Змеёныш

      Змеи любят тепло. В холоде без того не быстрое сердце замедляется, кровь густеет, и рептилию неизбежно клонит в сон. Шин помнил об этом, падая в ледяной поток, собранный из дождевой воды, горных родников и талого снега. Помнил и всё равно разочаровался тем, как быстро начало отступать сознание. Пришлось грести изо всех сил, разгоняя пульс.       Зато змей прекрасно задерживал дыхание. Примерно запомнив направление, он устремился к берегу, в мутной реке ориентируясь не на зрение, а на ощущения тела, следом за стремительным потоком огибая твёрдые камни и застрявшие под водой коряги.       Вот только холод брал своё, и реакция начала подводить. Сначала плечо рассёк незамеченный выступ, затем едва не затянуло под скопившуюся перед порогом кучу веток и мусора.       Наконец Шин вынырнул у обрыва, оглядывая крутые уступы и корявые ветки сосен, растущих на них.       Попробовать здесь? Плыть дальше в поисках песчаной косы или мели?       Судорога в ноге послужила тревожным сигналом — дольше мёрзнуть нельзя. Отчаянно бросив себя наверх, демон ухватился за ближайшую неровность на теле шершавого серого камня. Провисел пару мгновений и с плеском рухнул обратно. Только клочок мха остался в руках в качестве трофея.       Потребовались ещё три попытки, прежде чем удалось как следует зацепиться. Ногу пристроил в узкую трещину, второй рукой ухватился за чахлый куст, игнорируя боль от колючек. При попытке подтянуться выше рассеченное плечо заныло сильнее. Но холод притуплял болевые ощущения, не давая правильно оценить урон.       Ну же! Ещё немного! Ещё чуть-чуть, бесполезный уродец, заставь это жалкое человеческое тело работать!       На последнем отрезке ногу опять свело, колено подогнулось, а ветка, за которую Шин рефлекторно ухватился, оказалась сухой и с треском отломилась. Он полетел вниз, по дороге рассадив бок о скалу.       «Сломал рёбра, вот незадача», — с досадой отметил змеёныш, погружаясь обратно в холод.       Его потащило вдоль берега. Глаза открывались всё неохотнее.       «Лишь бы не слишком далеко унесло, — лениво подумал демон, зевая полную пасть воды, — нужно будет вернуться и добить раненых, если кто уцелел… Брат будет мной недоволен… он всегда недоволен…»       Мэмору кинулся за Шином, но не успел. Худенькое гибкое тело ускользнуло от протянутых рук и словно растворилось в мутной реке. Он нырял несколько раз, но не поймал ничего, кроме водорослей и старых коряг, покрытых песком и глиной.       Так точно не выйдет.       Волна сожаления поднялась в груди и сдавила горло, мешая ускоренному течению ци, призванному сохранить тепло.       Мэмору доплыл до ближайшей россыпи торчащих посреди потока каменных зубов и забрался на самый нижний. Встал во весь рост, раскинув руки, шагнул на соседний.       Вокруг, злясь, шипела раскормленная дождями река. Лодку и товарищей нигде не было видно, только один брошенный шест, застряв, торчал над порогом ниже по течению. Монах отжал подол своего одеяния, чтобы тот не лип к ногам, и прыгнул на самый высокий уступ. Места хватило только для одной стопы.       Юноша опасно покачнулся, но устоял, направив свою энергию сквозь опору, прирастая подошвой к неровной, нагретой солнцем поверхности. Вернув равновесие, он снова собрал ци в собственном теле, сосредоточил за глазами в знакомое ядро, болезненно пульсирующее в такт ударам сердца. Второй раз за два дня используя очень энергоёмкую технику духовного зрения.       Ничего… ничего… стая рыб сверкнула у поверхности спокойной зелёной аурой, журавль дремлет в кустах… ничего…       Глаза защипало, по лицу потекли солёные слёзы, чертя обжигающие дорожки на мокрых щеках, мешаясь с холодной речной водой.       