться? Это уровень федерального ведомства, и ФБР кажется самым логичным вариантом, но он им и так уже задолжал. Браунинг не сможет спасать его вечно. Да и поверит ли Браунинг, что канцелярский нож Нилу подбросили? У этой подставы слишком очевидная цель — запереть его здесь, и существуют всего две группы людей, способных на такое, но Нил просто не может вообразить, зачем кому-то из них пускаться в подобные извращения ради того, чтобы добраться до него. Если бы кто-то хотел устроить ему реальные проблемы с законом, ему бы подкинули что-то куда более серьезное, чем обычный канцелярский нож. Тогда кто… Дверь открывается, и в комнату быстро заходит Браунинг, одетый в форму сотрудника транспортной безопасности. У него борода, усы, очки, а волосы покрашены в черный цвет, но Нил узнает его из тысячи. — О, — говорит Нил. — Ты. Какого хера это Браунинг? Этого просто быть не должно. Это не укладывается в голове. Значит, Браунинг и есть тот самый сотрудник, который изначально подбросил ему нож — Нил понимает это теперь, когда Браунинг поворачивается, чтобы закрыть за собой дверь; силуэт, манера двигаться — все один в один совпадает с тем человеком из очереди. Что за нахуй? Что за херня? Зачем вообще устраивать это все? — Я, — соглашается Браунинг, стремительно садясь за стол напротив него. Движения у него резкие — у них явно в обрез времени. И теперь, когда до Нила доходит, что перед ним Браунинг, параллельно накатывает осознание того, насколько это опасно: любые контакты с ФБР для него всегда опасны. — Расклад такой, Нил: ты просто забыл этот канцелярский нож в кармане; ты распаковывал какие-то новые шмотки, которые привезли прямо перед самым отпуском, жутко торопился, сунул нож в карман, да так и уехал. Тебе нечего скрывать, нечего бояться, и у тебя нет ни единой причины пытаться угнать или взорвать самолет, на котором летят твои муж и дети. — Вот в чем дело, — Браунинг продолжает говорить, буквально прожигая взглядом дыру в черепе Нила. Сердце Нила пускается вскачь. Браунинг прямо сейчас предлагает ему лазейку и выход из проблемы, которую сам же и создал — зачем? Зачем вообще было все это устраивать? — Когда ты звонил мне в октябре, я спросил, есть ли у тебя для меня еще какая-нибудь информация. Если бы у тебя правда ничего не было, ты бы взял паузу, подумал над моим вопросом, попытался бы вспомнить хоть что-то, хоть какую-то зацепку, которую можно пустить в дело. Но ты не стал. Ты ответил мне мгновенно, сразу заявив, что тебе нечего сказать. А это значит, что у тебя что-то есть, и ты просто слишком напуган, чтобы поделиться этим со мной — даже если этот секрет будет стоить тебе детей. Я прошу тебя только об одном: кого именно ты так боишься? Что вообще происходит? — Что? — спрашивает Нил. Сердце колотится как бешеное. Кого он боится? Браунинг не должен был ничего узнать, не должен был догадаться, что Нил что-то скрывает. И уж точно не должен был выдергивать Нила прямо из очереди на досмотр ради этого разговора. — Послушай, Нил, у нас очень мало времени, и мне стоило огромных усилий все это организовать, сделать так, чтобы мы оказались в месте, к которому никто не смог бы подготовиться заранее. Пять дней назад настоящий агент Браунинг слег с гриппом и ушел с работы пораньше. Два дня назад я устроился сюда на подмену, а через пару часов я устрою скандал начальству, и меня со свистом уволят, без лишних вопросов, а еще через неделю агент Браунинг вернется к своим обязанностям. Я ни одной живой душе в ФБР не сказал об этой поездке. Никто не знает, что я здесь. Я пошел на колоссальный риск и провернул все это так, чтобы не вызвать никаких подозрений, никого не спугнуть и даже, блять, не открывать официальное дело по этому кейсу, и второй раз я такого сделать не смогу. Так что выкладывай, Нил, у тебя осталось девять минут. Этого просто не может быть на самом деле. Как Браунинг узнал? А главное — как Нилу убедить его, что за этим ничего не стоит? — Слушай, я ценю твои усилия, — произносит он, — но там правда ничего… — Глупо было создавать семью, когда есть кто-то, кого ты боишься, — говорит Браунинг, и в его голосе становится все меньше терпения. — Я могу предложить тебе безопасность. Не программу защиты свидетелей — я знаю твое к ней отношение, хотя это и тупо, учитывая, что сейчас ты явно столкнулся с чем-то покрупнее твоего отца. Но вы сможете вернуться домой после отпуска и спокойно установить камеры наблюдения. Вы сможете просто игнорировать новых соседей, которые совершенно точно не будут агентами ФБР. Мы можем приставить к вам людей, которые будут ходить за вами хвостом повсюду — знаю, мало приятного, но это лишь до тех пор, пока мы не разберемся с тем, что ты мне сейчас расскажешь. Смотря что у тебя есть, мы и сами не захотим прятать тебя по программе защиты — это послужит сигналом, что под них копают, а я, повторюсь, приложил тонну усилий, чтобы комар носа не подточил. Осталось восемь минут, Нил, шевелись. Браунинг знает. Нилу не выкрутиться, никак. Можно ли ему рассказывать? Похоже, придется ему рассказать. У Нила внутри все переворачивается. Адреналин хлещет с такой силой, что сердце начинает сбоить, пропуская удары. Вот оно. Он ведь хотел найти силу, превосходящую Морияма, хотел способ навсегда освободиться от мафии, и вот его шанс, и все, что нужно сделать — выложить Браунингу все. Но как он может подвергнуть Эндрю и детей такой опасности? Хотя с другой стороны — разве они уже не в опасности? Разве не в этом половина проблемы: Нил не может оградить их от угрозы, Морияма могут прийти за ними в любой момент? — У них есть свои люди в ФБР, — произносит он, пока на задворках сознания колотится глухой ужас. — Насколько ты уверен, что информация не утечет к ним? — Прямо сейчас об этом не знает вообще ни одна живая душа, кроме нас с тобой. Так все может и остаться. Вопрос с камерами я взял на себя. Не переживай об этом. Говори со мной, Нил. Нил не может сделать этот выбор в одиночку. Ему нужно поговорить с Эндрю. Нужно поговорить с детьми. Нужно построить бункер у них в подвале, комнату страха, хоть что-то, какое-то место, где они смогут спрятаться и переждать, пока Морияма не исчезнут. У него нет времени. Тот Нил, каким он был много лет назад, сделал бы выбор не задумываясь — просто выложил бы все. Взял бы и сделал. Но тот Нил не был родителем. Тому Нилу нечего было терять. А этот Нил не может подвергать опасности двоих детей. На долю секунды Нил представляет себе будущее — то, в котором он не отдает львиную долю заработка Морияма, в котором ему не приходится убивать ради них, лгать ради них, просить у них разрешения на каждый шаг и жить, чувствуя их дыхание затылком. Будущее, где Эндрю не нужно трястись из-за того, что Нила окончательно поглотит мафия. Где его детям не придется беспокоиться о бандитах, где они больше никогда в жизни не услышат имя Ичиро и им не придется на цыпочках ходить перед ним. И тут же, конечно, перед глазами встает другое будущее: Нил смотрит, как его детей, мужа, друзей и близких пытают, а затем убивают прямо у него на глазах. Или его самого заставляют их убить. Или вынуждают выбирать — дети или Эндрю. — Никто не знает, — повторяет Браунинг. — Никому и не нужно знать. Я умею хранить секреты, Нил, и у меня в этом правительстве больше власти, чем ты вообще способен себе вообразить. Я могу проворачивать вещи так, что никто никогда не поймет, откуда прилетел удар. Нила сейчас вырвет. Он сойдет с ума. Он… Трет мизинцем свои кольца. В мире есть сила покрупнее клана Морияма, и вполне возможно, что эта сила — ФБР. И ведь на самом деле он уже говорил об этом с Эндрю, и Эндрю тогда спросил, готов ли Нил заговорить. И если Браунинг не врет — огромное «если», но у Нила нет причин ему не верить, — то более безопасного момента для признания у него уже не будет. И в конце этого