Будь р/ядом

      Телефон в очередной раз вибрирует от звонка, но Юнги не торопится отвечать. Рука настолько тяжёлая, что он не может даже дотянуться до прикроватной тумбочки, где он лежит, чтобы проверить имя звонившего контакта. Он провёл бессонную ночь в слезах и раздумьях, и его ждёт не менее сложный вечер. Если, конечно, у него получится заставить себя встать с мягкой постели, отгораживающей защитным щитом от плохих людей и событий.       Вчерашний вечер мутными флешбэками мучил его всю ночь. То, как они с Чимином приехали обратно в компанию; как Юнги оставил технического директора на обочине перед лобби, не вымолвив ни слова; как затем заехал на парковку, чтобы передать коробки сотруднику логистического отдела; как кинул Хосоку короткую смску о том, что дело сделано; как вернулся к себе домой.       Воспоминания всех этих событий сильно блекли на фоне одного, самого яркого. Казалось, что след от пухлых губ надолго припечатался на его коже. Оставил своё шрамирующее душу клеймо. Ни долгие часы под душем, ни то, как Юнги искусал в переживаниях губы, не избавляли его от той грязи, которая, по его мнению, теперь стала частью его тела.       Чимин сделал это специально. Он знал, что этот поцелуй заставит Юнги упасть. Что Юнги его просто не осилит. Не выдержит физического контакта с человеком, которому не смог показать всей огненной палитры своей ненависти. Будто краски его ненавистных чувств давно иссохли, и Чимин нагло воспользовался этим. Заставил Юнги довериться себе и ударил без того израненного.       Именно таковым сейчас ощущает себя Юнги, лёжа в два часа дня в своей кровати и игнорируя звонки коллег, а может и начальства. Избитым так сильно, что сложно было понять, какую именно кость ему сломали, какой орган пробили, каким неизлечимым вирусом заразили. Юнги честно надеялся на то, что ему станет хорошо, однако Чимин вернулся в его жизнь и наглядно показал — он никогда не позволит ему выздороветь.       Перед Юнги встаёт сложный выбор. Забить на работу, притвориться больным, ведь таковым он сейчас себя ощущает, а то и мёртвым, чтобы быть ближе к своему реальному состоянию, попросить Чонгука и Хосока заняться благотворительным вечером и акционерами. Пустить всё на самотёк и погубить то, что он строил пять лет, скрупулёзно собирая детали и собираясь самому. Впервые в жизни сделать то, чего так истошно требует сердце.       Или же пойти по привычному сценарию и притвориться, что всё хорошо. Что не было никакого Чимина с поцелуем, что не было удара в челюсть внука президента, что Юнги никоим образом не тронуло ни одно из этих событий. Что Юнги не проплакал всю ночь в мокрую подушку из-за вины перед самим собой за то, что не смог возненавидеть Чимина достаточно глубоко, чтобы твёрдо признаться в том, что ему не понравился поцелуй.       За него выбор делает стук в дверь. И может, оно и к лучшему. Юнги никогда не умел ровно держать руль своей жизни. Он, лениво шаркая домашними тапочками по полу, плетётся к двери и устало моргает в лицо стоявшему на пороге лучшему другу. В этот раз он не позволит Хосоку увидеть его слёзы слабости, но понимает, что тот лицезрит достаточно: бледное опухшее лицо, пижама вместо рабочего костюма, красные глаза из-под всё ещё влажных ресниц. Не таким должен выглядеть корпоративный секретарь крупного предприятия, который через два часа будет присутствовать на важном мероприятии, что с таким трудом и потерей нервных клеток пытался организовать.       — Что с тобой стало, Юнги? — с неприкрытым ужасом в голосе бормочет Хосок и, не дожидаясь приглашения, заходит в квартиру.       Он редко бывает у Юнги в гостях, прекрасно зная, как он ценит своё уединение. Однако обстоятельства вынуждают идти на крайние меры. Хосок просто не ожидал, что обстоятельства намного хуже, чем он себе представлял.       — Ты никогда не пропадал из сети надолго. Ты же… Блять, я думал, ты… — Вместо слов протяжный выдох. Хосок никогда не сможет озвучить свой главный страх, который преследует его с тех пор, как он крепко привязался к этому парню, заведомо зная о его депрессивных порывах.       — Я проспал. — Юнги врёт так уродливо, что самому хочется дать себе пощёчину за подобное нестарание. Он может лучше, он знает.       — Так. У тебя несколько минут на то, чтобы объясниться мне, пока я делаю тебе кофе, — произносит Хосок приказным тоном и неаккуратно снимает идеально отполированные классические туфли.       Юнги не сразу замечает того, что Хосок одет немного по-праздничному. Друг определённо готовился к мероприятию. Из-за этого становится вдвойне стыдно уже перед ним за то, что заставил волноваться настолько, что тому пришлось ехать к двери. Юнги надоело быть обузой, как бы он ни старался прекратить ею быть.       