Украденная жизнь

Вспоминая те дни и ночи, когда мы уже долгое время двигались в этом поезде. В вагоне нас было около полутора тысяч человек — мужчины и женщины, лежащие или сидящие на узлах, на остатках своих вещей. Рюкзаки, сумки, свёртки загородили половину окна, и бледный свет раннего утра проникал только сверху. "Куда мы едем?" Все думали, что на какое-то военное предприятие, где нас заставят работать. Поезд остановился на путях — еще не ясно где: то ли в Силезе, то ли ещё в Польше. Свисток паровоза пронзительно звучал для нас словно крик о помощи. Казалось, сама машина почувствовала, что везет людей туда, где их ждет великое несчастье. Поезд будто бы подходил к большой станции, и вдруг раздался чей-то крик: «Смотрите, Аушвиц!» В этот момент у каждого словно сердце останавливалось. Аушвиц — это слово было связано с неясными и страшными образами газовых камер, крематориев и массовых убийств. Давиль прикрыл глаза, вспоминая, как поезд медленно катил дальше — словно в нерешительности, будто давая людям возможность привыкнуть к мысли о месте назначения. Постепенно из утреннего тумана слева и справа от железнодорожного полотна проступали очертания лагеря — бесконечные проволочные заграждения, стражевые вышки-прожекторы и длинные колонны человеческих фигур в полосатой одежде. Эти люди шли медленно и устало по прямым дорогам — все они были закутаны в лохмотья серых одеяний. Из обеих сторон слышались свистки — кто знает, что они означали. Многим стали мерещиться ужасные картины:изнеможденному мужчине показалось даже, что он две виселицы с повешенными на них людьми. В сердце охватывал страх. Он прижал крепче свою жену, кторая сейчас казалась ещё более маленькой и хрупкой. Она казалось уже не могда прибывать в сознании:долгая дорога, постоянная тряска и шум,детский плач, крики, невыносимая вонь и духота, а что самое главное-страх за своих сыновей, всё это добивало её с каждым часом всё больше. Вдруг двери вагона резко открылись — и внутрь ворвалась толпа. Это были заключённые в полосатой лагерной одежде — нагло остриженные, но удивительно сытые. Они заговаривали на всех европейских языках — говорили с той жизнерадостностью, которая казалась здесь гротескной. Я цеплялся за эту жизнерадостность как за спасательный круг — за тот неистребимый оптимизм, который всегда поддерживал меня даже в самые тяжелые минуты. Эти люди выглядели хорошо; казалось, с ними обращаются лучше. Они даже смеялись. И я понимал: несмотря ни на что, надежда еще жива. Психиатрам известно о так называемом «бред о помиловании» — когда приговорённый к смерти буквально перед казнью начинает в полном безумии верить, что его помилуют в самый последний момент. Мы тогда еще не понимали всей глубины происходящего. Не знали, что эти заключённые — это была лагерная элита. Люди, специально отобранные для того, чтобы встречать составы, которые годами ежедневно пребывали в Аушвице. Они ободряли новоприбывших своим видом, забирать их багаж со всеми ценностями — возможно, там было что-то редкое: ювелирное изделие или какая-то ценная вещь. В той ситуации все мы — и я в том числе — находились под властью этого бреда помилования. Вера в то, что всё еще может закончиться благополучно. Мы пока не могли понять смысл всего происходящего. Этот смысл стал ясен только к вечеру. Нас приказали выйти из вагонов, оставить там весь свой багаж и построиться в отдельные колонны мужчин и женщин. Так мы должны были пройти вереницей перед старшим офицером СС. Я собрался с духом и всё-таки решил взять с собой свой мешок с хлебом — кое-как спрятав его под пальто. Когда наша колонна приближалась к офицеру, я понимал: если он заметит мой мешок и ту небольшую тяжесть, которая тянула меня чуть-чуть на бок, то я получу такую оплеуху, что она бросит меня в грязь. Такое со мной уже случалось раньше. Чем ближе я подходил к офицеру, тем больше старался выпрямиться и маскировать свой груз. И вот он передо мной: высокий, стройный мужчина — молодцеватый и безукоризненно одетый. Его форма была ослепительной, он выглядел элегантно и ухоженно — такой человек был далек от тех жалких существ, которыми мы сейчас казались сами себе. В этот момент я ясно почувствовал разницу между ним и нами — между теми, кто держался в этой системе власти и теми, кто был ее жертвами.