пути брезжит путеводная звезда, шанс, что все действительно может наладиться — для него самого, для его семьи. Где их секреты станут просто частью семейной истории, а не суровой реальностью сегодняшнего дня. Где Кевин станет отцом, дедом и прадедом, который сумел вырваться из лап мафии. Где Жану больше никогда не придется до полусмерти дергаться из-за выплаты своих «налогов». Где Нил сможет ходить на терапию от паранойи и наконец-то перестанет иметь реальные поводы для этой самой паранойи. И… — Не досматривайте наши сумки на обратном пути из Аризоны, — выпаливает Нил. По сравнению с тем, что он собирается сделать, те кости — сущая ерунда, но все же. — Обещай мне. Там нет ничего незаконного — технически — и никто от этого не пострадает. Но не досматривайте их. На полсекунды на лице Браунинга проступает крайняя степень раздражения из-за пустой траты времени, но он машет рукой: — Идет. — Мой отец не был главарем банды, — говорит Нил, очертя голову, а сердце у него колотится так бешено, что удары сливаются в один сплошной гул, и он едва слышит собственный голос, но он говорит, и это совсем не похоже на его прошлые разговоры с ФБР: люди, о которых он сейчас ведет речь, до сих пор живее всех живых, они на пике своего могущества и полностью способны стереть его в порошок. И Нил должен быть в ужасе. Но слова теперь сами рвутся наружу из горла, и их уже не остановить. — Он был правой рукой Кенго Мориямы, главы филиала якудза в Соединенных Штатах. Старший сын Кенго, Ичиро, теперь возглавляет Морияма. Брат Кенго, Тэтсуи, создал «Воронов» и фактически владел Кевином Дэем и Жаном Ноксом до тех пор, пока я не убедил Ичиро, что Рико — это бомба замедленного действия; Ичиро убил его, освободил Кевина и Жана — и меня тоже, и я должен был достаться Тэтсуи, но мать сбежала, чтобы этого не допустить, потому что если бы я оказался недостаточно хорош, отец должен был меня убить. — Слова вылетают из Нила на бешеной скорости, и он молится всем богам, чтобы у Браунинга была хорошая память, потому что тот ничего не записывает. — Кевин сбежал от Рико и клана Морияма, но я не знал… я вообще ничего о них не знал вплоть до конца первого курса, не понимал, насколько Кевин может быть опасен для меня, но к концу года я… выкупил нашу безопасность. Ичиро забирает восемьдесят процентов от наших контрактов и по большей части оставляет нас в покое, но одного из его людей перекупил Генри Уоррен, муж Марианны Пагано — это итальянская мафия, и они пытались нас убить, но я убил предателя — он собирался застрелить Пейдж, у меня не было выбора — после этого Ичиро пообещал защищать Эндрю и детей, но это… мы умрем, мы теперь все умрем, и ты, скорее всего, тоже… это же самый простой способ заставить всех замолчать… У меня даже информации толком нет, я даже не знаю, кого я убил, мы все умрем ни за что… — Этого вполне достаточно, Нил, — обрывает его Браунинг. — Сделай, блять, глубокий вдох и успокойся; моя задача как сотрудника досмотра сейчас — не доводить тебя до ручки, а сидеть здесь и следить, чтобы ты не натворил глупостей. Не запори все только потому, что не можешь совладать с эмоциями. Нил справится. Он умеет держать лицо, он может, он способен на это; он делает глубокий вдох, затем еще один. — Проверь мои пожертвования, — говорит он. — Практически все они уходят на подставные счета Морияма — сразу будет видно, какие из них чистые. Сверь этот список с теми фондами, куда переводят деньги Кевин и Жан, и ради всего святого, Браунинг, не угробь нас всех… — Он берет все свои чувства и заталкивает их поглубже. Он побоится как-нибудь в другой раз; прямо сейчас он может оставаться спокойным. Но он уже кожей чувствует, как к нему подбирается паранойя. Насколько Ичиро контролирует каждый его шаг? Достаточно ли, чтобы поставить жучки в доме Ники? В их арендованной машине? В Мазерати? Если они заговорят в самолете, будет ли кто-то сидеть на соседнем ряду, слушать и понимать каждый язык, на котором говорят они с Эндрю? Будет ли подозрительное поведение считаться достаточным основанием для убийства? Возможно. Раз уж на то пошло, лучше выложить вообще все. Нил на максимальной скорости описывает каждого агента Морияма, которого он когда-либо видел, где они появлялись и когда. Все, что ему известно о методах Ичиро и о том, кого тот убрал. Остается надеяться, что у Браунинга лучшая память в мире. Во всяком случае, выглядит он так, будто слушает предельно внимательно, и это максимум, на что Нил может рассчитывать. — Хорошо, — произносит Браунинг, словно успокаивая взмыленную лошадь. — А теперь откинься на спинку стула, сиди смирно, смотри на меня и не вздумай отвечать на мои вопросы. Сделай раздраженный вид. Нил откидывается назад. Скрещивает руки на груди, принимает сердитый и измотанный вид, шумно выдыхает, пытаясь успокоить сердцебиение. И уставляется на Браунинга. — Как вас зовут? — Браунинг делает паузу на полсекунды. — Куда вы направляетесь? — Снова пауза. — Для чего вам понадобился канцелярский нож? — Пауза. — Ваша семья знает, что вы принесли в аэропорт лезвие? — Пауза. — Каковы были ваши намерения, когда вы пришли сюда сегодня? — Пауза. — Собирались ли вы причинить вред людям в аэропорту или на борту самолета? — Пауза, после которой он бросает взгляд на часы и снова смотрит на Нила. Браунинг вздыхает — вылитый измученный профессионал, делающий все, что в его силах. И тут дверь открывается. Лицо Браунинга мгновенно принимает невозмутимый вид — так выглядит сотрудник, заметивший вошедшего босса; Нил вскидывает брови, глядя на вошедшего: — О, отлично, вы здесь за главного? Выпустите меня отсюда наконец? У меня семейный отпуск на носу, а этот цирк мне все портит, — заявляет Нил. — Этот тип обращается со мной как с каким-то сраным уголовником. — У нас к вам всего пара вопросов, мистер Джостен, — произносит вошедший. — Меня зовут Боб Джонс, можете звать меня просто Боб. Джек, мы тут закончили, можешь идти. Браунинг вежливо улыбается и встает: — Прекрасно. Пойду помогу в другом секторе. Мистер Джостен, хорошего дня. — Конечно, — говорит Нил. — И вам того же. — Браунинг закрывает за собой дверь, и Нил уставляется на Боба. — Слушайте, у вас есть значок? Это у вас тут обычная практика — не давать людям понять, реально ли перед ними сотрудники досмотра? Боб протягивает Нилу свой значок для проверки. — Обычно нам не нужно показывать свои значки, нет. Нил разглядывает его. Наверное, настоящий. Он не разбирается и ему плевать. Возвращает жетон обратно. — Мистер Джостен, вы же в курсе, что проносить лезвия в самолет незаконно? — говорит Боб, убирая значок обратно. — Это не нож, а простой канцелярский резак, — говорит Нил. Он дышит. Дышит и врет — и то, и другое он умеет делать в совершенстве. — Но да, знаю. Это была случайность. Поверьте, я меньше всего хотел испортить себе начало отпуска. — Начало? Для вас этот отпуск вполне может здесь и закончиться, мистер Джостен. — Это еще с чего? Я не сделал ничего плохого. Положить в карман канцелярский нож и забыть про него — это не преступление. Я жутко торопился, нам нужно было успеть на рейс, а досмотр — та еще сволочь. Это было очевидно еще до того, как мы выехали из дома, а сейчас стало еще очевиднее, — Нил фыркает и откидывается на спинку стула. — Вы… это незаконно. — Проносить его в самолет незаконно, — чеканит Нил с таким видом, будто это очевидно. — Но я же его туда не занес. Вы его, надо понимать, конфисковали? Придется не забыть купить новый, когда вернемся домой. Могу я забрать свой телефон? Мне нужно внести его в список покупок. Боб делает глубокий вдох. Нил буквально кожей чувствует его мысли: «зажравшиеся идиоты, мне слишком мало платят за все это» и внутренне ликует. А потом делает себе мысленную пометку действительно купить еще один канцелярский нож. Он им не нужен, но важно быть