Добрый дух «Kaonashi»

— Лин, есть курить? — вдруг спросил Матвеев, когда звонок на урок раздался в самой отдалённой части школы. Ближайшие сорок минут на этой лестнице вряд ли мелькнёт хоть одна живая душа, а это значило, что можно устроить перекур, не выходя из тёплого здания. Ну или хотя бы из вежливости окно открыть, что необязательно — учителям давным-давно уже наплевать на то, кто там в коридоре курит. — Сначала ловишь галлюцинации, потом куришь? Оригинально у тебя система ломается. — фыркнула Джебисашвили. — Ладно. Тебе покурить всегда найду. — Дима благодарно улыбнулся, перенимая неожиданно возникшую в чужих руках сигарету. — Окно хоть открой, ирод. Напугал меня до смерти своим этим «выйти». — Ну я же тебя предупреждал, — с мягким укором отзывается Матвеев. — иногда у меня бывают глюки. В такие моменты я плохо соображаю, мне нужно выпить таблетки и тогда станет легче. Но пока мне кто-то об этом не скажет, сам я не догоню. Тяжело, короче. — Да я вижу. — затягиваясь, поморщилась Лина. — О том, что с тобой рядом надо находиться, ты мне не говорил. — Дима виновато пожал плечами. Джебисашвили вдруг нахмурилась. — Погодь. А кто тебе сейчас-то помог? Кто сказал, что нужно выпить таблетки? — Каонаси. — Кто? — Каонаси, Лин. — Это из унесённые призраками который? — искренне удивилась Лина. — Да ладно? И что он в нашем городе забыл? — Меня, видимо. — улыбнулся Матвеев. — меня забрать с собой в город с призраками забыл, а теперь вот вернулся. — Джебисашвили наконец тихо рассмеялась, не задавая больше вопросов. Они курили долго. Вскоре весь коридор заполнился едким запахом. Лина докурила, выбросила окурок в открытую форточку и потянула Диму за собой, в класс. Уже на уроке истории, после протяжного звонка у них снова развернулся интересный диалог. — Так что, Дим, — начала издалека Джебисашвили, придвигаясь ближе. — ты, выходит, аниме увлекаешься? Поэтому выдумал себе этого Каонаси? — Да не то что бы прямо увлекаюсь, — Матвеев удивлённо распахнул глаза, аккуратно отодвигаясь, скрываясь от пристального взгляда Лины. — и я не выдумал. Это он так представился. Настоящее имя я не знаю. Теперь уже удивилась Лина. Она отвернулась, хмурясь, словно взвешивая про себя что-то. Потом снова повернулась к Диме, которой уже вовсю улыбался в экран. — А тебе это странным не кажется? — вдруг серьёзно спросила Джебисашвили. — какой-то левый человек, у которого ты даже имя не удосужился спросить, пишет тебе, представляясь Безликим из старого аниме. Он ничего странного не говорил? А если ему, там, не знаю, — Лина схватила Матвеева за плечо. — за семьдесят к примеру? Какой-нибудь серийник пишет, а? — Очень хороший серийник. — возразил Дима, вновь мягко и ненавязчиво высвобождая из цепкого плена плечо. — На гитаре мне играет, помогает мне, музыку хорошую слушает, всегда рядом. Отличный серийник. — Дурак ты. — грустно вздохнула Лина, отворачиваясь теперь окончательно. Матвеев снова улыбнулся, прилипнув к экрану. Каонаси пишет. Интересуется, как