Казалось, каждая его попытка выплыть из этого болота лишь сильнее его топит, и в конце концов нужно будет просто смириться. Расслабиться и дать дну принять его уже безжизненное тело.       — Мне… мне нечего объяснять, Хосок, — произносит Юнги, когда осознаёт то, что у него не получится выпроводить назойливого друга.       Он легко улыбается спине Хосока, повернувшегося к навесным полкам в поисках капсул кофе, и понимает, что присутствие этого парня облегчает. Юнги ощущает себя готовым продолжить работать и притворяться. Наверное, это всё временно и, наверное, седативные наконец-то подействовали, а то Юнги начинал бояться, что его любимые пищевые добавки больше не помогают.       Однако желания выговариваться Хосоку совсем нет. То, что творится внутри Юнги, должно остаться там. Его переживания должны быть заперты на многочисленные ключи, их надо лишить солнечного света и навсегда забыть.       Никто не сможет облегчить боль Юнги. Он может просто сделать вид, что ему не больно.       — Я жду, Юнги, — требует Хосок, не поворачиваясь к нему, и включает кофемашину. — Я отмажу тебя перед председателем, не волнуйся. Скажу, что у тебя какой-то вирус, выбью тебе больничный на неделю, а может и премию за то, что смог выжить после такой болезни. Но прошу тебя, можешь хотя бы раз сказать мне, что с тобой?       Юнги отчётливо слышит отчаяние в голосе друга и мысленно умоляет небеса о том, чтобы он не посмотрел на него. Юнги не вынесет горестного взгляда и раздирающую внутренности жалость в чужих глазах. Разревётся, как малолетний ребёнок, и расклеится, выдав все свои так старательно скрываемые пластырями шрамы.       Но Юнги тяжело не когда он оголяет перед кем-то душу. Ему невыносимо, когда тот, кому её показали, отворачивается от неё. Неискренне улыбается, якобы выражая заботу, и давит в себе раздражение. Юнги такое видит насквозь. Он не выдержит, если увидит в единственном на данный момент друге такую же реакцию.       — Не нужно больничного. Я… я сейчас выпью кофе, приму душ и приду в себя, — кивает он и рассматривает красноватые костяшки своих пальцев. Одно из доказательств того, что вчерашний вечер не приснился ему в сладком кошмаре. — Наверно, приболел немного, попав под дож…       — Дело в Чимине? — резко спрашивает Хосок и поворачивается с кружкой кофе. Он окидывает друга нечитаемым взглядом, от которого спина Юнги покрывается холодным потом.       Юнги же не виноват в том, что Чимин его поцеловал, почему он ощущает себя провинившимся? Потому что ударил человека, уже давно заслужившего этого? Навряд ли Хосок сможет понять его. Юнги для начала понять бы самого себя.       — Он последний, кто тебя вчера видел, — дополняет друг, чуть смягчаясь в лице, и садится напротив, следя за тем, как Юнги берётся за тёплую кружку, приятно согревающую оледеневшие пальцы.       — Неправда. Последним меня видел менеджер Квон из отдела логистики, — отвечает Юнги, заставляя Хосока коротко усмехнуться. Только этот парень может быть настолько занудным. Попытка отвести внимание засчитана, но Хосок не смог бы подружиться с Юнги, если бы эти попытки на него действовали.       — Когда я попросил его поехать с тобой, я думал, что вы сможете стать ближе, — продолжает он и опускает виноватый взгляд на стол.       Юнги знает, что Хосок навряд ли заметил его кулак, однако всё равно прячет его, засовывая в карман пижамных штанов.       — Зачем нам сближаться? — с пассивной раздражённостью спрашивает Юнги, пряча глаза в тёмно-коричневую жидкость, обжигающую горло. Интересно, хотел бы Хосок его дружбы с Чимином, узнав о том, как сам парень десять лет назад сделал всё, чтобы её между ними никогда не было. — Зачем мне сближаться с членом совета директоров, который ещё является севшим мне на голову нахальным внуком президента? — добавляет он в более громком тоне голоса, мысленно умоляя самого себя не срываться на единственном человеке, который хоть более или менее делает вид, что заботится о Юнги. Пусть и у Хосока пока плохо получается.       — Не знаю, Юнги, — качает тот головой, всё не поднимая глаза. — Мне казалось, что он заинтересован в тебе, как в…       — Это не так! — прикрикивает Юнги, неосознанно ударяя ладонью по столу, что Хосок с сильным удивлением широко раскрывает на него глаза. — Прошу тебя. Прекрати эти попытки якобы наладить мне личную жизнь. Я не хочу её, — тихо с мольбой в голосе произносит он перед тем, как встать из-за стола, оставив кофе недопитым даже до половины, и запирается в ванной. Юнги срочно нужно на работу.