последовательным в своей легенде. — Куда вы летите? — спрашивает Боб. — В Германию. Конкретно в Берлин. — Каковы ваши планы? — Там живет двоюродный брат моего мужа. Мы летим к нему на праздники — и летаем так каждый год; брат моего мужа сейчас, наверное, сам проходит досмотр где-то тут со своей женой и ребенком. — Выдавать слишком много личной информации, сыпать ненужными деталями — именно так ведут себя невиновные люди. Нила прямо сейчас вообще не волнует перспектива ареста; его никто не посадит, учитывая его связи и с ФБР, и с якудза. Ему не нужно осторожничать. Ему просто необходимо убедить этого конкретного человека, что он похож на обычного простофилю. Ему нужно делать все неправильно. Изобразить правильную дозу раздражения, смешанную с каплей зарождающейся паники — будто до него наконец-то доходит, что дело пахнет керосином и Рождество может сорваться. — Ваш обратный билет оформлен не в этот аэропорт. — Ну да, потому что мы не возвращаемся напрямую сюда. После Германии мы летим в Колорадо. В Денвер, там международный аэропорт — наши приемные дети оттуда, они хотят навестить могилу матери. А после этого мы отправляемся в Аризону, потому что там живут бабушка и дедушка девочек, они не виделись с тех пор, как детям исполнилось по пять лет. А уже оттуда мы летим домой, и если вы проверите систему, то увидите, что у нас взяты билеты из аэропорта Финикса прямиком обратно сюда. — Долгая поездка. — Ага, именно поэтому у меня и оказался этот резак, — заявляет Нил так, словно это железобетонный аргумент, который Боб непременно понял бы, будь у него хоть капля мозгов. Нил решает немного перетасовать ложь Браунинга. Если они обыщут его багаж — а они обыщут — то сразу поймут, что новые вещи он с собой не везет. А что если они обыщут сумку Эндрю и найдут там грязную форму в пластиковых пакетах? Сердце Нила снова делает безумный рывок. Конечно, в этом нет ничего противозаконного, но лишние вопросы им сейчас вообще не нужны. — Нас не будет все Рождество, а я как раз купил небольшой подарок для бабушки с дедушкой, его только вчера доставили. Я его из коробки-то едва вытащить успел. Прямо перед выходом пошел убирать его в сумку и понял, что в коробке он не влезает — вот и срезал упаковку, сунул нож в карман, упаковал подарок, и мы выскочили за дверь. Опять же, мы спешили, хотя в этом, как теперь выясняется, не было никакой необходимости, — многозначительно подчеркивает Нил. — Что это был за подарок? — Свеча, — отвечает Нил. — Лавандовая — французская лаванда. Знаю, подарок так себе, но я этих людей толком даже не знаю, — выдает он оборонительную реакцию. Ему очень важно показать, что его главная забота сейчас — чтобы его не посчитали жлобом или человеком без фантазии; он же «невиновен», а для невиновного обывателя это были бы главные страхи. — Познакомься я с ними ближе, выбрал бы что-то более личное, но имеем что имеем. Во всяком случае, я про них хотя бы не забыл, что уже само по себе отлично, учитывая, сколько денег и времени мы тратим на этот перелет через полмира. — Разумеется. Одну минуту. Боб выходит, прикрыв за собой дверь буквально на секунду. А затем возвращается: — Свеча не была упакована в подарочную бумагу. — Ну да, я в курсе, — отзывается Нил. — Вы меня вообще слушали? Я же вам только что сказал: я вытащил ее из коробки прямо перед выходом, у меня времени не было заниматься упаковкой. Куплю оберточную бумагу или какой-нибудь пакет уже у кузена мужа. Господи, мне что, адвоката сюда вызывать? Это уже становится просто смешно. — Нет, в этом нет необходимости. Вам придется подождать здесь еще несколько минут. И он снова уходит. Нил сидит неподвижно. Совершенно неподвижно. Выражение лица — раздраженное, руки — скрещены на груди. Он сполз на стуле, вытянув ноги вперед. Его сейчас вырвет. Ему нужен Эндрю, нужно извиниться, нужно… нужно бежать, нужно перестать быть Нилом, нужно схватить всю свою семью, запереть их в этой комнате и оставаться здесь либо до тепловой смерти вселенной, либо пока Браунинг не выследит и не убьет каждого члена якудза до единого, смотря что случится раньше. Какой же Нил, блять, идиот — даже если, чудом из чудес, Браунингу удастся полностью выкорчевать американское крыло якудза, останется еще вся японская ветвь, которая от этого явно не будет в восторге и захочет смерти Нила — и все потому, что ему не нравилось платить деньги, все потому, что ему не нравилось жить в легкой паранойе, а теперь он их всех угробил. Ни за что. Реально ни за что, ведь что может сделать Браунинг? Нил слишком отчетливо помнит, как Ичиро угрожал уничтожить все его дело против Натана, помнит абсолютную, непоколебимую уверенность Ичиро, так что, если смотреть правде в глаза, Браунинг ничего не сможет сделать. Он сегодня же попадет в автокатастрофу по дороге домой. И это даже не покажется подозрительным. Он умрет, его дочери будут горевать, или самолет с ним, Эндрю, Натали и Пейдж на борту потерпит крушение. Это будет ужасная трагедия, а Кевин, Тея, Джон, Жан, Джереми, Алан и Кэролайн тоже погибнут, и на этом все. Конец. И лучшее, на что Нил может надеяться — что все произойдет быстро. И что, если загробная жизнь существует, его когда-нибудь смогут простить за то, что он обрушил все это на их головы. Дверь открывается, и Нил поднимает глаза, сохраняя нужное выражение лица. — Ваша история сходится, — без предисловий говорит Боб. — И мы не нашли ничего, что говорило бы об обратном, ни в вашем багаже, ни в багаже вашей семьи — хотя, господи, стирайте форму для экси перед тем, как совать ее в сумку. Понимаю, что у вас не было времени на стирку, но в следующий раз планируйте лучше. Постарайтесь собирать вещи заранее, выезжайте из дома пораньше и проверяйте карманы перед тем, как встать в очередь, идет? Нил встает и кивает. Улыбается. — Обязательно, сэр, спасибо. — И не забудьте внести новый канцелярский нож в список покупок, — добавляет Боб с улыбкой, которая так и говорит: теперь это их маленькая локальная шутка. Нил смеется: — Не забуду. Еще раз спасибо. Надеюсь, остаток дня у вас пройдет полегче и будет не таким пахучим. Боб хлопает его по плечу и отпускает обратно в терминал, где его ждут Эндрю и дети — живые, с ручной кладью в руках. Эндрю протягивает Нилу его обувь. — Спасибо, — говорит Нил — спокойно, непринужденно, буднично, обуваясь. Он и забыл, что стоит босиком. — Мой косяк, сунул канцелярский нож в задний карман и забыл про него; его конфисковали, так что придется купить новый. — Ладно, — соглашается Эндрю спокойно, буднично, и он знает, что Нил врет, знает, что это неправда, знает, что канцелярский нож, который Нил показывал, не имел к ним никакого отношения, знает, что в Нила кто-то врезался — он знает все, что Нил знал перед тем, как войти в ту комнату, но не знает ничего из того, что Нил знает теперь. — И все-таки я тебе говорю: у тебя память становится хуже. Тебе правда стоит провериться. Нил выпрямляется, забирает свою сумку и берет Эндрю за руку. Запястье Эндрю кажется непривычно тонким без тяжести его ножей, и Нил абсолютно уверен, что Эндрю чувствует, как бешено колотится его пульс. — Да ладно, я в порядке. Все нормально. — Ничего не нормально. Эндрю тоже знает это. — Готовы? — спрашивает он детей. — Ага, — говорит Пейдж. Она чувствует, что что-то не так. Натали тоже. Все они чувствуют. Нил понятия не имеет, как сказать им, что происходит, что вообще творится. Что он наделал. Безопасность — дефицитный товар. Каждый его шаг могут видеть, каждое слово — слышать, и они прямо сейчас могут быть окружены членами якудза… Они идут к своему выходу на посадку. Там они застают Аарона, Кейтлин и Фредди; Кейтлин нарезает круги с Фредди на руках — он выглядит измотанным, но чем сильнее он устанет перед тем, как сесть в самолет, тем лучше. Аарон смотрит на них: — Мне казалось, вы приехали намного