он там, всё ли в порядке. Говорит, что тоже любит. Приятно до чёртиков, аж сердце громче стучать начинает. Дима смотрит на Джебисашвили, размышляет несколько секунд, прежде чем выдать: — Он мне нравится. — Кто? — ахнула Лина, удивлённо глядя на Матвеева. Тот вдруг смутился и покраснел до самых кончиков ушей, глуповато улыбнувшись. Коралловой сеткой румянца даже шея покрылась. — Каонаси мне нравится, Лин. Он... Очень хороший... Человек. — вообще-то Дима до конца ещё не уверен, что человек, но благоразумно молчит. В самом деле, не духи же с ним побеседовать через ВК удумали? — То есть как нравится? — продолжала допытываться Джебисашвили. — Прямо нравится, да? Любовь-морковь, все дела, а? — она хитро улыбнулась, а потом внезапно посерьёзнела. — Слушай, ты конечно уже не маленький, я всё понимаю, справишься если что... Но вы хоть созванивались, он точно нормальный? Последняя фраза прозвучала даже жалобно. Внутри что-то зашевелилось — может от простой поддержки со стороны вроде-как-подруги, о которой в последнее время из-за общения с Матвеевым по классу поползли неоднозначные слухи, пущенные, конечно, Кочергой. Может, виной было нечто другое, а именно — странное беспокойство, которое с самого начала зарылось куда-то под рёбра и не высовывалось днём — только к утру иногда, или когда была тяжело справиться с ночным полумраком. А точно ли Безликому можно доверять? — Созванивались. — кивнул Дима, осознав, что молчит уже слишком долго. Лина сосредоточенно строчила что-то в тетради под диктовку молодого преподавателя. Кажется, она что-то поняла, вдруг кивнув сама себе. Недолго думая, Матвеев тоже открыл свою тетрадь и записал число, стараясь хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей, нагло преследовавших его последние пару минут. Ничего не выходит. Каонаси наигрывал лёгкие аккорды на гитаре — Дима слушал их до одурения, пока музыкой не пропитывалась каждая клеточка его тела. От Каонаси доставался семейный уют и забота, какую прежде Матвеев никогда не испытывал — Диме хотелось отплатить тем же. Но Каонаси молчит как мертвец, а спрашивать... Почему-то боязно. Безликий выглядел как тыл, безопасная территория, комфорт и покой, в который можно полностью зарываться и прятаться. Который страшно потерять. Как минимум это уже заставляло безгранично ему доверять. И чем дальше Матвеев тянулся к этому доверию, тем сильнее привязывался. Не верёвками, даже не узами — чем-то более крепким и неразрушимым. Тем, что связывало обоих и заставляло буквально прикипать — как раскалённые металлы друг к другу, даже, наверное, прочнее. Романтика, сплошная романтика, а ещё небось тайны и волшебный образ, маска, за которой скрывается настоящий живой человек. Со своими проблемами и загонами, со своей историей — только этот человек всегда молчит. Дима гонит тяжёлые мысли прочь и сосредотачивается на новом материале. Каонаси по-прежнему с ним, рядом, а это значит, что на сегодня всё прекрасно. Даже кошмары не мучают.

