С другой стороны

                  ⋆ ˚｡⋆୨୧˚　˚୨୧⋆｡˚ ⋆        Последнее, что помнит Александр — это яркое пламя огня, пожирающее всë и всех на своëм пути. Позже в памяти проявляется дикая и жгучая боль, собственные режущие слух крики и жалобные хриплые стоны. Александр распахивает глаза, всë ещë внутренне ощущая фантомную боль. Он мычит от неë, разворачивая голочу вбок и тут же кривится уже от реальной больной вспышки, пронзившей его тело и слабо стонет. Вокруг него тëмные и тихие покои и больше ничего и никого. Помимо этого в них жутко душно и жарко, от чего у Александра кружится голова и вновь он впадает в беспамятство.       Просыпается он уже где-то в глуби ордынской тëплой, на первый взгляд уютной, и тëмной юрты, оставшись лежать на мягких подушках, пошитых из льна и обшитых золотом. Где-то вдали потрескивал, аппетитно хрустя дровами, хилый огонь, слабо и тепло освещая внутреннее убранство. Но Саше всë это только претит. Он пытается подняться, чтобы покинуть это омерзительное место поскорее, но тело поражает резкая, расползающаяся от копчика и вдоль по позвоночнику боль, от которой мальчик бессильно валится обратно, издав тихий всхлип. Эта боль гораздо глубже, она просто так не отпускает, сколько бы Саша не лежал, надеясь на скорую регенерацию. Ему страшно. До ужаса страшно и больно. Ему хочется обратно, домой, в милый и родной Петроград. И вот в юрту входит еë хозяин, на мгновение вместе с собой впуская морозный воздух, что бьëт в лицо мальчишке. Высокий, строгий и жестокий парень. Он смотрит на Сашу тëмными как обсидиан глазами, словно на скот. Смотрит с явным высокимерием и наслаждением. Его забавляет боль и мучения. Ему хочется больше. Он стремительно и грозно надвигается на мальчишку, словно хищник на жертву, от чего тот вздрагивает всем телом и унизительно блеет:       — Не надо, пожалуйста! Мне будет больно!       Монгол лишь хватает чужое лицо, сжимая пожëнные щëки и плоть, вцепившись в них стальной хваткой. Саша рыдает сильнее, слабо сопротивляясь. Но всë бесполезно. Его ужас грубо тычит его головой в подушку, вжимая со всей силы и приступает. От его жертвы доносится лишь сдавленное стыдливое рыдание.       Вновь в сознание Александр приходит от боли. Он распахивает глаза, тут же обратив свой взгляд на источник боли. Перед ним в несвязном танце вертятся красные и белые пятна, а после от кого-то совсем рядом доносится громкий испуганный девичий вскрик, от которого дëргается и сам Романов, шипя от боли. Чужой крик был настолько громок, что оглушил его на несколько секунд, а может и минут точно. Перед глазами вновь замелькали цвета, но сейчас они становились чëтче и Александр мог среди безобразия оттенков отличить человеческие фигуры от стен. Он совсем не понимает, что вокруг него происходит, всë происходит слишком быстро, слишком резко. Он слышит лишь обрывки фраз, вопросов, а может и просто разговор между людьми, вовсе не касающихся его, но все они смешивают в один единый звук, от которого по спине целым табуном мурашки пробегают. И вот, наконец совсем рядом, сбоку доносится спокойный и мерный голос:       — Как себя чувствуете?       Александр медленно поворачивается на звук и видит перед собой престарелого мужчину, наверняка врача, в тëмно-коричневом жилете и галстуке.       — Тошно, жарко. — хрипит в ответ Романов.       Доктор молчит, бегло оглядывая больного. Затем осторожно притрагивается ко лбу. Его рука такая прохладная, что Александру хочется утонуть в этой прохладе и еë тëрпком мятном запахе, лишь бы не чувствовать более мучительного жара и головной боли.       — У вас жар. — констатирует мужчина. — Ничего страшного, он вскоре сойдëт и вам станет легче.       От его голоса Александру намного легче становится, настолько он приятен и чарующий.       — Передайте Михаилу Юрьевичу. — говорит кто-то в покоях.       У Александра тут же возникают вопросы. Много вопросов. Он желает их задать, но лишь хрипит и заливается кашлем, чувствуя себя ещë хуже.       — Тише-тише. — шикает мужчина, прикрывая пациенту глаза. — Вам нужно отдохнуть. Вы пока больны.       — Нет, я… в порядке. — твëрдо заверяет Александр.       — Я сейчас вколю вам успокоительного, чтобы вы отдохнули подольше. — предупреждает мужчина, крепко схватив чужую руку.        Он крепко хватается за руку, сжимая еë до синяков. Дëргает за собой, словно тряпичную куклу, и тащит куда-то, не обращая внимания на судорожные мольбы.       — Пожалуйста, не надо!       — Молчи, кол! — ударяет по лицу парнишу монгол.       Тот издаëт противный слуху всхлип, держась за ударенное стремительно краснеющее место. Он уже больше не молит и не просит, лишь беззвучно рыдает, не в силах изменить ситуацию. Он слаб, слишком слаб для того, чтобы дать отпор своему мучителю.       А тот хватает его уже за волосы и тащит дальше.        Романову впервые за долгое время становится по-настоящему страшно. Он дëргает рукой, судорожно пытаясь выбраться из чужой хватки, смотрит на врача, как загнанный в угол раненный зверь. И где-то внутренне молит о пощаде. Но на его слабые протесты врач внимание не обращает, лишь под кожу вводит иглу с успокоительным.       — Хорошего вам сна. — холодно желает больному врач и отходит от постели.        Тот чувствует себя преданным и униженным. Он только был рад тому, что вообще очнулся после пожара и тут все хотят видеть его вновь спящим? Как они смеют так поступать? Он слышит, как в другом конце покой копошатся горничные, что-то между собой обговаривая, но тему их разговора Александр уловить никак не мог. Уши снова заложило, а веки тяжелеют. Он старается сопротивляться действию успокоительного. Сопротивляется долго, пока перед глазами не начинает плыть.       Тем временем из покоев больного выбегает девушка, помощница врача, которой досталась честь сообщить князю Московскому о пробуждении Александра. Она спешным шагом огибает коридоры, проворно минуя других людей, что и могли только вслед крикнуть замечание, и оказывается у дверей в кабинет столицы.             *+: ｡.｡　｡.｡: +*       — Был рад вас видеть, господа. — на французском прощается с иностранными коллегами, Веной и Берлином, Михаил.       Но, как это обычно бывает, прощание затягивается надолго. За всë время военных походов они успели неплохо так наладить общения и стать дружными приятелями. Их разговоры не ограничивались сухой политикой и нудной работой, они были разными: забавными, глупыми и простыми. Московскому, конечно, рад бы был задержаться, чтобы обговорить пару моментов с приятелями, но только его перебивает на полуслове стук в двери.       — Войдите. — отрывается от беседы он. В кабинет вбегает девушка прямиком из покоев наставника. Еë Московский уже сразу узнаëт, она довольно часто оповещала его о самочувствии пациента. Он считал, что и в этот раз девка ничего путного не скажет, и уже было хотел обернуться обратно к собеседникам, но на этот раз она удивила:       — Михаил Юрьевич, позвольте доложить. Александр Петрович пришëл в себя.       Московский на мгновение замер, словно его электрическим зарядом пробило, не веря чужим словам. Но какая выгода девушке лгать ему?       — Как он себя чувствует? — спустя секунду молчания спрашивает он, изменившись с лице.       — Оставляет желать лучшего. Мы дали ему успокоительное, чтобы отдохнул подольше, так как по прежнему слаб.       — Ясно, свободны. — кратко бросает столица и поворачивается к приятелям.       — Так вот куда делся Александр. — начинает Вена.       — Почему вы молчали об этом?       — Не люблю делиться личным. — парирует Московский. — Пожалуй, на этом можем и вправду закончить. Для меня было честью принять вас сегодня, но сейчас я вынужден покинуть вас.       Горячо распрощавшись с гостями, Московский покинул свой кабинет, направившись прямиком к покоям бывшего наставника. Как же он желал спустя долгое время увидеться с ним, посмотреть в его глаза, заговорить и обсудить всë произошедшее. За все десять с лишним лет, что прошло после войны, Александра стало так не хватать. Михаил скучал по его присутствию, по упрëкам и нравоучениям. Но, нужно отдать должное, без него Московский вырос во многих аспектах. Отсутствие наставника пришло на пользу, но как же без него было уныло, словно у него отобрали сокровенную частичку души.       Столица входит в покои больного и на мгновение останавливается на месте. Александр всë ещë лежал, но его положение было иным. Он двигался. Московский подходит ближе к кровати, легко скользя ладонью по чужой щеке.       — Горячий. — шепчет он, засматриваясь на лицо. Не холодное, как раньше, а тëплое, живое.       — Он только недавно заснул. — сообщает врач, собирая свои вещи. — Поспит ещë немного у проснëтся.       Московский, не отрываясь, продолжает смотреть на Александра.       — Что-то говорил?       — Бредил только. — пожимает плечами мужчина. — Возможна ещë и потеря памяти.       Столица лишь выдыхает. Помнит ли вообще Александр кто он? Помнит ли то, что было до пожара? Или это всë осталось забытым? Он не знал, но молился на лучший исход.             *+: ｡.｡　｡.｡: +*       Отдалëнно в коридоре раздаëтся быстрый приближающийся стук каблуков и в покои спешно входит Московский, тут же устремляя взгляд на Александра, что был уже как день в сознании. Минутой ранее, как он и просил, его оповестили о том, что Александр пришëл в себя. Застал он его за перевязкой, помощницы врача заменяли старые грязные бинты, новыми, попутно проверяя ожоги. Сам же Романов внимательно наблюдал за данным процессом и ругался, словно что-то смыслил в медицине. Но надо же на кого-то выбросить негатив, накопившийся за последний день. Михаила он заметил не сразу. И то только тогда, когда тот прочистил горло, обращая на себя всë внимание. Его внешний вид сильно удивил Александра и ввëл его в странную прострацию на какое-то время. Он даже, честно говоря, сначала не узнал парня перед ним. Он внимательно разглядывал повзрослевшую столицу, замечая всë больше изменений. Михаил заметно стал шире в плечах, вытянулся в росте, а ранее юношеские мягкие черты сменились на твëрдые линию челюсти и подбородок. Одет он был в кроваво бордовый мундир, вышитый золотой нитью. Кто бы мог подумать, что у него может быть такой пронзительный и мрачный, как воды холодного океана, взгляд? Трудно представить, что раньше Московский был тем нескладным подростком, мешающимся под ногами у взрослых более опытных людей, который остался в памяти у Романова. Настолько он был удивлëн этому, что порывался протереть себе глаза. Возможно, он всë ещë спит… Но Михаил с прямой осанкой и с гордым взглядом никуда не исчезал.       — Как вы себя чувствуете, Александр Петрович? — наконец спрашивает столица, заглядывая прямо в свои любимые туманы.        И его голос претерпел значительные изменения. Он был гораздо ниже размеренным, ласкающим слух, но одновременно с этим наполнен холодной сталью. От него у Романова пробегает табун мурашек по спине, и он непроизвольно вздëргивается, приходя в себя.       — Неплохо — не сразу находится с ответом Александр, неловко отводя взгляд.       — Я так рад, что вы наконец-то пришли в себя, — признаëтся Михаил, подсев к постели бывшего наставника. От сердца тут же отпали все тревоги. Все неутешительные прогнозы врача не сбылись. Романов вполне прибывал в своëм уме, вроде бы многое помнит. — мне так вас не хватало.       Бывшая столица молчит. Внутренне он не мог узнать в этом парне того Московского, хоть и понимал, что перед ним кого-то чужого и быть не может.       — Не молчите, Александр Петрович. Неужели вам нечего сказать за всë то время, что вы пролежали? — аккуратно берëтся за руку бывшего наставника Московский, глаз от него не отрывая.       Он сжимает его руку, с которой от огня сошла кожа, обнажая плоть, а в кое-каких местах и кость, до громкого хруста. До Александра запоздало доходит, что ему сломали кисть, так же, как и резкая колющая боль, моментально пронзившую всю руку.       — А-а-а-а-а! — во всю глотку вопит он, дëргаясь в стороны. — Хватит! Отпусти! Я всë понял!       — Что именно ты понял? — сжимает руку ещë сильнее, вырывая из жертвы новый сдавленный слезами крик.       — Н-не сбегать. Не просить помощи. — хрипло выдавливает Александр.       — Можешь ведь, когда хочешь. — выпускает из рук чужую ладонь, обтирая кровь о свою одежду.       Зрачки у Романова резко в ужасе сужаются, а глотку сжимает от страха. Он тут же вырывает ладонь из чужой руки, машинально прижимая еë к себе. Московский, ничего не понимая, смотрит на бывшую столицу с явным недоумением и едва уловимым волнением.       — С вами…       — Н-ничего-ничего! — хрипло и до смеха ломано перебивает его Александр. - Сколько я был без сознания?             Он колко чувствовал, что тему нужно переменить. Лишние вопросы сейчас ухудшат и без того натянутую ситуацию. Все и так достаточно встрепенулись после его до жути странной реакции на такое простое прикосновение. Может, когда-нибудь он объяснит, что случилось, но сейчас. Ему бы самому понять какого чëрта с ним происходит.       — Десять с лишним лет. — осторожно ответил Михаил, уже боясь сказать что-то не то.       — Десять. — повторяет за Михаилом Романов, заметно пугаясь этому.       Десять с лишним лет! Это же сколько он пропустил! Даже страшно вообразить, что именно! Страшно, как за это время поменялся Московский, страшно за других, страшно за себя. А он-то что? Остался таким же или стал хуже? В какой они сейчас стране? Всë ещë в России или уже во Франции? Какой сейчас год? Он уже хотел завалить вопросами рядом сидящего Московского, но тот лишь кратко ответил:       — Расскажу позже.       — Но…       — Успокойтесь, Александр Петрович, всему своë время.       - Может, мне вообще своего рта не открывать? — хмурится Романов, глубоко вздыхая.       — Не нервничайте, всë ведь хорошо. — легко улыбается столица, из-за чего на его щеках заметны ямочки. — Вы знали, что если много нервничать, то волосы начнут седеть?       Александр показательно молчит, но о своих волосах всë равно думает. Поседел ли?       — Мы закончили, Михаил Юрьевич. — сообщил врач.       — Тогда оставьте нас. — ответил Михаил.       Они вышли.       Александр по-прежнему молчал, не обращая на Московского никакого внимания.       — Вы не представляете, как без вас было уныло и тяжело. — будто бы не замечая обиды наставник, делится Михаил. — Я так соскучился по вам. Ну не молчите. Мне из вас стоит слова вытягивать?       — Оставьте меня.       — Почему?       — Михаил, — обращаться к нему на «ты» он более не мог. — мне нужно побыть одному, понимаете?       — Хорошо, как скажите. — понимающе кивает столица, с выдохом встав с насиженного места. — Отдохните. Если что-то будет надо, то горничная всегда рядом. — напоследок сказал он, прежде чем покинуть покои.       Александр от силы десять секунд пялил в дверь, прежде чем устало откинуться на спину. Боже, как же все вымотали. Особенно Московский.       Но Романов должен признать, что его отсутствие неплохо сказалось на столице. Судя по тому, что он очнулся, Франция повержена. Его даже, честно говоря, совсем чуть-чуть взяла гордость за бывшего ученика. Оказывается, он может быть и таким! Таким на вид гордым и величественным. Даже говорит по-другому. А судя по тому, что всë вокруг осталось тем же, Московский самостоятельно справляется отлично. А всего-то нужно было сгореть. По крайней мере, Александр надеется, что его жертва не была напрасной. Да что тут надеяться? Всë уже видно. Романов не думал, что когда-то признает это, но Михаил его обрадовал. И довольно сильно, честно признать. Он, можно сказать, соскучился? Но вместе с этим его не покидало и другое дурное чувство. Ощущение своей слабости и беспомощности намертво вживалось в подкорку подсознания, неосознанно заставляя мысленно возращаться обратно, на несколько сотен лет назад к своему самому страшному кошмару. Кошмару, в котором все только и ждали его слабости и краха. Романова раздражали все люди, вертящиеся рядом с ним, хоть они ничего такового плохого ему и не сделали. Параноидальное чувство опасности вновь брало вверх, что-то глубинное твëрдо утверждало — они враги, а их «помощь» не более чем показуха, а затем било тревогу, от которой у Александра в момент останавливалось дыхание, леденели и дрожали пальцы, а взгляд судорожно бегал по чужим лицам, находя в каждом смертельную опасность. Но больше всего его напугал Московский. Романов, стоило ему столицу, тут же обратил внимание на еë крепкие руки. Таким наверняка не составит труда в одну из ночей сжать его глотку и придушить, ломая трахею. А что если Михаил станет так уверен в себе, что сочтëт нормальным напасть и сделать больно? Неприятно признавать, но Александр действительно боится. Боится так же, как и несколько веков назад, когда он был в похожей ситуации, когда был таким же слабым и беспомощным…       — Александр Петрович! Доброе утро, вы как? — спустя неделю явился в покои наставника Михаил весьма в приподнятом настроении.       Сейчас Александр выглядел менее побито, чем раньше. Ожоги подтянулись, и взгляд ожил, в весе прибавил, он в целом выглядел лучше, хоть и для Московского он всегда прекрасен. Быстро идëт на поправку. По прогнозу врачей ещë пару дней и можно будет поднимать его на ноги. Ах, как же этого ждал Московский. Он буквально живëт в мечтах о том, как он прогуливается с Александром по саду, показывая изменения и рассказывая события в ярких цветах, которые он пропустил.       Он застал Александра за завтраком.       — Доброе. — кратко ответил тот, сжимая вилку. — Терпимо. У вас разве тоже не должен быть завтрак?       — А я давно встал, не волнуйтесь за меня. — отмахнулся Михаил с той же гаденькой ухмылочкой, которая Романову уже таковой и не казалась. — У меня две хорошие новости.       — Какие?       — Первая: я принëс ещë парочку книг. — указал на стопку новых книг на комоде Московский. В последнее время он частенько приносит для Романова что-то интересное по его же просьбе. Александр пытался скрыться от навязчивых мыслей и тревоги в книгах. Уж они-то точно не нападут изподтишка и не сделают больно. Как же хорошо, что за время его сна успело издаться множество новинок, которых ранее он не видал. Они дают возможность поразмыслить, взглянуть на новый мир, а главное — отвлечься от всех проблем. — Вторая: через пару дней вы можете поробовать пройтись, если конечно, сможете, пх!       — Очень смешно. — буркнул Романов. — Долго издеваться так будете?       — Вы слишком драматизируете. — хмыкнул Михаил, подсаживаясь к постели. — Вечно на плохом заостряете внимание.        Александр счëл нужным промолчать. Он, конечно, рад, но сомневается, что с первого раза что-то выйдет. На то, чтобы размять ноги после долгого сна потребуется много времени. Чего таить, он уже за это принялся, но пока всë проходит без особых успехов. Он-то устоять на ногах едва пять секунд может, какой ходить?       — Читали уже про зарубежный поход за Наполеоном?       — Да, читал. — кивнул Романов, покончив с завтраком. — Жаль деталей тех событий нет.       — Вы удивитесь, но я лично в них учавствовал. И могу всë в подробностях рассказать. — гордо произнëс Московский, закинув ногу на ногу.       — Да ну… — вскинул брови Александр, с недоверием оглядывая столицу. — Я не верю, что после поражения под Аустерлицем вам захотелось вновь поквитаться с французами.       — Ну как я могу вам врать? Я разве похож на лгуна?       — Вполне. — изображая подозрение, хмурится Романов, оглядывая столицу с ног до головы.       — Ну знаете ли, не я сам захотел на Наполеона идти. — насупился Михаил. Он явно ожидал другой реакции. — Александр Павлович уговорил. Ну а дополнительную мотивацию мне дал пожар в Петербурге.       — Так вам, чтобы решится на поход, нужна была моя жертва? — хмыкнул Романов. — Чтож, видимо придëтся мне ещë погореть. Ничего, привык уже.       — Нет-нет, вы не так поняли! — встрепенулся Михаил. — Я тогда понял, что из-за Наполеона с его прихвостнем Пьером потерял самого дорого и близкого мне человека, а именно вас, Александр. Я больше не мог допустить, чтобы из-за моего бездействия пострадал кто-то ещë.       — И у вас получилось остановить их. — подытожил Романов.       — Более того, я отомстил Пьеру за вас. — вновь начал кичиться своими заслугами парень. — Вы бы видели, как я с ним расправился! Он пытался убежать, но мы сцепились в схватке, душа и пиная друг друга. У меня ещë синяк от него месяц сходил. А после я обезглавил его и долго смотрел, как содрогается его тело. Помню, вокруг него было столько крови, и запах такой отвратительный стоял.        Александр недоумëнно застыл. Что это значит? Что-то он не припоминает, чтобы француз ему чем-то сильно насолил. Да, у них взаимная неприязнь, но это не повод мстить. Тем более вот так! Чего это Михаил так обозлился? Чем его обидели, что он расправился с французом таким кровожадным образом? Ещë хуже, что Московский делал это из-за него, за его имя. На что он может ещë пойти… Ради него?       — А за что, позвольте спросить? — спустя секунду неловкого молчания, тихо спрашивает Александр. — Напомните, будьте добры.       — Как «за что»? — выпучив глаза, удивляется Михаил и смотрит на бывшую столицу так, будто она сбредила. — Он устроил пожар в Петербурге, заставил страдать вас, ваших людей. Он вполне заслужил то, что я с ним сделал.       — Но французы не поджигали Петербург. Они наоборот пытались тушить, насколько я помню. — сомневаясь, подумал Александр. Единственное, за что он мог предъявить Пьеру — за сломанные нос и рëбра. И то это не стоит того, что сделал с французом Московский.       — Я не пойму. Вы его защищаете? — сурово хмурится столица, сжимая ладони в кулаки.       — Нет, с чего вы взяли? — сглатывает ком к горле Александр.       — С того, что вы снимаете вину с Пьера за произошедшее.       — Михаил, сами подумайте зачем мне его защищать? — уже хмурится и Романов. — Я его терпеть не могу, ровно так же, как и он меня.       — Вы уверены? Что между вами было, когда французы зашли в Петербург?       — Уж точно не то, что было у вас с ним по углам дворца. — язвит Александр. — Вы всë ещë хотите продолжить этот разговор?       Московский замолк, сверля холодным взглядом бывшего наставника. Какой он стал подозрительным! Аж злоба на него берëт! А вместе с ней и страх, что явно был сильнее.       — Михаил Юрьевич, вы нужны Александру Павловичу. — стучится в покои слуга.        — Скоро буду. — цыкнув, отвечает Московский. — До свидания, Александр. И вот Александр остался наедине со своими мыслями. Чему он несомненно рад. Что ещë изменилось в Михаиле? Что в нëм надломилось за это время? Ей богу, словно чужой человек под маской давнего знакомого. Конечно, всякие изменения к лучшему, но именно это пугало Александра, заставляя сердце каждый раз сжиматься при виде этого холодного и сурового взгляда, хотя рациональной стороной разума он прекрасно знал, что Московский ни в коем случае не посмеет ему навредить. Не только потому что не может, но и потому что не хочет, не желает ему зла. Это отлично видно по его заботе и доброте. За ним Романов, как за каменной стеной. Честно говоря, он впервые ощущал хоть какое-то ничтожное чувство защищëнности. Раннее окружающие только и стремились ему навредить, когда он оказывался в шатком положении. Рядом со столицей было спокойно. Слишком спокойно. Романов не привык не быть напряжëнным. Не привык не атаковать и не защищаться. Это… Пугало. Очень пугало.       — Я вот целый день ломал голову над тем, кто мог устроить поджог. — через пару дней вновь навещает Романова Михаил. Он по обыкновению усаживается у кровати бывшего наставника, что тут же отложил книгу в сторону при виде его. — Но так и не добрался до правды. Может, у вас есть какие-нибудь догадки?       — Хотел бы я помочь вам, но, к сожалению, ничего не знаю. — пожимает плечами Романов. По правде говоря ему и не хотелось помогать. Сколько уже можно зацикливаться на одной и той же теме? Пожар уже произошëл, а Петербург отстроили. — Как вам идея сменить уже тему? Она мне изрядно надоела.       — Что? Нет, я не могу жить спокойно без этой мести. Тот, кто это сделал, нанëс вред не только вам, но и мне. И за это он должен понести наказание. — решительно и твëрдо заявляет Московский.       — Месть — удел слабых, Михаил. Ею долго не прожить.       — Вы хотите сказать, что вы никогда не хотели кому-то отомстить? — недоверчиво спрашивает Михаил.       Романов молчит, думая над ответом. Хотел, много кому хотел за свою долгую жизнь, честно говоря. Даже самому Московскому. Но сейчас ему кажется, что это не имело смысла. Он только усложнял и без того трудную жизнь. Да, нахождение в этих покоях в одиночестве привело его к некоторым выводам. О чëм он только не думал, стараясь занять себя по максимуму.       — Хотел. — честно признался он. — Жаль, что только недавно понял, что мстить кому-то — пустая трата времени и нервов. Оно того не стоит.       — А кому хотели?       — Неважно.       — Знаете… Я вспылил. Тогда, два дня назад. Простите.       — Прощаю. — выдыхает Романов. Он не может долго на него злиться.       — Александр Павлович в Таганрог уезжает на днях. — делится Михаил.       — С чего это он решил съездить туда?       — По состоянию здоровья. Врачи говорят, что ему нужен климат помягче и теплее.       — Он выздоровеет. — флегматично бросил Александр, хрустя пальцами.       — Надеюсь. — кивает Михаил, скорее самому себе, нежели словам бывшего наставника. — А скоро придëт Павел Григорьевич.       — Только недавно бинты меняли. — застывает немой вопрос в глазах у Романова.       — Вы совсем забыли! — восклицает Михаил. — Сегодня вы можете наконец-то пройтись!       — Ах да, совсем вылетело из головы. — наконец припоминает Александр.        