раньше нас? — Попал на спецдосмотр от службы безопасности, — говорит Нил. — Утром сунул канцелярский нож в задний карман и напрочь про него забыл. Аарон смотрит на него. — Его память становится хуже, — говорит Эндрю. — Знаешь хороших врачей? — Все нормально, — отмахивается Нил. — Время раннее, мы спешили. Люди иногда забывают вещи. Аарон смотрит на них. Он знает, что что-то не так. — Ну, если хочешь показаться специалисту, у меня есть люди, которых я могу порекомендовать, — произносит Аарон. Нил отмахивается: — Серьезно. Все нормально. Мне еще даже тридцати нет. — Через три недели исполнится. Доживет ли он вообще до этого дня? Двадцать девять — это уже намного дольше, чем он когда-либо рассчитывал протянуть, но доползти до тридцати было бы славно. Он хочет жить, хочет прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как его память по-настоящему катится к чертям, хочет выйти на пенсию и таскаться по врачам из-за возрастных болячек. Хочет, чтобы Натали и Пейдж дожили до совершеннолетия. Господи, они не доживут до совершеннолетия, а он сидит тут и мечтает разменять третий десяток — эгоист, эгоист, всегда был эгоистом — и нужно бежать, они должны бежать… Браунинг сказал, что взял на себя камеры. Нил даже не стал уточнять, как именно. Эндрю утягивает Нила на сиденье, и это к лучшему, Нил садится. Браунинг ведь должен понимать, что его собственная жизнь тоже стоит на кону, так? Обязан понимать. А значит, он должен быть уверен в тех мерах предосторожности, которые предпринял. А значит, шанс есть. Шанс, что Морияма пока ничего не знают. Конечно, они услышат, что его допрашивали — но что покажет запись? Они ведь еще не успели ее заполучить. Что на ней будет? Если они поймут, что Нил что-то рассказал сотруднику досмотра, им достаточно будет найти кадр с лицом этого сотрудника на любой из миллиарда камер здесь, и они смогут вычислить, что это Браунинг. И тогда Браунинг покойник. И он должен это понимать. Должен осознавать, что его судьба сейчас намертво связана с судьбой Нила, и если он не сможет защитить жизнь Нила, то и сам долго не протянет. Значит, расклад такой. Прямо сейчас они, возможно, в безопасности. При условии, что Браунинг все понимает. При условии, что он сдержит обещание. При условии, что он сможет сработать вне поля зрения. И пока он это делает, пока он взял на себя камеры (и что это вообще значит?), все, что требуется от Нила — это вести себя как обычно. Если у него получится, у Морияма не возникнет и мысли, что что-то пошло не так. А это значит, что ему нельзя бежать. Нельзя прятаться. Стоит ему затаиться, и сразу станет ясно: что-то произошло. Если Браунингу можно верить — а у Нила, в общем-то, нет иного выбора, кроме как поверить, — то выход есть. Свет в конце этого тоннеля. Мир, в котором они все выживут. Но ведь дело не в том, что Нил не доверяет Браунингу. Или, наоборот, дело именно в том, что Нил ему не доверяет. Как, сука, он собирается разбираться с камерами? Почему Нил не спросил? Почему Браунинг был настолько уверен в себе, что Нилу даже в голову не пришло уточнить, какую херню тот задумал? Наверное, все дело в тех вопросах под конец допроса. Там-то полезный материал для видеозаписи точно есть, но одной минуты расспросов и игры в гляделки явно не хватит, чтобы удовлетворить Ичиро, если тот железно знает, что Нил торчал в комнате целых десять минут до того, как вошел Боб. Нилу нужно лучше разобраться в технологиях. Нужно узнать, как это можно исправить, как изменить, как один человек вообще может провернуть такое с видеозаписью. Как провернуть и не попасться. И это обязан быть только один человек, строго сам Браунинг, потому что иначе Браунинг соврал, что он единственный в ФБР, кто в курсе дела, а если Браунинг соврал, Нил не может ему верить, а если Нил не может ему верить, им нужно бежать, всем нужно уходить прямо сейчас… Хотя, ладно, может и нет. Даже если кто-то из людей Ичиро уже перехватил эту запись и отправил ему, какова вероятность, что он додумался подсадить кого-то на этот рейс? Наверняка на борту не осталось ни единого свободного места, которое можно было бы перехватить в последний момент — аккурат перед самым Рождеством. Так что Ичиро пришлось бы принять это решение еще месяцы назад, когда Эндрю только бронировал билеты, и засунуть кого-то на этот самолет просто на всякий случай. И на какой случай? Чего такого он мог ожидать от Нила? Это было бы пустой тратой времени, сил и человеческих ресурсов. А значит, в самолете они, скорее всего, будут в безопасности. До Германии они доберутся без приключений. И Нил почти уверен, что там у якудза нет своего филиала. Единственная причина для человека от Морияма оказаться там — это сам факт присутствия Нила, но опять же, ради чего? На случай чего? Они думают, Нил собирается сделать дом Ники своим командным пунктом для свержения их клана? Так что в Германии тоже может быть безопасно. И по крайней мере, на обратном пути они будут лететь не в одном самолете с Аароном, Кейтлин и Фредди. Правда, Натали и Пейдж будут с ними — но их-то он, возможно, в любом случае уже их обрек. Возможно, уже убил. У Нила нет запасного плана на этот счет. Он полностью, абсолютно, тотально не готов. Если Браунинг облажается, поймет ли он, что все проебал, достаточно быстро, чтобы спрятать Натали и Пейдж в безопасное место? Для самого Нила и Эндрю спасения, может, уже и не будет, но у Натали и Пейдж есть шанс. Их можно запросто замаскировать и спрятать по программе защиты свидетелей. У Нила нет возможности это скоординировать. Нет возможности спросить Браунинга, каковы его планы. Попросить его о помощи. Вообще ни единой возможности сделать хоть что-то, блять. Если все уже полетело в пизду, он мог бы, конечно, позвонить — но любой контакт с Браунингом послужит сигналом, что дело нечисто, так что, если в данный момент они в безопасности, это паршивая идея. Нил ловит себя на мысли, что его голова лежит на плече Эндрю. Эндрю обнимает его за плечи. Нил даже не уверен, в какой момент это произошло. Это он сам прижался? Или Эндрю его притянул? По крайней мере, он не сидел с каменным лицом, уставившись прямо перед собой. Аарон что-то рассказывает про работу, Эндрю согласно кивает. У Натали и Пейдж откуда-то взялась еда, и Нил без понятия, когда и как это случилось. Их всех могли уже раз пятьдесят прирезать, а Нил заметил бы это, только когда стало бы слишком поздно. Но с другой стороны, что он может сделать? Бронежилета у него нет. У него вообще ничего нет. С тем же успехом можно просто оставаться в неведении, когда придет конец. Он делает глубокий вдох. Нужно взять себя в руки. Нельзя просто сдаться, нельзя позволить этому случиться, даже не попытавшись хоть что-то предпринять. Эндрю подносит к самому лицу Нила утренний сэндвич: — Будешь? — Спасибо, — говорит Нил, забирая его на автомате. Кусок в горло не лезет. Но он ест. Судя по всему, ни Эндрю, ни Аарону это особого утешения не приносит. Нил даже не может заставить себя посмотреть на девочек. Он их убил. Они мертвы, просто сами еще об этом не знают. Если только это не так — а если это не так, Нил не может сделать ни единого шага, чтобы их защитить, потому что именно этот шаг может их погубить. Они все сейчас — кот Шредингера. Вообще-то это даже немного смешно, хоть и до ужаса жутко. — Надо бы сходить в туалет, — предлагает Эндрю спустя какое-то неизвестное количество времени. Нил к этому моменту уже закончил с едой. — Пока не сели в самолет. — Хорошая мысль, — соглашается Нил, поднимаясь. В руке он сжимает обертку от сэндвича; он либо сам доел его, либо Эндрю забрал остатки. Он снова теряет счет времени. Опять этот провал во времени. Ну почему его травматический синдром проявляется именно так? Это же слишком опасно. Из-за этого он становится слишком уязвимым. Нил заставляет себя включиться