***

К вечеру Олег лишился последних сил. Уснул, свернувшись калачиком на диване в зале, забыв взять даже плед. Ночью мозг окончательно переставал соображать и спать хотелось ужасно. Завтра Шепс точно проснётся вовремя, точно потащится в школу к Лине. И к Матвееву. Наверное, опять уткнётся в него взглядом и будет бездумно пялится, снова и снова выявляя грани чего-то прекрасного. Действовать сейчас рано — а ещё немного страшно. Всё может раскрыться в один момент, за секунду можно произойти нечто непоправимое. Что будет с Каонаси? Что будет с ними? Несмотря на бессилие, спал Олег беспокойно. Снились какие-то непонятные отдельные кадры, постоянно нагнетающая тьма — Шепс дёргался во сне, тихо бормотал что-то неразборчивое, а потом в один момент, вздрогнув особо ощутимо, вдруг проснулся. В темноте ничего видно не было, Олег с трудом нащупал рядом с собой телефон. На дисплее высветилось длинное сообщение от Димы — Шепс поморщился от яркости, мигом убавляя её и глядя на время. Четыре утра. Через пару часов уже вставать.

Dima_Mat 03:58 с ума сойти, ты впервые в такую рань спишь. надеюсь, завтра тебе легче станет, голова не будет так часто болеть. в любом случае если станет плохо просто отдохни. возьми себе маленький отпуск и не ходи никуда. что вот я если что без тебя буду делать?)

Снова какая-то невообразимая радость, снова безграничный прилив сил. Захотелось ответить тут же, сию секунду — лишь бы не ждал долго. Kaonashi 04:07 Ахах, ну Дим) Kaonashi 04:08 Ты ведь сильный, не забывай. Справишься в любом случае, но пока я не сдох от недосыпа, буду рядом с тобой. Спасибо, что беспокоишься <3 Сердечко в конце как признание. Как желание вновь выразить чувства, подкрепить вчерашнее сообщение этим маленьким жестом. Олег снова улыбается, как придурок. Матвеев в ответ отправил ему большой-большой красный стикер с надписью на английском. «I love you». Это так мило. Аж коленки дрожать начинают. Проходит минута, две. Дима по-прежнему в сети, Шепс почти на сто процентов уверен, что он всё так же сидит в их чате, словно хочет ещё что-то сказать. Олег преданно ждёт. Не давит и не требует — просто ждёт, пока скажет сам. А Матвеев ему скажет. Обязательно.

Dima_Mat 04:10 ладно, улыбашка, сердечки сердечками, а я между прочим поделиться хотел. смотри, кто меня сегодня до дома провожал

Шепс даже не успел вообразить себе какого-то вкрай обнаглевшего субъекта, посмевшего провожать его Диму — через секунду Олегу прилетела фотография. Небольшой тёмный дворик, заснеженная дорога, бледная рука Матвеева, тянущаяся куда-то вперёд, а перед ней до чёртиков знакомый силуэт. Шепс замирает на секунду, словно не веря своим глазам. Не может этого быть. Очень красивая, наполовину доберман, наполовину... Дворняжка просто. Олег слишком хорошо помнил этот взгляд. Добрый, искренний, преданный. Большие коричневые глаза-бусинки светились огоньком, мокрый нос постоянно тыкался в раскрытую ладонь. Шепсу хочется завизжать от восторга. Булка жива. Нашлась, жива-жива-жива. А Дима, судя по всему, волшебник просто, раз нашёл её среди тёмных дворов. Раз собака сама вышла к нему. Олег думает, что завтра же отыщет её, где бы она не была, но сейчас его снова адски клонит в сон. За окнами рассвет, солнце поднимается из-за темнеющих многоэтажек, заглядывает в окна к людям, заставляет смотреть и щуриться. Шепс переворачивается на бок, по-прежнему глядя в телефон. Олег не успел написать что-то в ответ. Матвеев то заходил в сеть, то выходил, словно бы хотел что-то ещё сказать. Что-то необъяснимо важное и тёплое, точно. Стесняется ещё своей привязанности к парню, может. Хотя Шепс давно перестал.

Dima_Mat 04:12 хочу тебя обнять

Написал и вышел из сети окончательно. Олег дёрнулся было написать ему — всё хорошо. Всё замечательно-прекрасно, Дима, пускай он не беспокоится ни о чём, пускай не душит свои чувства и свою привязанность на холодном и мрачном балконе, пускай говорит правду, всё как есть — Шепс ответит ему полной взаимностью. Олег думает, что сейчас не время говорить с ним так откровенно. Олег засыпает почти сразу же, снова без пледа, снова сжавшись в комок, стараясь сохранить стремительно уходящее тепло. И просыпается рано утром, тогда, когда звонит будильник, а отец шумно уходит на работу. Шепс встаёт, несколько минут греет руки под горячей водой в ванной, а затем проходит на кухню — за кофе. Несколько часов сна как будто бы пролетели за пару секунд. Привычное вроде явление, а всё равно странно. И с Димой толком-то не поговорил... Зато Булка нашлась. Олег улыбается. Думает, что Матвеев сейчас — единственная причина его счастья, и улыбается снова. Радость от скорой встречи заслоняет собой все остальные эмоции.