Эта новость бесспорно поднимает ему настроение. Ещë месяц назад он и не мог об этом мечтать, заваленный всяческими раздражающими запретами врачей. То нельзя, это нельзя. Это ненавистное слово «нельзя» он слышал чаще своего родного имени. Слава богу, что это всë позади.       — О, Михаил Юрьевич, вы уже здесь. — заходит в покои врач, как всегда со своими помощницами.       — Только вас и ждëм, Павел Григорьевич. — улыбается ему столица. — Пациент особенно. — перевëл взгляд на Романова он.        Тот аж нахмурился при упоминании своей фамилии, бросая на него испепеляющий взгляд.       — Не серчайте. А то уроню ещë. — насмешливо прыснул Московский, поднимаясь со своего места.       — В какой смысле «уроню»?       — А, забыл сказать, — невинно хлопает глазками Михаил. — я помогу вам подняться.       — Почему вы молчали? — возмущается Александр. — Вы специально мне ничего не говорили! Гад!        — Что мне делать? — не обращая внимания на возмущение и недовольство бывшего наставника, обращается столица к врачу.       — Для начала пусть сядет на край постели. — коротко взглянув на пациента, ответил Павел.       — Слышали, Александр Петрович? — поворачивается к нему Михаил.        Александра, конечно, вся эта ситуация изрядно нервировала, но ослушаться, тем более врача, не смел. Потому он покорно, оттолкнув одеяло в сторону, с заметным усилием перебрался на край, крепко опираясь ногами в пол. Уже хороший знак, ноги он чувствует. Что мешает ему прямо сейчас подняться и пойти в любом направлении? Врач. И Михаил, наблюдающий за ним. Но соблазн был настолько велик, что Александр рисковал не сдержаться. Он схватился руками за край, напрягая мышцы, и рывком поднялся на ноги. Тут же теряет равновесие и валиться вперëд. Но его во время подхватывает Михаил, крепко хватаясь за талию и прижимая к себе. Он чувствовал, как бешенно колотиться у Александра сердце, словно у напуганного зверя; как горячо и сбивчиво он дышит, ещë не до конца осмыслив произошедшее. Он прижимает его сильнее к себе, кончиками пальцев утопая в теплоте чужого тела, что приятной истомой доходила до головы, а после распространялась по всему телу. Он чувствовал кончиком носа щекочущие тëмные кудри Александра, их запах, плотно засевший на подкорке сознания. Казалось, что всë происходящее нереально, но шумное дыхание снизу и встревоженный голос врача опровергали это.       — Александр Петрович, зачем спешите? — подходит к обличиям Павел, строго смотря на бывшую столицу.       — Оставьте меня. — лишь цедит Александр, содрагаясь всем телом. Михаил прекрасно почувствовал это. — Мне нужно побыть одному.       — Как скажете. — кивает врач и тут же покидает покои.        Михаил напротив, не спешил этого делать. Для начала он усадил бывшую столицу обратно на постель, а после присел рядом, рассматривая его.       — Вас это тоже касается, Михаил Юрьевич. — отворачивается он от столицы.       — Я не могу оставить вас одного, когда вам плохо, снова.       Александр угрюмо молчит, вперив взгляд куда-то в стену, на узорчатые обои.       — Вы сильно расстроились?       — Как думаете, вы сильно разочаровались в себе, если бы не могли сделать даже примитивных действий?       — Думаю, что сильно. — подумал Михаил. — Но, Александр Петрович, это же временно. Совсем скоро вы сможете вернуться в Петербург.       — Я знаю, но не могу перестать испытывать отвращение к себе. — выдыхает Романов. — Я так слаб.        Давно позабытое прошлое всплыло на поверхность настоящего времени вновь. Это напоминает о прошлом, где он был абсолютно беззащитен, где не мог дать отпор, лишь надеяться на то, что в этот раз его не тронут, ведь он был послушным и тихим в этот раз. Для него становится большим удивлением, когда его никто не трогает. Наоборот, старается помочь, или по крайней мере делает вид. Московский тот самый спасительный островок среди океана, кишащего страхами в виде глубинных опасных существ, намеревающиеся схватить и утянуть в тëмную бездну. И возле него Александру неожиданно спокойно. Столица мягко кладëт руку на плечо бывшего наставника, заглядывая в глаза.       — Не унывайте, Александр Петрович. Всë наладится.        Его голосу хочется верить. Ему лицу, выражающее полную заботу и понимание, хочется верить. Но Александр противится. Что-то внутреннее и страшное не даëт этого сделать.       — Давайте попытаемся снова? — предлагает Михаил.        И не дожидаясь ответа, поднимается вместе с Романовым, удерживая его талию.       — Отпустите. — противиться тот.       — Не волнуйтесь, не так уж вы и тяжелы. — насмешливо осклабился Московский, да руку Александра сжимает крепче. — Давайте.       Романов упëрто стоит на месте. Хотя бы не валиться и не шатается из строну в сторону, как неваляшка.       — У вас хорошо получается стоять на своëм. — продолжает в том же шутливом тоне Михаил, ослабляя хватку. — Сделайте шаг.       Бывшая столица слушается, чему парень до безумия рад. Он медленно ступает вперëд, осторожно опираясь уже на другую ногу.       — Отлично. Ещë шаг. — кивает столица. Романов делает, как велено. — Просто превосходно. Попробуйте сами?       Тот молча вырывает руку, подразумевая положительный ответ. В это же мгновение его перестают поддерживать чужие сильные руки. Он остаëтся один. Но это не пугает совсем. Александр делает третий шаг, уже более уверенно, чëтко ощущая, что поверхность Земли его не уронит по своему желанию. Четвëртый, а затем пятый. И он оказывается посередине комнаты, чему не радоваться он не мог. Он оборачивается на столицу, что зачарованно наблюдала за ним и счастливо улыбалась. Улыбка Московского излучала тепло, которого так не хватало Александру, несмотря на его жаркую биографию. На миг всë становится неважным. Эти шторы и стены, придворные слуги за пределами покоев, они не имеют больше никакого значения. Мир сузился до них двоих. Романов чувствует, как ему значительно легче и лучше при виде столицы, от еë нахождения здесь трепещет сердце. Он, окрылённый успехом, резко разворачивается с целью вернуться обратно, но, запнувшись о свою же ногу, падает на пол. К нему тут же подбегает Московский, поднимает бережно, аккуратно касаясь спины и руки, и лишь заботливо воркует над ухом.       — Я и самостоятельно мог подняться. — недоумевает Александр, послушно идя под руку к своей постели.       — На сегодня с вас хватит, Александр. — улыбается Михаил. — В следующий раз прогуляемся по Москве, если у вас возникнет желание.             *+: ｡.｡　｡.｡: +*       — Александр Павлович умер. Уже как восемь дней назад. — сообщает посол.        Данная новость заставляет тут же отвлечься Михаила от своих дел. Он поворачивается к нему, пронзая абсолютно спокойным взглядом.       — Остальным уже было доложено об этом? — так же невозмутимо спрашивает он.       — Да.       — Пусть собирают совет. — приказывает Михаил. А где, как не нëм решать насущные вопросы?       — Присягу Сената Константину Павловичу назначаем на следующей неделе. В девять утра он должен быть уже в Москве. — сообщает Михаил, сложив все бумажки на стол перед высокопоставленными чиновниками. — Армия уже присягнула ему, а что насчëт коронации…       — Михаил Юрьевич, прошу прощения, — перебивает его Голицын. — Вы разве не знаете о манифесте Александра Павловича?        Весь Государственный совет замолк, обратя внимание на него. В их глазах застыл немой вопрос, смешанный с недопониманием. Никто не мог припомнить манифест, о котором говорил князь.       — Что ещë за манифест? — хмурится Михаил, старательно пытаясь хоть что-то припомнить.       Голицын в ответ вынимает из кармана мундира запечатанный конверт, кладя его на стол перед всеми членами совета.       — Александр Павлович велел вскрыть после его смерти. — продолжает он же.       — Сейчас и займëмся этим. — забирает конверт Михаил, осматривая его со всех сторон.        Разрывает клапан и вытряхивает из конверта письмо, тут же скользнув взглядом по тексту. Около пяти секунд выражение лица столицы оставалось неизменным, пока Михаил не вскинул брови, напряжëнно поджав губы.       — Ну что там, Михаил Юрьевич? — замечая его реакцию, спрашивают чиновники.       — Константин не будет императором. — тяжело выдыхает парень, передавая письмо другому. — Александр завещает перстол Николаю. Константин, оказывается, отрëкся от престола ещë два года назад.       — И что нам делать? Все уже присягнули Константину! Армия полностью за него, у нас могут быть проблемы.       — Они решаемы. Мы просто организуем переприсягу уже Николаю. Нечего паниковать. — начинает Михаил. — займитесь пока организационными вопросами, а я сообщу новость Николаю Павловичу. — напоследок отмахнулся он, поспешно выходя из кабинета.        Чëрт побрал этого Александра! Неужели нельзя было сразу всë рассказать? Зачем вся эта загадочность? И самое непонятное: почему он, Московский, ничего не знал? Почему ему ничего не сказали, не предупредили? Он языком зря не болтает, тайны бы не раскрыл. У него был бы уже заранее созданный план действий и не пришлось бы действовать по инерции. Это даже чуть обидно, видно, что Александр Павлович ему не очень-то и доверял, раз не посчитал нужным поставить в известность и его. Ну и ладно, времени сейчас на обиды у Московского нет. О мëртвых думают хорошо, либо воообще никак. Надо разбираться с насущными вопросами.        Он доходит до покоев великого князя и стучится. Получая разрешение, входит, тут же замечая Николая, только отходившего после сна.       — Николай Павлович, прошу прощения за ранний визит, но тут дело государственной важности. — подходит к князю столица.       — Слушаю.       — Александр Павлович перед смертью написал завещание, в котором он хочет видеть наследником вас.       Николай протирает глаза, удивлëнно уставившись на столицу. Не послышалось ли ему? Нет, ну это бред.       — А как же мой брат? — не веря, спрашивает князь.       — Он отрëкся от престола. — вздыхает Михаил. — И вы, как имеющий право, обязаны принять его.       — А как же присяга? Константину даже Сенат с армией присягнул. — взволнован тороторит Николай, перебирая в руках одеяло.       — Это поправимо, Николай Павлович. Константин напишет манифест об отречении, а все остальные вам переприсягнут. Нарочно волнуетесь. — довольно улыбается Московский. А всë не так сложно, как он думал. Николай не противоречит, не отказывается. Значит, всë отлично.        Из покоев великого князя столица выходит довольной. На пути ему встречается Голицын, который сообщает ему о том, что переприсяга Сената назначена на двадцать шестое число. Послезавтра. Всë идëт просто идеально. Михаил так же заглядывает в покои к Александру, радушно его приветствуя. Сейчас его бывший наставник полностью восстановил силы и более менее твëрдо держится на ногах. Он уже и ходит неплохо, правда в пределах дворца пока что.       — Доброе утро. — здоровается в ответ Александр, свесив ноги на край постели. — Или не такое уж и доброе?       — Что вы имеете ввиду? — вскидывает брови Московский.        Романов гаденько улыбается:       — Вы думали я не узнаю? Все только и говорят о смерти Александра Павловича.       — Я не хотел вам говорить об этом так скоро. — неловко отвечает столица, проходя в покои, оглядывая их, словно видя впервые.       — Михаил, я считаю, что заслуживаю знать такие вещи. — с ноткой обиды прыснул Романов. — Какие планы на сегодня?       — Как обычно, служба.— уныло зевает тот. — Ничего интересного.       — Как вам идея прогуляться? Дворец мне порядком надоел. — заманчиво предложил Александр. — Конечно, позже. Когда весь шум пройдëт.       — Я не ослышался? — вскидывает брови Московский. — Это и вправду вы, Александр?       Он раннее не припоминал, чтобы наставник прямо предлагал провести время вместе. Обычно это было обязанностью нянчится с маленькой столицей или скрытым намëком, который он вынужден понять. Не очередная издевательская шутка ли это?       — А вы сомневаетесь?       — Просто, — начинает Михаил. — мне необычно слышать это от вас. Обыкновенно я звал.       — Не вам же всë время брать инициативу. — хмыкнул Александр. — Так что?       — Я согласен.       Присяга Сената прошла раньше, чем рассчитывал Московский. Сенаторы отдали присягу новому императору рано утром, когда Москва вот-вот пробуждалась ото сна, с ночи засыпанная лëгким снежком. Приближëнные императора выходили из здания Сената в приподнятом настроении. Они кричали и громко радовались, почитая своего нового правителя. И сам Михаил вëл себя довольно активно, шутил с Николаем Павловичем, словно с закадычным другом, которого он знает практически всю жизнь. Правда говоря, фактически это так и было. Московский наблюдал рождение императора, его детство и юношество, но близко с ним не общался. Понадобился Николай ему только тогда, когда иного претендента на престол не осталось.       