на полную. Когда-то давно само нахождение в аэропорту привело бы его в ужас — значит, нужно вернуть это состояние. Он внимательно оглядывается по сторонам, пока они идут в туалет. Идет ли кто-то за ними? Следит ли кто-то? Судя по всему, ответ отрицательный. На обратном пути к зоне ожидания — то же самое, ответ: нет. На посадку они заходят первыми — у них первый класс; Эндрю считает, что если уж им предстоит лететь девять часов, то лететь нужно с комфортом, а поскольку деньги принадлежат Эндрю, Нил не жалуется. И они сидят в первом классе, так с чего бы ему жаловаться? С тем же успехом можно умереть в комфорте. Если, конечно, они вообще умрут. Они могут и не умереть. Нилу отчаянно необходимо поговорить с Эндрю. Спросить, что он думает. Чтобы Эндрю либо подтвердил его худшие опасения, либо сказал, что все будет хорошо, или чтобы просто еще раз повторил, что любит Нила, прежде чем они погибнут, или чтобы наорал на него так, как Нил того заслуживает. Хоть что-нибудь. Что угодно, только не эта гнетущая тишина — когда все, кто его знает, видят, что стряслось что-то страшное, а Нил абсолютно не способен ничего предпринять и даже не может объяснить, в чем дело. Они устраиваются в своих креслах, и Эндрю протягивает Нилу свой телефон. Он открыл новое текстовое сообщение, но не вбил туда получателя. О. То есть Нил может набрать текст для Эндрю без малейшего риска случайно отправить его кому-то. Но почему именно в сообщениях? Почему не… А, точно. Заметки сохраняются автоматически. Текстовые черновики — нет. Эндрю такой умный. Поразительно умный. Он любовь всей жизни Нила, он невероятно умный, а Нил только что подписал ему смертный приговор, и теперь это нужно как-то объяснить, причем им обоим нельзя выдать себя ни единым мускулом на лице. «Это Браунинг подбросил нож, — печатает Нил. — Он пришел раньше настоящих агент. безопас. переодетый в их форму. Сказал что знает, что я что-то скрываю. Сказал что никто в ведомстве не знает, что он здесь, и он может сделать чтобы никто и дальше не знал, потом спросил что мне известно. Я рассказал ему все. Если он не доведет дело до конца, если хоть где-то прокололся, мы трупы, Эндрю. Мне так жаль, так жаль, у меня не было времени подумать, я знаю что это ошибка. Прости меня». Он возвращает телефон. Сохраняет каменное выражение лица. Из-за комка в горле едва может дышать — он их всех убил, и у него даже не поворачивается язык подобрать правильные слова; все, на что его хватило — это набрать банальное «я нас убил» и «прости». Пустой звук. Это и близко не передает то, что сейчас заживо выжигает его желудок и ледяными осколками несется по венам. Какой вообще смысл в словах, если они не способны выразить такое? Эндрю читает. Смотрит на телефон. Он, должно быть, перечитал текст уже раз десять, потому что сидит неподвижно слишком долго. Он, наверное, в ярости. Нил обрек их всех на смерть, включая собственных детей, и единственное, что он может — это раз за разом строчить «прости». Эндрю что-то набирает. Возвращает телефон. «Кто-то мог подслушать?» «Нет, — печатает Нил. — Насколько я знаю. И Браунинг сказал что взял камеры на себя, но я не знаю что это значит, я не уточнял. Но. Это лишь вопрос времени когда они все поймут. И если Браунинг просто полностью уничтожил запись, Ичиро догадается что дело нечисто. Но я не думаю что Ичиро успел подсадить кого-то на этот рейс — мне кажется сейчас мы в безопасности. И в Германии скорее всего тоже будем, просто потому что у них там нет действующего филиала. Но я не знаю сколько у нас есть времени до того как они все вычислят. Не знаю сколько нам осталось». Эндрю пробегает этот текст глазами гораздо быстрее. Видимо, такую информацию переварить легче. Он печатает ответ и передает мобильный обратно. «Значит, если верить Браунингу, никто ничего не знает. Мы держимся версии с канцелярским ножом. И пока Браунинг действует с умом, мы в безопасности. Проблемы начнутся только если Браунинг где-то проболтается, что ему что-то известно, и если Ичиро свяжет ниточки и поймет, что это ты ему все рассказал». «Я не знаю, как Браунинг разобрался с камерами, — снова пишет Нил. — Если он упустил хоть одну деталь — мы трупы. Если он упустит что-то в будущем — мы трупы. Если он проебется хоть-где — нам конец. Я убил наших детей, Эндрю». Нил пытается. Он честно пытается написать что-то еще. Пытается выдавить хоть слово, но понимает, что силы иссякли. Это признание опустошило его до самого дна. Он отдает телефон. Он больше не может ни на кого смотреть, не может заставить себя поднять взгляд. И едва находит в себе силы прочесть сообщение, которое Эндрю передает ему в ответ. «Браунинг умный, — пишет Эндрю. — И на кону стоит его собственная шкура тоже. Я считаю, ты правильно сделал, что доверился ему, Нил. Я же говорил тебе, что ты найдешь для нас выход, и ты его нашел, и я люблю тебя очень, очень сильно, Нил. Мы будем осторожны. Мы включим паранойю на максимум. И мы выживем, и однажды станем свободными». Нил стирает сообщение и обнаруживает, что ему нечего печатать. Он смотрит на Эндрю. Эндрю светится, как солнце. Он счастлив. Может, он не понимает. Может, до него не доходит, что именно Нил натворил. Не видит, как легко Ичиро может пронюхать об этом и всех их убить — и никакая паранойя мира их не спасет, если Ичиро решит, что им пора умереть. Но Эндрю бросает на него один-единственный взгляд, и Нил все понимает: Эндрю верит в него. Верит всем сердцем, безраздельно. Эндрю прекрасно понимает, что происходит и что это значит, и он просто верит, что все получится. Нил передает телефон обратно. Он разобьется в лепешку, сделает все, что в его силах, чтобы доказать, что вера Эндрю была ненапрасной. Правда, давать такие обещания легко, когда абсолютно ни на что не можешь повлиять. Нил делает вдох. Они будут осторожны. Они будут параноить. Он разработает планы на случай непредвиденных обстоятельств. Он… да блять, как он вообще собирается делать хоть что-то? Как ему хотя бы краску для волос купить, не вызвав подозрений, не говоря уже о том, чтобы достать фальшивые паспорта? Натали и Пейдж пытаются поймать взгляд Эндрю, но тот качает головой, давая понять: не сейчас. Нилу придется рассказать им все позже. Хотя, если они проживут достаточно долго, чтобы добраться до места, где будет достаточно безопасно для такого разговора, это уже само по себе станет победой. И ему в любом случае придется ждать, пока они не окажутся в безопасном месте. На Эндрю можно положиться — он не выдаст лицом никакой плохой весомой новости, а вот дети так не умеют. И сама эта мысль — о том, чтобы сказать девочкам, что он, возможно, их погубил, что они, может, уже покойницы, что все кончено, и при этом не иметь возможности даже обнять их, прижать к себе и просить прощения… Нет. Нил так отчаянно боялся превратиться в Натана, что совсем позабыл о страхе превратиться в Мэри. Но если честно… он делает глубокий вдох. Мэри растила его не для того, чтобы он позволил умереть собственным детям. Он не даст им умереть. Бежать можно и без паспортов, хотя бы поначалу — блять, можно бежать даже без маскировки, на первое время. Добраться до ближайшего города; купить краску для волос, цветные линзы, новые вещи. Заселиться в один отель под своим настоящим именем, тут же завернуть за угол и снять номер в мотеле под фальшивым. Покрасить волосы в ванной, переодеться, выйти на улицу. Выбросить старую одежду в общественный мусорный бак. И никогда больше не возвращаться ни в отель, ни в мотель. Не выезжать официально. Нил Джостен официально испарился. А дальше останется лишь нащупать выход на черный рынок и найти кого-то, кто склепает им фальшивые паспорта. В Штатах, по крайней мере, купить пистолет так же просто, как зайти в магазин — тут никаких проблем. Вот только реальная беда в том, что все его наличные