***

Лина очень рада видеть Шепса, она улыбается и спрашивает про состояние, чем же таким посмел заболеть Олег. Дима практически не смотрит на него, а если и смотрит, то слишком... Бесчувственно. Как смотрят на тех, на кого совсем плевать. У Шепса в голове белый шум, а голос Лины раздаётся где-то далеко. Олегу удаётся убедить её в том, что с ним всё в порядке, он отходит подальше, садится за дальнюю парту и наблюдает за остальными уже оттуда. Поторопился с радостью, выходит. А вообще, абсолютно всё выходит странно. Теперь Шепс и Дима словно поменялись местами, судьбами, предназначениями, что ли. Теперь с Матвеевым активно стараются коммунницировать одноклассники, с ним переодически заговаривает Марьяна, постоянно кто-то подходит и пытается разговорить. Олег, конечно, не ревнует. Диме, кажется, на них совершенно плевать, и единственной, с кем он общается, по-прежнему остаётся Лина. В молчании незаметно проходит весь учебный день. Последним уроком химия, на перемене учительница гонит всех из класса и открывает окно, проветривая класс. Шепс захватывает тетрадь по химии с собой и, насвистывая, выходит в коридор. Садится на подоконник и открывает последнюю страницу с рисунком. Улыбается, разглядывает и проводит пальцами, не замечает никого и ничего вокруг. — Олег! Вырванный лист мгновенно выпадает из рук. Шепс, чертыхаясь, слетает с подоконника. Чёрт знает, откуда взялась здесь Лина. Олег наблюдает, как она медленно поднимает листок с пола и рассматривает несколько секунд, хитро улыбаясь. Он чувствует себя зверьком, загнанным в клетку — ещё секунда и конец. Безвозвратный, холодный конец. — Ну ты даёшь, Каонаси. — Что? — Шепс вздрагивает. Надеется, что ему послышалось, но с каждой секундой эта самая надежда становится всё призрачнее, всё слабее. Не послышалось. — Швиль, отдай. Лина протягивает рисунок Олегу, тот мгновенно выхватывает его из чужих рук, прижимает его к себе, словно самое дорогое в мире сокровище. — Он тебя любит. А ты врёшь ему. Так ведь не по-людски, Олеж. — стыдит, поучает. У Шепса практически не осталось терпения, хочется нагрубить и закричать, но следующая фраза мгновенно обезоруживает его. — Когда-нибудь он узнает правду. — Откуда об этом узнала ты? Тебе Влад рассказал? — Нет, я догадалась сама. — просто ответила Лина. — Матвеев не знает настоящего Олега Шепса, не знает о том, что ты любишь Раута и аниме от Миадзаки. Поэтому и не догадался ни о чём. А я знаю. Наверное, впервые Джебисашвили настолько серьёзна. Она смотрит на Олега, как на провинившегося ребёнка — строго и холодно, с укором. — Не говори ему о том, что это я. Пожалуйста. — Шепс думает, что сам себя загоняет в ловушку. Как хорошо, что сейчас рядом нет Димы, учителей, одноклассников, никто не застанет их за таким интимным разговором. — Я сам расскажу ему всё, как только он будет готов услышать правду. Сейчас не лучший момент, нужно подождать. — Долго тебе ждать придётся. — Лина старается заглянуть Олегу в глаза, но тот прячет их, закрываясь капюшоном. — Так можно и всю жизнь прождать. Олеж... — она наконец ловит его взгляд и смотрит в упор. — ты нужен ему. Но не в роли обманщика, понимаешь? Он любит тебя. — снова повторяет она. — Я его тоже. — еле слышно отвечает Шепс, и слышит свой голос словно со стороны. — Тогда ты должен рассказать ему правду. И тогда уже он сам решит, как поступить с тобой. Не будь эгоистом, пожалуйста. С ним не будь. Олег не знает, что ответить Не хочется терять тех, кто настроен к тебе не так враждебно. Шепс не хочет портить с Линой отношения, не хочет ссориться и вступать в конфликты, но сейчас ему на самом деле страшно. Олег перестаёт контролировать ситуацию, перестаёт осознавать, что Джебисашвили представляет для них с Димой такую опасность, думает, что, наверное, сойдёт с ума когда-нибудь. А ещё он сильно боится, что их тайна раскроется так глупо. Хотя, для Димы это давно уже не тайна. Лина уходит, оставляя Шепса одного. Сейчас она снова найдёт Диму, они снова будут вместе, и Олег банально не впишется в красивую историю. Он виноват, так виноват, больше Влада и всех остальных. Из-за него Матвеев вечно попадает в передряги, а теперь он ещё и привязан к интернет-другу. Шепс думает, что когда-нибудь это вязкое и противное чувство вины поглотит его полностью. Лина оборачивается через плечо. Теперь смотрит не так строго. Как будто бы одним взглядом можно все слова исправить. — Так ты по парням у нас, выходит, да? Олегу даже смешно об этом слышать. По парням он, как же. — Не по всем сразу. — честно отвечает Шепс. — Мне нравится Дима, а остальные просто, ну... не интересуют. Буквально никто в последнее время не интересует так, как Дмитрий Матвеев. — Хорошо, если так. — напоследок просто отвечает Джебисашвили. Через секунду она скрывается за углом, и Шепсу остаётся лишь надеяться, что она сохранит эту тайну. Неправильно, нечестно. Но такая правда сейчас — дорогая роскошь, которую Олег не может себе позволить.