Они всей делегацией возвратились обратно во дворец, чтобы отпраздновать присягу уже в столовой за бокалами тëрпкого вина. Несмотря на утро, коридоры уже были полны шума, люди носились во всю, гремели подносами, перекрикивались и смеялись. В это время из обеденного зала доносились восторженные тосты в честь Николая, наполненные приторными тëплыми словами, чтобы усладить душу новоиспечённого императора. Это всë Михаил слышал далеко не впервые: каждый желал подмазаться к правителю и стать его другом. И настолько речи были одинаковыми, что Московский чуть было не заснул от скуки прямо за столом.       Но его скуку развевается офицер, без разрешения вошедший в зал. Выглядит он довольно встревоженно.       — Ваше высочество! — подбегает к императору и столице офицер. — Там солдаты Петербургского лейб-гвардейского полка взбунтовались и вышли на площадь у здани Сената!       — Как взбунтовались? — вскинул брови Михаил, удивлëнно уставившись на мужчину.       — Они требуют видеть Константина Павловича.       — Где я вам его возьму? — машет руками столица. — Он-то в Варшаве!       — Не серчайте. — успокаивающее хлопает его по плечу Николай. — Попросите снарядить коней и кавалерию, Михаил. Будем разбираться. А вы вернитесь к восставшим.        Московский, кивнув императору, тут же ринулся прочь из его кабинета, попутно приказав выполнить поручения императора.        Только восстания ему ещë не хватало! Слишком давно не происходило мятежей и свержений? Да нет, вот, буквально вчера удушили Павла, а ещë позднее Екатерина пришла к власти, свергнув нерадивого супруга. Вот именно, что всяких недовольств было уже по горло! Вот неужели солдатам нечем заняться?       — Михаил? — окликает кто-то столицу сзади.        И Михаил обернулся, сразу же узнав обладателя этого приятного голоса. Из покоев выглядывал Александр с недопониманием осматривая взбудораженных людей.       — Что-то случилось? Выглядите тревожно. — спрашивает он, вглядываясь в лицо Московского.       — Да так. Ничего серьëзного. — давит вымученную улыбку тот. — Прошу прощения, но я спешу. Позже объяснюсь. — отмахивается он, спешно удаляясь.       Александру это знать сейчас необязательно. Может, потом, когда всë уляжется, Михаил всë в подробностях расскажет. А пока он, дожидаясь императора, вскакивает на своего коня и выезжает из конюшни, направляясь прямиком на Сенатскую площадь.       Площадь у здания Сената встретила Михаила и императора возмущëнными и яростными возгласами солдат. Они оцепили в форме каре медного всадника, казалось, строго смотрящего на них, как бы осуждая за мятеж. Если бы он ожил, то непременно б разогнал восставших, но всë что ему оставалось — это безучастно наблюдать за происходящим. Возле мятежников образовалась не менее крупная толпа зевак, желающих узнать в чëм причина сего столпотворения. Крики, требовавшие Константина, ржание лошадей, топот и гомон удивлëнной толпы — всë это оглушало Московского так, что он немного растерялся перед этой огромной массой людей. За то время, что он собирался к площади успели подтянуться ещë больше людей, солдатов Гренадëрских полков и мороскго экипажа. Где-то позади послышался приказ Николая:       — Разгоните людей!       Первую попытку сделал один из офицеров, но его грубо прогнали с площади криками, как нашкодившего щенка. Так что он вернулся с поджатым хвостом, не смея что-то ещë предпринять.       — Надо попросить кого-то более авторитетного. — предлагает Михаил. — Того, кого они захотят слушать хотя бы.        Очевидно, что толпа мирно не рассосётся, но что-то ещë предпринять нужно было. Не всë же так однозначно, как кажется на первый взгляд. Люди требуют князя Константина в роли императора. Увы, но тот отрëксся, а значит взбунтовавшимся его не видать. Остаëтся их только уговорить покинуть площадь.       — Я сомневаюсь, что они будут слушать кого-то. — нервничает Николай.       — Николай Павлович, это такие же люди, как и мы. — терпеливо поясняет столица. — Они, в конце концов вместе с нами прошли войну, защищая страну и рискуя своими жизнями. Я уверен, с ними возможно договориться.       — Ну попробуйте, Михаил. — слабо соглашается император, переводя взгляд на площадь.        От его взгляда у Московского по спине пробежал холодок, заставивший его вздëрнуться.       — Позовите митрополита! — приказывает Михаил. — Пусть он обратится к людям.       — Думаете он их остановит? — недоверчиво кривится Николай.       — Абсолютно. Они не могут не послушать Бога. — уверенно кивает Московский.       Всë таки бунтовать против императора, помазанника божьего, осмелится не каждый. Эти молодые люди достаточно смелы, раз приняли решение идти против божьего слова. Но Московский надеялся, что они поменяются во мнении, как только увидят, что и сама церковь за Николая. Доводить до кровопролития ему уж очень не хотелось, как бы быстрее он не желал разогнать эту толпу. Это не только навредит самим восставшим, но и мирному населению, а репутация императора и вовсе понизиться до низкой черты. И вот к народу выходит митрополит Серафим. Император и вся его кавалерия вместе с близкими подчинëнными внимательно наблюдают за ним и внутренне молятся на удачу.       — Да не получится у них. — слышит рядом с собой Михаил.       Он оборачивается на голос и замечает недовольного молодого человека в тëмном сюртуке, с руками на поясе, что особенно заметно сверлил взглядом митрополита. Михаилу кажется он подозрительным. Его он ещë заметил, как только прибыл на площадь. Он ещë поздоровался с ним и Николаем, до этого кружа вокруг площади и что-то выискивая. Выглядит он слишком напряжëнным: ходит туда-сюда, бурчит себе что-то под нос, то и дело оглядываясь по сторонам.       — Николай Павлович, — обращается столица к императору. — Видите того молодого человека? — указывает на нужную фигуру. Николай медленно кивает. — Будьте к нему внимательны. Он какой-то подозрительный.       — Я прошу вас разойтись! — начинает Серафим. — Вы понимаете, что совершаете преступление против Государя и Отечества? Не боитесь за себя? За свою совесть?        Толпа на мгновение напряжëнно замолчала, слушая слова митрополита. Они смотрели на него со всем вниманием, словно и вправду внемли его словам. Михаил уже было подумал, что проблема решена и вот-вот толпа начнëт расходится, исругавшись исхода, но солдаты, вместо того, чтобы последовать совету, взбесились ещë сильнее, оглушая собравшихся более яростным криком.       — Проваливайте! — кричали они на митрополита, что выглядел достаточно растерянно и неловко. — Вы покрываете противоправные действия!       Если бы тот задержался на площади, в него бы явно полетели камни, если не пули. Но, к счастью, он не стал настаивать и послушно ушëл под яростные крики «Константин», оставив проблему нерешëнной.       — Да они с ума сошли! — возмущëнно восклицает Николай. — Что у них в головах творится?       — Не знаю. — понуро цедит Михаил, пнув лошадь в бок.       — Вы куда?       — Поговорю с ними. Меня, может, и послушают.       — Это может быть опасно!       Но, тот его не слушает.        Михаила солдаты и большинство офицеров знают в лицо. Всë же учавствовали в походах, вместе веселились и выпивали. Он даже знает сплетни и секреты некоторых офицеров, которые по пьяни их ему доверяли, как лучшему другу и надëжному товарищу. Так что он явно имеет авторитет среди них. Его-то должны выслушать, как старого знакомого, как верного и близкого друга. Оказавшись на площаде он, как и предполагал, увидел знакомые лица. Всех он припоминал, но не мог понять, как они, служа и защищая свою страну и Отечество, посмели выйти против Государя? А значит, и против него? Возможно, на допросе кто-нибудь да ответит на столь мучающий его вопрос.        Леденящий ветер с набережной бил прямо в лицо, поддувая с крыш зданий снег. Он валился прямо на солдат, скрывая их за чистой белизной. Всë окружающее тонуло в унылых завываниях ветра, смешивающихся с гулом встревоженных солдат, они громко переговаривались, кричали друг на друга. Они были в заблуждении. Что делать дальше? Какой у них план действий при непредвиденных обстоятельствах? Ничего из этого не было известно, что вгоняло в большее недоумение. Московский явно прочувствовал это настроение в толпе, и потому решает действовать прямо сейчас, дабы подвергнуть сомнению толпу.       — Господа, — громко обращается к ней столица. — Понимаю, что вы все недовольны и возмущены данным решением. Мы сами приняли его с тяжëлым сердцем. Я знаю, что среди вас есть понимающие люди и верю, что вы поймëте и нас. Другого выбора у нас не было. — он слышит, как начинает роптать толпа. «Это же князь Московский!» — доносилось от офицеров, на чьих лицах проскользнули улыбки. Узнали.       — Я изначально, так же, как и вы присягнул Константину. И, так же как и вы был недоволен. — подошëл к нему генерал-губернатор Москвы, Милорадович, мазнув одобрительным взглядом по Михаилу. — Но случилось, что случилось, и мы уже не в силах это поменять. Советую вам присягнуть уже новому императору, Николаю Павловичу.       Михаил Андреевич не менее уважаемый человек в столице. Он так же воевал с Наполеоном, был участником Отечественной войны и еë же героем. Да и помимо неë у него были ещë и другие военные заслуги. Безусловно, его знал и уважал уже практически каждый. Возник неплохой шанс мирно разогнать бунтовщиков.       — Смиритесь, вы уже сделали всë возможное. — продолжает Московский. — Покиньте площадь мирно. В случае про-       — Миша!       В воздухе резко разносится выстрел, заставляя всех вокруг на короткое мгновение замолкнуть. И лишь одному ветру, что продолжал свои тоскливые завывания, не было дела до происходящего. Михаил, вздрогнув, недоумëнно оглядывается вокруг, ничего не понимая.       — Михаил Юрьевич, — еле сдерживая спокойный тон, зовëт Милорадович. — Вас ра-       И вновь раздаëтся пару выстрелов. Московский в этот раз явственно чувствует, что в него попали. Он опускает взгляд вниз и видит, что пару пуль попало в грудную клетку. Бордовая кровь, сливаясь с тëмной тканью мундира, покрапывает вниз, прямо на седло. Он пока не чувствует боли, она появится позже. Единственное, что сейчас у него в мыслях: «Как? Почему?». Он не верил, что люди, его подчинëнные, его хорошие приятели и даже друзья, которым он доверял, с которыми провëл не мало ночей, болтая у костра, могут так поступить. Он не хотел верить, что они направили дуло против него, против своего же императора, но сам факт говорил за себя. Направили, зажали курок и выстрелили целенаправленно. Московский медленно оборачивается на генерал-губернатора, уставившегося прямо на него. Он и слова молвить не может, наблюдая абсолютно спокойную реакцию столицы и еë до жути устрашающий холодный взгляд. Ещë один выстрел. И попадает уже в Милорадовича. Его лошадь тут же с громким визгом, встаëт на вздыбы, скачет прочь с площади, свалив с себя наездника. Его тело навзничь падает в снег, окрашивая его в насыщенный красный. Толпа, до того стоявшая беззвучно, наконец поднимает ропот, переростающий в крики и панику, а мирные люди тут же стараются покинуть площадь, давя и пережимая друг друга. Толпа вопит, кто от ужаса, а кто от злости, ломится прочь, желая спастись.       — Открыть огонь на поражение по восставшим! — отдают приказ царской кавалерии.        И в одну минуту над площадью раздаëтся залп оружий, близкие к императору люди грозной толпой надвигаются на восставших, что выставили им на встречу штыки. Только сейчас Михаил чувствует резкую и острую, пронзившую всë его тело боль. Он прижимается к коню, хватаясь за грудь. Чувствует, как горячо пульсируют раны, как мокнет одежда под мундиром. Боль отдаëт в голову, от чего переодически мутнеет в глазах. Московский пинает коня в живот, спеша уйти с площади. Его встречает встревоженный Николай, тут же сдëргивающий его с животного.       — О Боже, Миша, я же предупреждал! — волнуется мужчина, удерживая Михаила на ногах. — Ты как?       — Нормально. — кривится тот.       Кровь тут же покапала вниз, оставляя на снегу кровавые точки. В носу был ощутим отвратный запах железа, а во рту чувствовался его вкус.       — Ты еле на ногах стоишь! — восклицает Николай.       — Ничего страшного. Я дойду самостоятельно, Николай Павлович. Не стоит волноваться. — слабо заверяет тот, ощущая как силы покидают его тело. — Тут недалеко. — выдаëт он, прежде чем свалиться замертво в снег без возможности встать.       Московский знал, что это не конец. Далеко не конец. Вероятно, он просто заснëт, а проснётся уже здоровым и крепким. Ничего, не раз такое бывало и заканчивалось всë нормально. Но тем не менее он всë равно слышит над собой крики, молящие о помощи. «Странные.» — внутренне ухмыляется он. Давно могли бы и запомнить, что так пугаться за него не стоит. Он чувствует, как его пытаются поднять, хватают за руки, волосы, но всë безуспешно. И даже, когда Московский теряет сознание от потери крови его пытаются оттащить куда-нибудь.