остались дома. Он мог бы прямо сейчас снять все деньги со своего банковского счета. Забрать все и бежать. И счет Эндрю опустошить тоже. Но это мгновенно послужит сигналом, что дело нечисто. Нил сходит с ума. Все, что он может делать прямо сейчас — это полностью довериться Браунингу. И конечно, Нил способен искренне доверять нескольким людям, но Браунинг в их число не входит. Ему хочется спать. До безумия хочется просто… вырубиться часов на десять, без всяких кошмаров, и разобраться со всем этим утром. И в то же время он не представляет, как можно уснуть — как вообще можно спать, когда твои дети могут погибнуть в любую секунду? Как, блять, его мать справлялась с этим? А, ну да. Спала спиной к стене, обнимая его за талию, когда заряженный пистолет лежал в полусантиметре от руки. Вот так она с этим справлялась. А прямо сейчас у Нила за спиной нет стены, он не обнимает своих дочерей, и у него нет оружия. Нил смотрит на Эндрю. Прижимается плечом к его плечу. Эндрю выглядит так, словно именно этого он и ждал, словно рассчитывал на подобный исход с самого начала. И Эндрю, очевидно, верит Браунингу. А Нил верит Эндрю. И если следовать логике его самого, ближайшие часов девять они, пожалуй, в безопасности. Слава богу за долгие перелеты. Фредди и Аарон сидят прямо за Нилом и Эндрю; Кейтлин — за Натали, в соседнем ряду, а на месте у окна рядом с ними устроился какой-то незнакомец. — Ты готов увидеть дядю Ники? — спрашивает Кейтлин у Фредди. — И дядю Эрика? А Анджелу? Фредди пинает кресло Нила — судя по всему, он вовсю подпрыгивает от нетерпения. — Ты их вообще помнишь? — спрашивает Аарон. — Да, — говорит Фредди. — И что ты помнишь? — спрашивает Аарон. — Чему ты больше всего рад? Снова пинки, снова прыжки. Нил и рад бы разозлиться, но, честно говоря, через десять часов он может быть мертв, и он точно не собирается делать одним из своих последних поступков в этой жизни ворчание на Фредди за то, что тот слишком сильно радуется. Он не может. Просто… не может. Господи, пусть Фредди выживет. Нет, стоп, никаких «пусть» — Фредди будет жить. Нил не позволит ему умереть. Фредди, Натали, Пейдж — все они будут жить. Нил без понятия, чего это потребует, но он это сделает. Пойдет на все, что потребуется. — Не знаю, — говорит Фредди. — Ничего страшного, — говорит Аарон. — Если ты спросишь дядю Ники, он тебе, скорее всего, расскажет вообще все, что помнит о двух прошлых Рождествах. — Почему? — Потому что дядя Ники очень любит поговорить, и потому что каждый раз, когда взрослый общается с ребенком, ему обязательно нужно повспоминать вещи, которые происходили, когда этот ребенок был еще совсем крохой. — Почему? — Дядя Ники любит поговорить, потому что некоторые люди просто сами по себе болтливые, и я не знаю, почему они такие. Думаю, взрослые понимают, что дети их плохо помнят, и им просто хочется, чтобы дети знали: эти взрослые были рядом, присутствовали в их жизни, хотя бы какое-то время. Так что, к примеру, дядя Ники знает, что ты его не помнишь, но он хочет, чтобы ты знал: он-то тебя знал и он тебя любит, поэтому он и выложит тебе все про прошлые разы, когда мы останавливались у него дома. — О-о, — отзывается Фредди. Прыжки прекращаются. Нил надеется, что он все еще радуется. А потом самолет начинает движение. — Мы двигаемся, — говорит Фредди, — мы двигаемся, мы двигаемся — а куда мы едем? — В Германию, в гости к дяде Ники, — говорит Аарон. — И все-все-все здесь едут в Германдию к дяде Ники? — допытывается Фредди. Германдия. — Все здесь летят в Германию, но не все едут к дяде Ники, — объясняет Аарон. — Дядя Эндрю, дядя Нил, Натали и Пейдж летят с нами, чтобы повидаться с дядей Ники, а остальные — нет. — А зачем тогда они едут в Германдию? — спрашивает Фредди. — Не знаю, — говорит Аарон. — Может, кто-то летит навестить семью. Может, кто-то отправляется в отпуск. А кто-то, возможно, вообще живет в Германии. Самолет скоро начнет взлетать. Ты готов? — Угу-у-у, угу-у-у-у, да-а-а, — соглашается Фредди, снова прыгая и пиная кресло Нила. Самолет выстраивается в очередь на взлетно-посадочной полосе. — Знаешь, какие будут ощущения? — спрашивает Аарон. — Летательные, — говорит Фредди. — Точно, — соглашается Аарон. — В животике станет как-то странно, будто ты падаешь, но я обещаю, что ты не падаешь. Готов? Можешь показать, где у тебя животик? Ага, правильно. Будет немного неприятно, но это очень быстро пройдет, хорошо? А потом самолет начнет подниматься все выше и выше в небо, и из-за этого изменится давление воздуха, так что нам заложит уши. И это будет очень непривычно. Можешь показать свои ушки? На это уходит лишняя секунда. Самолет набирает ход. — Да, это твои ушки! Ты станешь немного хуже слышать, и может даже стать капельку больно. Помнишь, что мы договаривались делать, когда это случится? Мы обсуждали на прошлой неделе. — Я не помню, — говорит Фредди. — Ничего, все в порядке. Мы просто широко-широко откроем рот и сделаем глубокий вдох, чтобы зевнуть, и ушки сразу придут в норму. — А можно потренироваться? — спрашивает Фредди. — Можно, — соглашается Аарон. — Вот так… и… Нил зевает. Он ничего не может с собой поделать. Он косится вбок и видит, что Натали и Пейдж тоже зевают. — Вот так, — говорит Аарон. — У тебя тоже заложит уши? — Да. — У всех? — Да. — Почему? — Потому что давление воздуха влияет на уши абсолютно каждого, кто здесь находится, — объясняет Аарон. — Так что нам всем придется вот так зевать. — Хорошо, — соглашается Фредди. Самолет продвигается вперед. Начинает разворот. Эндрю хватает Нила за руку. — Я люблю тебя, — тихо произносит Нил по-русски. — Сейчас мы начнем разгоняться и поедем очень-очень быстро, — предупреждает Аарон Фредди, и они действительно разгоняются. Все быстрее и быстрее, а затем самолет слегка подпрыгивает. И отрывается от земли. Крылья подхватывают потоки воздуха, Эндрю крепко сжимает руку Нила, а Фредди заявляет: — У меня в животе странно! Нил закрывает глаза. На всякий случай. Но они взлетают, причем взлетают плавно. Вокруг переговариваются люди — слышится тихая немецкая и английская речь, немного французской. Нил пропускает все это через себя, вычленяя то, о чем следовало бы беспокоиться, но не находит ничего. Уши закладывает; позади них Фредди ойкает. Звук шлепка заставляет Нила подумать, что Аарон ударил… Нил резко оборачивается, распахивая глаза. Это Фредди с размаху прижал ладошки к ушам. Аарон занят тем, что вовсю демонстрирует огромный зевок, а Фредди за ним повторяет. Нил зевает. Эндрю зевает. Натали, Пейдж, Кейтлин, сосед Кейтлин — все зевают. Глупо ли было подумать, что Аарон ударит Фредди? Насколько это вообще обоснованно? Или это просто побочный эффект от мыслей о Мэри? — Получилось, папочка, получилось! — радуется Фредди. — А почему? Аарон принимается это объяснять, а Нил отключается от его голоса, прислушиваясь к другим разговорам. Но вообще, это, наверное, глупо — если уж маловероятно, что Ичиро подсадил на этот рейс одного человека, то встретить здесь двоих — это вообще за гранью фантастики. На самом деле Нилу стоило бы переживать из-за кого-то, кто летит в одиночку. Вот, сосед Кейтлин, к слову. Нил косится в его сторону и видит, что тот разговаривает с людьми на ряд позади себя. Смеется. Это его семья? Они вместе садились? Нил не должен так параноить, он должен это прекратить… Но он не может. Не прямо сейчас. На данный момент ему просто придется так жить. Он не может рисковать упустить что-то важное ради попыток казаться ментально здоровым. И возможно, просто возможно, если все пройдет идеально… когда-нибудь он сможет снова все это попробовать. Сможет отлавливать моменты, когда паранойя берет верх, и останавливать ее. Снова начнет работать над своей тревожностью. Но сейчас не время. Сосед Кейтлин лезет в свою сумку. Нил держит глаза полуприкрытыми — необязательно