***

С химии звенит звонок. Олег видит, как Матвеев начинает собираться, но Лина тормозит его за плечо. Она быстро копается в рюкзаке и выуживает оттуда большой лист с нотами. — Дим, у меня через полчаса зачёт по фортепиано, мне надо готовиться. Я сегодня не смогу с тобой пойти, извини пожалуйста. — Джебисашвили виновато вздохнула, не заметив, как на слове «фортепиано» вздрогнул Матвеев. Зато это заметил Шепс. Чуть подождав, Дима вдруг серьёзно ответил: — Я с тобой останусь. Посмотрю, что ты умеешь. Можно? Лина кивнула и подхватила рюкзак, быстро проталкиваясь к выходу. Матвеев тут же понёсся за ней. Недолго думая, Олег подхватил свои вещи и, расталкивая одноклассников и неискренне извиняясь, быстро нагнал их. Нагнал и спрятался за открытой настежь дверью, когда Лина с Матвеевым уже зашли в кабинет для занятий музыкой. Это место целиком и полностью принадлежало искусству. Тут и там были разные костюмы и шляпки для сценок, маленькие бумажные сундучки, по углам были развешаны гирлянды и паутинки. Небольшой стол, стоящий посреди зала, сейчас был завален самыми разными вещицами, от подгнивших пластиковых фруктов до побитых жизнью томов классики. С первого взгляда можно было разглядеть здесь лишь старый и ненужный хлам, однако во всём этом наблюдалась своя лёгкая гармония, ярко отличающая этот кабинет от остальных, серых и скучных. Ведь только здесь стояло фортепиано. Шепс чувствовал эту гармонию. И Дима, наверное, тоже. Лина разместилась на небольшой деревянной лавочке: скинула пальто и рюкзак, достала ещё два листа с нотами и пробежалась по ним глазами. Дима тем временем нерешительно стал подходить к инструменту. Как будто к дикому зверю — медленными аккуратными шагами, чуть протягивая руку вперёд. Олег из-за двери ловит каждое его движение. Джебисашвили смотрит на него с улыбкой. — Оно расстроено, не старайся. — Да, я знаю. — Матвеев тяжело вздыхает, наконец опуская руки на инструмент. — Давно уже пора новое в школу привезти. Как праздник какой-то, даже сыграть не на чем, — Дима как-то даже слишком нежно провёл кончиками пальцев по лакированной крышке. Ненароком коснулся клавиш, сдул пыль. А затем вдруг быстро пробежался по ним, наиграв какой-то короткий отрывок. — Да ладно! Ты на пианино играть умеешь?! — восторженно взвизгнула Лина. Матвеев замер, отнял руки от инструмента и натянул на пальцы рукава. — В музыкальную школу ходил? — Да я так-то много куда ходил... Даже на бокс. А вообще я давно не играл. — быстро оправдался Дима, захлопывая