Ещё немного, ещё чуть дальше, хотя бы до той тени от деревьев… Любовь, я — твой голос, Справедливость, я — твои руки, Счастье, я — твой источник. Я — искра божественного света, что завтра погаснет… Ну же…       Вот оно!              Под берегом едва заметно колыхнулась на волнах тусклая человеческая аура со знакомыми оборванными краями.       Мэмору спрыгнул обратно в реку и широкими взмахами погрёб к младшему товарищу.       Шин дрейфовал вдоль скал без сознания. Раны на плече и рёбрах окрашивали воду вокруг в розоватые тона. Из лица и тела мальчишки, напротив, исчезли всякие краски. Но аура не начала развеиваться, значит, ещё не поздно…       Обхватив пострадавшего, монах поволок его вниз по течению, пока не нашёл крохотную каменистую заводь, где можно было выбраться на берег. Уложив паренька на траву, он разорвал заношенное кимоно от ободранного подола до короткого рукава. Ссадина на боку не выглядела глубокой, больше волновало, целы ли рёбра под ней. А вот та, что на плече, оказалась страшнее: узкий глубокий порез до самой кости. Если плохо заживёт, левая рука может частично лишиться подвижности. Прискорбно, особенно для того, кто мечтает стать воином.       Несколько завязанных в широкий пояс флакончиков раздавило, но были и уцелевшие. Заодно уцелела прочная шелковая нитка, продетая в тонкую загнутую иглу из рыбьей кости.       — Вам одиноко здесь, дети? Мне одиноко…       Тельце шевелится в невесомости, виток за витком обнимает самоё себя, успокаивая. Голос извне мягкий и лёгкий, не похожий на другие. Не читает часами тексты на древних языках, перегружая сложным звучанием не до конца ещё сформированный мозг. Не приносит магический холод и жар для закалки хрупкой чешуи. Просто говорит и делится силой. Прохладной, да, но питательной силой.       — Ваши белые домики такие красивые. Похожи на заснеженные холмы, вы никогда не видели снег, дети, но поверьте, это самое лучшее, что есть в обоих мирах…       Голос звучит тише, слабее. Но по-прежнему ласково. Змеёныш зевает и сворачивается в плотный комочек. Лишь бы она не замолкала подольше. Ведь потом начнётся голод. Такой страшный, разъедающий внутренности голод, что в конечном итоге выгонит всю кладку из скорлупы. И самые слабые будут сожраны первыми.       — Спеть вам, дети? Лучше вам, чем ему…       Прошли дни или годы? Что есть время? Прохладный голос уже совсем тихий. Или это стены убежища стали толще? В последнее время кормят через раз, и многие вокруг недовольно шуршат, ворочаясь в тепле и полумраке. Змеёныш тоже хочет есть, но замирает и слушает. Со словами песни приходит питательная энергия, дискомфорт отступает, и снова можно уснуть до поры до времени…. Заснеженный пик, что похож на трезубец. На нём хрустальный дворец. Там бал правит в мехах королева, Из звёзд сияет венец. Каждый, кто был там, не знает покоя, Пока не вернётся назад. Мир духов очень жестоко устроен, Ты в этом не виноват…       — Спите, дети, моё время вышло, ваше ещё не началось…              Шин открыл глаза. Мэмору сидел рядом и тихонько напевал мантру без слов. От раскрытых ладоней монаха исходило тепло и еле заметное свечение, кутая больное плечо в расслабляющий кокон. Шин закрыл глаза.       «Проклятые целители, чтоб их! Не знают, когда пора остановиться. Кто дал им право распоряжаться жизнью и смертью таким противоестественным способом? Нет глупее занятия, чем сопротивляться повороту колеса».       — Я в норме, — проворчал он, прислушиваясь к давлению от повязок на боку и плече. Правая рука была зафиксирована довольно плотно. Нападать из такого положения представлялось не слишком удобным. — Можешь больше не колдовать.       — Я не колдую, — улыбнулся монах, встряхивая руками и растирая пальцы. — Лишь управляю течением энергии.       — Это и есть колдовство, — фыркнул змеёныш. — Люди не должны таким заниматься.       — Ты первый из моих пациентов, кто имеет что-то против, обычно я получаю благодарности, а не нотации. — Он помог раненому сесть и вытряхнул на ладонь его здоровой руки горстку тёмно-зелёных пилюль из керамического флакона.       — Что это? — сморщил нос подопечный.       — От воспаления и боли.       — Ты не ответил на вопрос.       — Травы, мёд и опиумная смола.       — Наркотики, — заключил Шин, забрасывая пилюли в рот, тем более, что запах подтверждал заявленное содержимое.       — В правильной дозе и яд становится лекарством.       — В правильной дозе яд остаётся ядом, это в неправильной дозе он может подействовать как-то иначе.       — Интересный способ смотреть на это, — пожал плечами Мэмору, убирая флакон в карман среди складок пояса. — Ты исходишь из того, что у всего лишь одно предназначение?       — Слушай, мне до звезды твои философские споры, — скривился змеёныш, запивая горький вкус лекарства водой из протянутой фляжки. — Тем более на голодный желудок.       — Малина? — В руках монаха как по волшебству возник свёрнутый из большого лопуха кулёк, полный ароматных ягод.       — Свари из неё чай, — предложил Шин, поднимаясь на ноги и направляясь к ближайшим кустам, чтобы срезать себе рогатину. — Где моё кимоно?       — Порвано и намотано вокруг твоего бока. Возьми мой сангати.       — Обойдусь.       Он вернулся с рыбалки, когда солнце нырнуло за макушки деревьев. С тремя ещё живыми карпами насаженными на кукан. Швырнул добычу на большой плоский камень и принялся с помощью кинжала живьём сдирать с неё чешую.       — Убей их сперва, — покачал головой Монах, занятый инспекцией и правильной намоткой своего одеяния. Рядом лежала стопка сухих веток. Уютно потрескивал между камней небольшой костёр.       Шин закатил глаза, но послушался, не желая тратить силы на спор.       Татуировка на левой руке Мэмору поднималась от самых кончиков пальцев, переходила с плеча на лопатку и грудь до позвоночника и солнечного сплетения. Только напротив сердца было оставлено пустое пространство.       — Как видишь, на свою девятую ступень я ещё не поднялся, — слегка смущённо улыбнулся монах чужому внимательному взгляду, укрывая замысловатые чёрные линии под слоями оранжевой ткани.       — У вас есть ранги? — Шин решил не упускать возможности узнать о враге побольше. Информация не бывает лишней. — Как они устроены?       — Степени посвящения, — уточнил собеседник. — Кисть получают послушники. Первую половину предплечья забивают после сдачи экзамена и посвящения в сан. Вторую забивают мастерам Кулака. Мастера Открытой Ладони поднимаются до середины плеча. Выше идут те, кто освоил движение энергии в собственном теле. До шеи доходят только способные выходить за границы своей оболочки. Узор на лопатке отмечает открывших Глаза Бога, позволяющие смотреть на мир духовным зрением.       — Это когда ты видишь духов и ауры? — с сомнением прищурился змеёныш, выбрасывая в воду рыбьи потроха и полоща очередную разделанную тушку в проточной воде.       — Если сильно упростить.       — Та, что на твоей груди, не закончена. Где-то облажался? — Демон насадил ужин на прутики и приладил между камнями на подходящем расстоянии от огня, рядом с другими кусками.       — Напротив, — Мэмору пересел из-под дыма, в его пальцах хрустнул скорлупой лесной орех, — я получил её год назад, пройдя испытания во всех восьми залах на пути совершенства. Настоятель сказал, что как монаху мне нечему больше учиться. Татуировку над сердцем делают только тем, перед кем открылась калитка в сады вознесения. Но посмотреть на такую тебе не удастся, из садов никто не возвращается.       — Это какая-то метафора? — Шин отщипнул обугливающийся краешек и поскорее сунул в рот горячий кусочек исходящей паром белой рыбы. — Типа на смертном одре?       «Вот сейчас пригодилась бы соль, которой снабдили в деревне, но не нырять же за ней обратно в реку».       — Нет. — Мэмору одарил его одной из своих мирных мечтательных улыбок и возвёл глаза к порозовевшему небосклону. — Это реальное место, но доступно оно только тем, чью душу боги согласны забрать. Лестница в Поднебесную, если можно так сказать.       — Тебя наебали, вознесение — это сказка. — Змеёныш бросил рыбий позвоночник в огонь и принялся за вторую порцию. — Зуб даю: ваши предшественники от калиточки просто ключ потеряли. Никто в эти сады никогда не ходил.       — За всю историю известно только пять задокуме…       — Ну, значит, зашли, увидели, что ничего там нет, и померли на месте со стыда. Из Колеса никому из нас не выбраться.       — Ты забавный, — Мэмору сгрёб с колен ореховые скорлупки и тоже отправил в огонь, — мне нравится говорить с тобой.       «А ты сумасшедший и разговор с тобой приводит к головной боли».       — Взаимно. Расскажи больше о возможностях монахов.       — Что ещё хочешь узнать?       — Чем Кулак отличается от Ладони?       — Кулаки — защита монастыря. Они сражаются в полном контакте с противником. Могут сломать тело и забрать жизнь, если нужно, но жертвуют за это собственной святостью. Ладонь отвергает насилие.       — Ладонь слабее? — Шин сыто облизнулся и разлёгся ближе к теплу костра.       — Чтобы считаться мастером Ладони, нужно победить двух мастеров кулака в одном бою.       Змеёныш на секунду задумался, прокручивая в голове такое испытание.       — А с обрыва их скидывать можно? Это считается? …чего смеёшься?       — Ты только посмотри на них! — прилетел с дальнего края заводи возмущённый голос Акиры. — Пируют и смеются, пока мы места себе не находим!       — Вычислили вас по дыму, — пояснил обрадованный воссоединением Кохэку, поочерёдно обнимая товарищей. — Еда осталась?       — Нет, а вы что, до сих пор не поужинали? — искренне удивился монах. — Столько сил в холодной воде уходит…       — Мы были заняты, — смутился мечник.       — Он чуть насмерть не замёрз, — фыркнул принц, подсаживаясь к огню. — А потом мы вас, идиотов, искали.       — Ты первый из лодки выпал, — возмутился Шин, недовольный тем, как легко отделались старшие.       — А ты в ней остался, — парировал Акира. — И где она?       — Важнее, где Тэкеши? Его кто-нибудь видел? — спохватился Кохэку.       Отряд смущённо огляделся, словно каждый ожидал увидеть скромного лучника где-то поблизости.       — Остался последним на лодке, — развёл руками монах. — Унесло ниже по течению?       — Лодка разбилась, — помрачнел мечник. — Я надеялся, вы выбрались все вместе.       — Я этого не видел, — расстроился Мэмору.       — Я тоже не видел, — пожал плечами Шин. — Зато я вижу чужой дым над лесом. Строго на юг. Все повернули головы в указанном направлении.       — Деревня? — обрадовался Акира.       — Струйка всего одна, — осадил его энтузиазм Кохэку.       — Где-то в получасе отсюда, — прикинул Мэмору. — Может, это Тэкеши?       — Зачем бы он отошёл от реки так далеко? — усомнился Шин. — В лучшем случае это лагерь охотников или рыбаков.       — Вот у них и попросим помощи, — решил мечник, направляясь под сумеречный полог лесной чащи.       — А в худшем случае что? — всплеснул руками принц, глядя, как монах с тощим оборванцем проворно закидывают камнями кострище и устремляются следом. — Почему никто никогда не думает о том, что ждет нас в худшем случае?!