демонстрировать, что он пялится на этого парня. Может, он просто дремлет. Может, его рука просто так лежит на ремне безопасности. Если его выдернули с досмотра из-за канцелярского ножа, а этот парень умудрился протащить на борт бомбу, Нил будет преследовать этот аэропорт в виде призрака до скончания веков… Это книга. Обычная книга, которую мужчина передает человеку сзади. Семья. Он летит не один. Это, наверное, означает, что он не из людей Ичиро, верно? Вероятнее всего. Если следовать логике Нила. Господи. Как много времени это займет у Браунинга? Нил долго так не протянет. Его выносливость иссякла. Он параноит всего час, а уже выжат как лимон. — Как долго мы будем в самолете? — спрашивает Фредди. — Рейс долгий, дружок, мы проведем здесь девять часов. — Девять часов? Это же жутко долго, — говорит Фредди. — Долго, — соглашается Аарон. — Но ничего страшного. У нас есть много чем заняться, к тому же ты всегда можешь пообщаться с дядей Нилом и дядей Эндрю, а еще можно будет много-много спать. — Ладно, — соглашается Фредди. Натали и Пейдж уже достали свои книги. Эндрю все еще сжимает руку Нила, но выглядит спокойным, потрясающе спокойным. Он не просто не выглядит обеспокоенным тем, что Нил только что подставил всю их семью — и близких, и дальних родственников — под пытки и смерть, он выглядит даже менее напряженным, чем обычно в самолетах. У Нила что, крыша едет? Он чего-то не понимает? Может, Морияма просто устроили ему проверку, как в каком-нибудь фильме «Пила», и все, что ему нужно было делать все это время — это просто заговорить с ФБР, после чего Морияма сказали бы: «ой, извините», и сдались властям? Это все было ловушкой? Эндрю смотрит на него, и Эндрю любит его. Нил это видит. Буквально чувствует кожей. Это не ловушка. Это просто… то, чего Эндрю хотел, чего он хотел с самой их первой встречи. Чтобы Кевин пошел наперекор Рико, будь проклята мафия; чтобы Нил перестал бежать, будь проклят Натан; чтобы все они, включая Жана, выбрались, пошли на этот риск, рискнули всем ради свободы. И Эндрю верит, что Нил сделал правильный выбор. Верит, что даже если за ними кто-то придет, они убьют тех, кого придется убить, а Нил сможет заговорить зубы самому Ичиро. Верит, что Браунинг доведет дело до конца. И, наверное, сам Нил тоже должен в это верить. Будь на месте Браунинга любой другой агент ФБР, Нил бы в жизни ничего не выдал. Он просчитал варианты в той комнате за доли секунды и пришел к выводу, что заговорить — это лучший выход. Почему? Он не знает. Не может толком вспомнить, почему в тот момент это казалось такой хорошей идеей. Теперь же, когда между ним и тем решением легли пара часов предынфарктного ужаса, оно кажется ужасным. — Нил, не хочешь почитать Фредди? — спрашивает Аарон. — Мы можем поменяться местами. — Я боюсь высоты, — подает голос Эндрю. — Не забирай у меня мужа эмоциональной поддержки. — Пусть Нил сам решает, — говорит Аарон. — Я не… Аарон, ты же понимаешь, что я не пытаюсь просто избавить Нила от ужасных мучений, связанных с чтением ребенку, да? — спрашивает Эндрю, слегка разворачиваясь, чтобы посмотреть на брата. — Я правда до смерти боюсь высоты. — Ты раньше постоянно торчал на крыше, — парирует Аарон. — Я не идиот. — Да, — соглашается Эндрю. — Именно для того, чтобы почувствовать хоть какой-то страх. Но должен быть честен: в последнее время мне и так хватает чувств, и мне не нужно отрываться от земли, чтобы что-то ощущать, так что я бы предпочел этого не делать. Нил ждет. — Правда? — говорит Аарон. — Я когда-нибудь вру? — спрашивает Эндрю. — Ну, в общем-то, нет, — говорит Аарон. — Если хочешь, вы с Нилом можете поменяться местами, и я буду держать за руку тебя, — предлагает Эндрю. Аарон хмыкает: — Фредди, ты хочешь, чтобы дядя Нил тебе почитал? — Да, — говорит Фредди. — Видишь? — говорит Аарон. — Так что ты там, конечно, боишься, все дела, но Фредди хочет, чтобы Нил ему почитал. — Протестую, — заявляет Эндрю. — Сторона обвинения задает наводящие вопросы. — Но ответ-то я получил, — парирует Аарон. Фредди подпрыгивает и пинает кресло Нила. Нил смотрит на Эндрю. Эндрю уступает: — Ладно. Я даже не буду держать тебя за руку. Они маневрируют — Эндрю выбирается в проход, Нил выбирается в проход, Аарон пересаживается, Аарон занимает место у окна, Эндрю садится у прохода, Нил — тоже у прохода в своем ряду. Фредди подпрыгивает и пинает кресло, в котором теперь сидит Аарон. Аарон поворачивается: — Фредди, дружок, не надо пинаться. Ты бьешь по моему креслу, это очень неприятно. — Прости-и-и-и, — тянет Фредди. — Ничего страшного, — говорит Аарон. Нил открывает одну из книжек, что принес Аарон. «Очень голодная гусеница». Ему, наверное, следовало бы держать ухо востро, но, честно говоря, на данном этапе никто не собирается их расстреливать. Если они и умрут прямо здесь, то только потому, что самолет рухнет, а с этим Нил все равно ничего поделать не сможет. Он начинает читать, на ходу переводя текст на немецкий. Фредди то и дело прерывает его вопросами, дергает за страницы и тычет пальчиком в особо понравившиеся картинки. Когда Нил наконец заканчивает книгу, он оглядывается по сторонам и видит, что и Аарон, и Кейтлин уже спят: Аарон прижался лбом к окну, а Кейтлин устроила под подбородком одну из тех дорожных подушек-воротников. Ладно. По крайней мере, он помог им немного поспать. Тоже благое дело. Теперь уже Фредди принимается «читать» книжку про гусеницу Нилу. Ему то и дело нужна подсказка, но он правда читает, пусть и по-английски — глупо было бы ожидать, что Фредди уже умеет переводить с ходу. Затем они пролистывают еще несколько книг. Потом Нил ведет Фредди в туалет — процесс оказывается жутко увлекательным, поскольку Фредди не поднимался на ноги почти два часа, да и сам туалет в самолете такой крошечный и необычный. Они возвращаются на свои места. Им приносят ужин и напитки. Свет в салоне приглушают. Натали и Пейдж убирают книги и устраиваются поудобнее. И — о чудо из чудес — едва поев, Фредди хлопает себя по животику и засыпает. Нил тоже отключается. Спустя несколько часов он просыпается и обнаруживает, что они все еще не умерли. Фредди снова нужно в туалет; Нилу, в общем-то, тоже. Он сначала отводит мелкого, усаживает обратно в кресло, а затем возвращается сам. И когда он выходит из кабинки, в проходе стоит Эндрю. — Как ты? — тихо спрашивает Нил. Солнце уже начинает вставать, это да, но они еще не прилетели. — Я точно изобрету телепортацию, — вполголоса отзывается Эндрю. — А так — нормально. Ты? Нил кивает: — Каким-то чудом. На удивление. Надеюсь, Фредди снова заснет. — Аарон проснулся, за пять минут затолкал в себя ужин и опять вырубился. С тех пор даже не пошевелился. — Кейтлин тоже. Да и Нат с Джиджи так же, — Нил бросает взгляд вперед: по проходу идет стюардесса, тихо переговариваясь с несколькими бодрствующими пассажирами, и направляется в их сторону. Они будут ей мешать. Нилу в любом случае пора садиться на место, раз уж он закончил свои дела, но… этот момент ощущается как редкая возможность побыть наедине. А в ближайшие пару недель у них такой роскоши будет немного. Нил сжимает руку Эндрю. Целует его в щеку: — Я люблю тебя. Эндрю сжимает руку Нила в ответ. — Я тоже тебя люблю, — говорит он, и сама способность произнести это вслух, когда их, вполне возможно, убьют сразу же на выходе из самолета, просто поражает. Нил возвращается на свое место. — Смотри! — раздается громкий шепот Фредди, который вовсю тычет в окно. — Солнышко! — Точно, — шепчет в ответ Нил. — Давай только постараемся вести себя очень-очень тихо? Мы же не хотим никого разбудить. Нил прижимает палец к губам; Фредди в точности повторяет его движение. — Спорим, если мы сейчас поспим еще часок, то проснемся как раз к завтраку. — К завтраку, — подхватывает Фредди. — К специальному, самолетному завтраку. Фредди