крышку. На самом деле сыграть хотелось неимоверно, аж кончики пальцев кололо. Ощутить холод клавиш, вспомнить, какого это — создавать музыку. Какого это, когда звук, мягкий, но уверенный, тяжёлым медовым соком льётся из-под пальцев, кружит и достаёт до потолка. Матвеев восторженно улыбается, совсем как ребёнок, уже несколько минут тыкая на одну и ту же клавишу. Даже не заметил, как снова крышку открыл. Лина умиляется с этой картины. Шепс за дверью вслушивается. — Вообще я смутно помню, что мы там такое учили. — вдруг сказал Матвеев. — какие-то там понятия помню. Крещендо, это увеличение звука, играем громче. Дименуэндо, — он задумчиво начал наигрывать что-то. — уменьшение звука. Стакатто — играть отрывисто... Мелодию ещё одну помню. Неожиданно Дима ударил по клавишам. Лина вздрогнула, а Олег за дверью замер, почти не дыша. Матвеев остановился, закрыл глаза, медленно-медленно перебирая новые клавиши, вдруг неожиданно начинающие складываться в композицию. Через минуту Дима начал играть резко, отрывисто, с профессиональной быстротой и точностью чередуя игру и совершенно не боясь, что его услышат. В голове Шепса набатом отдавались все до единого звука, строчки песни сами собой возникали перед глазами. Матвеев напевал, не разжимая губ что-то тихое, что-то искреннее, до безумия родное. Олег узнал свою песню. Ту самую, самую первую, с которой можно было начинать отсчёт удивительных событий по дням, по часам, по суткам. А лучше по перепискам. Ту самую, которую играл Шепс в их самый первый вечер вместе. Тёплый ветер разгоняет все плохие мысли. От нас пахнет алкоголем, ведь мы уже выросли. Сегодня снова потеряемся в ночи где-то. И будем думать, каким сюда нас занесло ветром. Дима до сих пор помнит её, так точно воспроизводит мотив на фортепиано, играет, играет, играет, так восхитительно, так пленяще. Олег медленно сползает по стене, беззвучно и практически не дыша. Лишь бы слышать каждую ноту, не потерять ничего. Шепс заворожён, околдован волшебной игрой, а в голове мысль — Матвееву чертовски идёт музыка. Несколько минут показались Олегу вечностью. Дима перестаёт играть, отходит в дальний угол, смотрит ноты на листе Лины, кажется, абсолютно игнорируя весь её восторг. Этого Шепс уже не видит. Он медленно поднимается на ноги, тихо пересекает коридор и бесшумно сматывается на улицу. Его до сих пор немного трясёт, совсем чуть-чуть темнеет в глазах, а по телу бегут мурашки. Олег думает, что когда-нибудь обязательно сыграет с Матвеевым вместе. Должен сыграть.