*

      Юнги стоит похвалить Тэхёна. Он, хоть и не без чужой помощи, которая самому Юнги травмирующе окупилась вчерашним вечером, смог организовать великолепный вечер. К счастью корпоративного секретаря, не маскарадный бал, но с вполне нескромным оформлением. Банкетный зал на первом этаже был украшен невычурным дизайном в скромных серебристых тонах, а на сцене у дальней стены стояла диджейская стойка приглашённого специально для этого дня знаменитого парижского музыканта.       Юнги был приятно удивлён, ведь ожидал что-то пошлое и безвкусное, отчего стыдливо улыбается младшему внуку президента. Тэхён стоит у фуршетного стола, красиво украшенного лёгкими закусками, и машет ему ладонью, подзывая к себе. Рядом с ним Хосок, что-то активно обсуждающий, на что Юнги прячет взгляд и не сразу решается подойти ближе.       Когда Юнги вышел из душа, Хосока уже не было в его квартире. Он так и не понял, обиделся ли друг на его раздражение или просто позволил Юнги остаться наедине со своими непонятными никому тараканами. Юнги не хотел бы, чтобы Хосок бросал его на растерзание им, поэтому ощущал себя не менее обиженным на лучшего друга. Сильнее, чем за то, что тот специально подтолкнул его в когтистые лапы старого обидчика. Однако Хосок не мог знать о давней ненависти Юнги, не нужно было на него кричать.       Противоречивые чувства не разрешают ему сделать и шага в сторону стола, заставляя его ощущать сильный голод от одного вида еды. Юнги ничего не ел со вчерашнего обеда. Он легко отвлекается от заметившего его друга и надоедливых мыслей беседой с одним из акционеров, который рассказывает о том, что хотел бы инвестировать в проекты, представленные на лендинге мероприятия. И всё было бы неплохо, если бы мужчина не упомянул о том, какой удобной и интересной была создана эта интернет-страничка лишь ради одного вечера. Эта похвала так и пронеслась бы мимо, если бы Юнги не был в курсе того, кто именно постарался ради этого. Чимин и вправду проделал отличную работу.       Юнги знает, что обязательно встретит технического директора, если тот всё-таки придёт на благотворительный вечер, организованный его кузеном. Он был готов к этому. Ему казалось, что готов. Однако сердце всё равно волнительно отстукивает громкие биты, пока глаза начинают гулять по сторонам, надеясь поймать парня взглядом, который он быстро же спрячет, чтобы уйти в противоположную сторону.       Он берётся за один из бокалов с шампанским, которое раздаёт проходивший мимо официант с подносом. Юнги никогда в жизни не выпил бы алкоголя, так как для него этот вечер — работа. Под стать той, что в офисе. Не развлечение, как например, для Тэхёна, который чуть двигает плечами в такт играющей в зале музыке, жуя при этом канапе. Не способ показать своё превосходство, как для Сокджина, что не оставляет попыток поговорить с каждым авторитетным акционером, которых, кстати, смогли привлечь Юнги и Чонгук.       Сам ассистент Чон не отходит от председателя Кан и прячет улыбку в кулак. Юнги слишком сильно зацикливается на деталях. Ему физически сложно не заметить того, что коллега улыбается на то, как Тэхён пытается еле заметно танцевать на месте.       Со всей своей драмой Юнги и подзабыл о том, что этих двоих нужно держать подальше друг от друга. Однако он даст себе один вечер на отдых и закроет на это глаза. Мир не хлопнется перед глазами, если он разрешит себе несколько часов свободы от навязчивых мыслей и неуместных переживаний о чужой личной жизни.       — Придумываешь очередной план по разъединению наших Ромео и Джульетты?       Юнги не знает, что его выводит из себя сильнее. Сравнение Чонгука и Тэхёна с трагическим шаблоном итальянской парочки или обвинение в коварности. В том, что его выводит из себя расслабленный вкрадчивый голос Чимина, Юнги не сомневается.       