восторженно прыгает. Но на этот раз не бьет по сиденью Аарона. — Специальный самолетный завтрак. — Все, что для этого нужно — просто еще немного поспать, — говорит Нил, устраиваясь поудобнее. Фредди кивает: — Ладно. Ладно, — и закрывает глаза. Сработало. Слава яйцам. Нил закрывает глаза. Час спустя он просыпается от того, что в салоне включают свет, шторки иллюминаторов открываются, впуская яркое солнце, и пассажирам начинают разносить еду. — Завтрак! — ликует Фредди. — Специальный самолетный завтрак! — Видишь? — говорит Нил. — Если лечь спать, иногда можно проснуться, а перед тобой уже лежит еда. Фредди кивает с такой скоростью, что едва не зарабатывает хлыстовую травму шеи, и принимается за еду. — Невкусно, — заявляет он на середине порции, но жевать при этом не перестает. Нил заглатывает свою порцию молниеносно. Он не собирается остаться без половины завтрака только потому, что Фредди управится раньше него и Нилу придется развлекать его разговорами всю оставшуюся дорогу. А сколько еще? — спрашивает Фредди. — Еще один час, — отвечает Нил. На самом деле даже меньше, но с учетом руления к терминалу как раз час и выйдет. Сердце Нила делает тяжелый удар, замирает и снова пускается вскачь. В самолете они, очевидно, были в безопасности. Но аэропорт безопасным быть не обещал. И дорога до дома Ники — тоже. И сам дом Ники. Нил делает вдох. Эндрю доверяет Браунингу; значит, Нил тоже может. — Посмотри в окно, — предлагает Нил. — Что ты там видишь? — Домик! — говорит Фредди. — Вода! Они минут пятнадцать залипают в иллюминатор: Фредди сидит завороженный постоянно меняющимся пейзажем по мере того, как они подлетают к городу. А затем раздается объявление экипажа: через пять минут самолет начинает снижение, всем приготовиться. — Нил, — говорит Аарон, — меняемся обратно. Нил подчиняется без лишних вопросов. Он провел несколько часов, нянчась с ребенком в самолете. Конечно, большую часть этого времени они проспали, но тем не менее. Он возвращает себе место у окна, а Эндрю садится рядом, пристегивается и берет Нила за руку. Они дышат в унисон. Загорается табло «пристегните ремни». Эндрю сжимает ладонь Нила с такой силой, словно пытается выжать сок из апельсина. Они начинают снижение. Пожалуй, Нил поторопился объявить самолет безопасным местом. В конце концов, взлет и посадка — самые опасные моменты полета. Позади него Фредди говорит, что у него болят ушки; секундой позже у Нила тоже закладывает уши, и почти весь салон первого класса — а может, и весь самолет целиком — синхронно зевает. При касании полосы самолет ощутимо подпрыгивает, и Эндрю перестает дышать. Но вот они уже на земле: тормозят, несутся по взлетной полосе, замедляя ход, все медленнее, медленнее, и наконец совершают поворот. Пассажиры начинают аплодировать. В самолете они были в безопасности. Они выруливают к гейту. Движение прекращается. Бортпроводники просят всех оставаться на своих местах, но люди уже вскакивают. Они забирают ручную кладь. Выходят из самолета. Нил мысленно переводит себя в режим максимальной боевой готовности. Идет ли кто-то из пассажиров за ними хвостом? Что за ебано дебильный вопрос. Все идут в зону паспортного контроля, а затем — получать багаж. К тому же их группа летела первым классом. За ними идут вообще все. Они направляются на таможню. Нил ждет — ждет странного взгляда, заминки, любого намека на то, что его имя что-то значит для здешних служб. Ничего. Таможенник едва на него смотрит. Голос у него донельзя скучающий. Ладно. Они направляются к багажной ленте. По дороге к ним никто посторонний не прибивается; никто не вливается в их группу по пути к выдаче багажа из тех, кого не было на борту. Они ждут свой багаж. Никто на них не пялится — ну, если не считать людей, которые поглядывают на Фредди: тот в полном восторге от того, что наконец-то стоит на ногах в новом месте, и вовсю пританцовывает вокруг транспортера под присмотром Аарона. — Ты все это время сидел с Фредди? — спрашивает Кейтлин у Нила. — Большую часть, — говорит Нил. — Спасибо тебе большое, — говорит Кейтлин с абсолютной, искренней благодарностью. — Надеюсь, Аарону удалось хоть немного поспать. Мне так неловко… Но ты, наверное, не давал Фредди шуметь, потому что я ни разу не проснулась. — Аарон проспал весь полет, — успокаивает ее Нил. — И если честно, мы с Фредди тоже. — О, отлично, значит, наш мораторий на сон сработал, — радуется Кейтлин. — Мы просто не давали ему спать перед рейсом. — Спасибо вам за это, — говорит Нил. — Вы меня спасли. Он ведь вообще особо не капризничает, да. — Он начинает капризничать, когда ему скучно, — объясняет Кейтлин. — Вокруг все новое, интересное, ему просто некогда ныть. А вот когда станет скучно? Вот тогда он будет и скучающим, и уставшим, и невыносимым. Но я очень рада, что с тобой он вел себя так хорошо. — Да, вел себя отлично, — соглашается Нил, краем глаза отслеживая какого-то мужчину, который отходит чуть в сторону от багажной ленты и набирает кого-то по телефону. Кому он звонит? Зачем? — Пойду подменю Аарона, — решает Кейтлин и направляется к ним. Подменить его в итоге не получается — они просто вдвоем начинают ходить за Фредди. Мужчина, который отходил позвонить, возвращается обратно. На ленту вылетает первая сумка, и в толпе проносится общий гул одобрения. Вокруг звучит немецкая речь, так много немецкого, и пускай они прилетают сюда уже несколько лет подряд, обилие этого языка упорно напоминает Нилу о матери. О том, как он до ужаса боялся здесь находиться. В этот раз, правда, страх приглушен — у Нила сейчас предостаточно других поводов для паники. Возможно, в идее Эрики о том, что Нил подсознательно связывает определенные языки со своими травмами, действительно что-то есть. Спустя какое-то время появляется и их багаж. Фредди с Кейтлин караулят его, пока Натали и Пейдж по очереди соревнуются, кто чище и ловчее перехватит чемодан с движущейся ленты. Эндрю, Аарон и Нил стоят чуть поодаль, на подхвате, но девочкам помощь, похоже, не требуется. Эндрю звонит Ники. — Он говорит, чтобы мы шли к выходу, — сообщает Эндрю. — Мол, сами все увидим? Они направляются к выходу из терминала. За ними никто не идет — во всяком случае, никто из тех, кого не было в самолете. Да и все, кто шагает позади, выглядят абсолютно сосредоточенными на том, чтобы поскорее покинуть здание. — Ебать, — говорит Эндрю, указывая вперед. У выхода стоит шоферка и держит табличку с надписью: «Клозе-Хэммик-Миньярд-Джостен». Кейтлин разражается смехом: — Это еще что такое? Эндрю вздыхает. Они направляются к шоферке. — Это вы? — спрашивает женщина, указывая на табличку. — Мы, — соглашается Эндрю. — Отлично, идите за мной! Они выходят за дверь. Они на немецкой земле. Эндрю перезванивает Ники. — Ники? Да, я вижу. С чего вдруг… Ну ладно, тут ты прав. В этом есть смысл. Окей. Спасибо. Скоро будем. Шоферка открывает дверь лимузина и приглашающим жестом зовет их внутрь; Кейтлин восторженно хлопает в ладоши, а Фредди за ней повторяет. — У Ники просто нет машины, в которую мы бы все влезли, — поясняет Эндрю. — Вот и славно, — улыбается Кейтлин, первая забираясь в салон. — Обожаю Ники, — заявляет Пейдж, проскальзывая следом за Фредди. Нил бросает последний взгляд назад — незаметный, но предельно внимательный, прежде чем сесть в лимузин. Никого. Никто за ними не идет. Никто не обращает на них ни малейшего внимания. Какой-то ребенок тычет пальцем в сторону лимузина, но мать утягивает его за собой дальше. Нил садится в машину. Ладно. Окей. Пейдж и Фредди устраивают небольшой победный танец, в полном восторге от лимузина и от всей этой поездки в целом. Эндрю берет Нила за руку. Натали устраивает голову на плече Нила. Все хорошо Нил доверяет Браунингу, решает он. Он дышит. Они все переживут это. И наступит день, когда мафия останется лишь далеким прошлым.