***

В скором времени в кабинет залетает старый преподаватель, притаскивая с собой ещё несколько учеников. Тоже зачётники, видимо, но ни один даже рядом с Джебисашвили не стоит. Дима без слов понимает, что сейчас лишний среди них и, после короткого кивка от учителя, выходит, напоследок как-то слишком холодно пожелав Лине удачи. На улице вечереет, ледяной мрак окутывает тёмные закоулки. Матвееву неуютно, он кутается в куртку и ускоряет шаг — скорее бы домой. Написать Безликому, поговорить с ним, рассказать обо всём, быть может, поведать и о своём таланте, давным-давно зарытым в землю. Разговорятся, сойдутся на почве музыки, Дима снова зависнет у экрана и будет чувствовать себя самым нужным и самым живым. Ничего не меняется, каждодневная рутина всё сильнее вгоняет в какую-то адскую апатию, но на её сером фоне по-прежнему стоит Каонаси — и только он там живой. В квартире чересчур тихо. Настолько, что открывая дверь и прошагивая внутрь, Матвеев слышит лёгкий скрип половиц и своё дыхание. Диме не по себе от этой тишины. Главное — не скатиться в новый страх, чтобы мысли тяжёлые не достали. Пусто. Абсолютно пусто. Тишина ещё страшнее криков. Она давит, давит и уничтожает, вынуждает сознание говорить, заставляет заполнять беззвучное пространство голосами из головы. Их нет. Они только кажутся, кажутся, и вообще Матвеев не слабый, он справится с галлюцинациями, даже в такой тишине, даже один. Дима хватается за виски и с болезненным стоном сползает на пол. Не справится. Снова голос, один, второй, третий. Матвеев старается напрячься, выловить его из реальности, понять наконец — кажется ли? Не кажется. Рядом кто-то говорит, очень громко, явно старается быть услышанным. Дима приподнимается с колен и медленно-медленно, одной рукой придерживаясь за стену, подошёл к открытой двери. — Она в больнице. В больнице, в больнице, в больнице... — Что-то с сердцем. Сердце, сердце — билось, остановилось..? — Где парень? Он с ней жил. Высокий такой, темненький — где парень..? — Почему он здесь? Где его родители..? Матвеев смутно понимает, о чём речь. Ему даже сложно отдельные слова различать, не то что уж понимать, о чём именно говорят голоса в подъезде. Интересно, они по-прежнему реальны, это реальные люди, это они, или... Диме снова кажется.

Dima_Mat 16:38 каонаси, ты здесь?

***

Мать приходит только вечером — шумно скидывает на пол шубу и тащит кого-то за собой. Олег выходит к порогу и банально не верит своим глазам. Час назад им была исследована вся улица, а ещё соседняя, соседняя соседней и вся территория вокруг железной дороги. Шепс надеется, что не настолько слеп, чтобы не разглядеть большую собаку, но сейчас радость от встречи затмевает собой всё беспокойство. — У двери сидела, представляешь? — Булку держит поводок, но она упорно старается допрыгнуть до Олега. Мать всё равно упрямо тащит её в ванную. — Ну-ка, ну-ка сидеть! Силу не растеряла, умница моя! — Шепс радостно улыбается, треплет собаку по ушам и перенимает поводок, помогая. Теперь Булка идёт почти сама, не скалится дико, не смотрит как на врагов. Олег снова улыбается, лишь несколько секунд, до тех пор, пока громкий звук уведомления не раздаётся из комнаты. Шепсу ничего не остаётся, как отправить счастливую мать на кухню, а промокшую и грязную собаку в ванну. Сам Олег хватает телефон, заходит в ванну следом и плотно закрывает дверь. Ничего не остаётся, как быть рядом. Откладывать все свои необходимые дела и мысли на попозже, ставить события на «стоп» и вновь идти к Матвееву. Говорить, помогать как-то, ведь его Дима такой таинственный, домашний. Спокойный, тихий, практически незаметный, как тень, меланхолично закрытый, почти органичный, даже с яркими заметными синяками под глазами. Явно тяжело больной чем-то непонятным, чем, Шепс пока не знал. Ему нужно было многое обсудить с Сашей, узнать его мнение, выяснить, как же помочь. Впервые Олегу так страшно за кого-то, так страшно и хочется быть рядом. Впервые он помогает не ради своих целей, а просто потому что теперь не может его оставить. Впервые он готов быть настолько рядом. Kaonashi 16:40 Я здесь, с тобой, Дим. Что случилось? Что-то у Олега стало слишком много «впервые».