Он резко поворачивается к нему всем телом и не может скрыть своего тихого вздоха от того, в каком состоянии предстаёт перед ним лицо, которое когда-то до одурения хотелось расшибить в мясо. Юнги удивляется не тому, что он смог всё-таки оставить след на нежном всё ещё почему-то ласково улыбающемся ему лице.       Плохо скрытый косметикой синяк на нижней части щеки слишком заметно врезается в глаза Юнги тем, что он знает, кем именно он был оставлен. Чимин как никогда бледен, из-за чего красный влажный нос успешно отвлекает всё внимание от небольшой красновато-фиолетовой гематомы и опухшей нижней губы.       — Что с вами? — с нескрываемым удивлением вырывается из дрожавших губ Юнги, когда он всматривается в слезящиеся глаза.       Ответом на его еле слышный вопрос выступает громкое чиханье Чимина в бумажную салфетку, которую тот всё это время сжимал в ладони.       — Попал под дождь, — беззаботно пожимает он плечами, шмыгая носом, и внимательно следит за тем, как Юнги осушает второй бокал шампанского.       Всё волнение корпоративного секретаря перед большим количеством людей, запертых в одном зале, сходит на нет, как только он видит Пак Чимина. Потому что это волнение заменяется участившимся сердцебиением, заставляющим пальцы, еле державшие бокал, трястись, а глаза обжигать от очередного потока сдерживаемых слёз.       Чимин выглядит так, словно вчера сломали его, а не Юнги.       Юнги жалеет о том, что вообще поинтересовался у этого парня о том, что с ним, и не знает, как показать ему то, что задавал он этот вопрос, не потому что заволновался. Это совсем не так. Юнги не должно волновать то, что Чимин умудрился заболеть, когда целовал его под дождём.       Воспоминание о его мягких губах, от сухости которых Чимин сейчас пытается избавиться, поочередно смачивая их кончиком языка, заставляет Юнги взяться уже за третий бокал, содержимое которого болезненно жжёт его пустой требующий еды желудок.       — Я бы не советовал, — слышит он тихий голос лучшего друга, который, подойдя, кладёт свою ладонь ему на плечо.       Юнги незаметно выдыхает, делая короткий глоток. Он понимает, что Хосок просит его не налегать на алкоголь, который навряд ли решит его проблемы. Только создаст новые. Однако ему приятно, что друг, даже держа обиду, всё равно спасает его своим присутствием. Юнги нуждается в энергии Хосока, потому что невыносимо тяжело смотреть на Чимина и больше не видеть в нём врага. Лишь уставшего, такого же израненного и нуждающегося в тепле парня.       — Директор Пак, не сочтите за грубость, но паршиво выглядите, — произносит Хосок, легко ухмыляясь, и получает положительный кивок от Чимина, вытирающего салфеткой нос.       — Спасибо. Ты как всегда щедр на комплименты, — отвечает тот и вновь смотрит на Юнги, готового провалиться сквозь ковролин, чтобы исчезнуть под давлением чужих покрасневших глаз.       Юнги не должен позволять Чимину вызывать в нём вину, однако она никогда не разбирается в том, заслуживает ли человек, в котором она хочет поселиться, её общества. Юнги стыдно перед Чимином. За то, что ударил; за то, что позволил себя поцеловать; за то, что так же трусливо, как это любит делать сам Чимин, притворяется сейчас, что вчерашнего вечера не было.       Хосок отвлекает внимание Чимина разговором о том, сколько к ним уже обратилось потенциальных инвесторов, и они в шутливо-дружеской манере обсуждают то, что Сокджин после этого вечера будет говорить своему деду, что никогда не сомневался в своём новом кузене.       За это время Юнги успевает всё-таки допить своё шампанское, приятно кружившее голову и рассеивающее тревожность. Он убирает ладонь Хосока со своего плеча и собирается всё-таки положить в рот хоть что-то нежидкое, а заодно и встать между Тэхёном и Чонгуком, которые сейчас о чём-то оживлённо разговаривают. Рядом с ними, конечно, стоит Суён и другие работники из отдела маркетинга, участвующие в беседе, однако на хмельную голову Юнги паникует сильнее.       Он не успевает дойти до стола, так как его на полдороге перехватывает Намджун, ярко улыбаясь во все зубы, когда видит корпоративного секретаря.       — Секретарь Мин, я целый день вас жду, — с подозрительной радостью говорит ему средний внук президента, и у Юнги кое-как получается вместо скептичного прищура терпеливо улыбнуться парню. — Вас не было у себя в кабинете.       Всегда приятно, когда тебя кто-то ждёт. Но не в случае с Юнги. Он застывает на месте, крепко сжимая бокал в надежде всё-таки не сломать хрупкий хрусталь, но это лучше, чем собирать пальцы в кулак, непозволительный для его должности. Как и тот факт, что он заставил члена совета директоров ждать его. На чисто трезвую голову Юнги было бы сложнее свыкнуться с очередным своим промахом, однако навалившееся на него разом внимание всё ещё стоит тяжелоподъёмным грузом на плечах. Юнги как никогда хочется щёлкнуть пальцами и взорваться как мыльный пузырь.       — Но я рад тому, что не застал вас, — добавляет Намджун, удивляя Юнги своими словами. — Работать в субботу вредно. — Добрая усмешка заставляет смущённо улыбнуться.       Знал бы Намджун, что для Юнги не работать — вредно. Что любая минута, проведённая не в своём одиноком кабинете вдали от людского веселья, приносит ему страдания и вынуждает отдаваться желанию вернуть время вспять.       Если бы только он не согласился помочь Хосоку и продолжил бы работать над своими обязательствами. Ещё одно «если бы…».       — Да, я сегодня не смог присутствовать в офисе. У вас что-то срочное? Мы можем сейчас подняться в мой кабинет и обсудить дела, — произносит Юнги, кашлем очистив горло от хрипотцы сдерживаемого смеха. Он ещё не работал на полупьяную голову, это будет чем-то новым и само собой провальным.       — Несрочное, но очень важное, — кивает Намджун, загадочно подмигивая ему. У него определённо хорошее настроение, но оно совсем не заражает Юнги. Ему мерещится подвох, хоть и среди президентских внуков Намджуну он доверяет больше всех. — Это касается дела всей моей жизни. И я хочу, чтобы ты взял над ним контроль.       Двусмысленные слова директора Ким настораживают Юнги сильнее, что от внезапного волнения он чувствует лёгкую тошноту. Что значит, Юнги должен взять над чем-то контроль? Намджун вообще в курсе, кому и что он предлагает? Разве всем в этой корпорации не видно, что Юнги и есть тот, кто легко подвергается контролю, так как не может самостоятельно совладать с управлением?       Саркастическая усмешка вырывается из него быстрее, чем Юнги осознаёт то, что стоит он всё ещё перед внуком президента. Если одного из них он смог ударить по лицу, второму искусно врать в угоду своих моралей, то третьему сейчас он дарит надменную улыбку и язвительный взгляд. Больше от собственных мыслей, чем от самих слов Намджуна, но того это, конечно же, озадачивает. Навряд ли он ожидал подобной реакции от вечно скромного и покорного корпоративного секретаря, который всегда хладнокровно держится, выявляя лишь самые вежливые проявления своего характера.       Юнги же всё равно смешно. По иронии судьбы, к нему сейчас должен подойти Сокджин и выразить своё очередное недовольство. И Юнги уже не удивится, если огрызнётся на старшего внука президента, который не будет таким снисходительным, как Намджун, или наивным, как Тэхён. Юнги надеется, что Сокджин не захочет его целовать, посчитав, что его чувствами можно поиграться так, чтобы от них вообще не осталось ничего человеческого.       — Обсудим это дело в более деловой обстановке, — произносит Намджун и терпеливо сжимает губы, по-доброму кивая тянувшемуся к очередному бокалу с шампанским Юнги. То, что его что-то терзает, видно невооружённым глазом. Настолько, что Юнги даже не пытается это как обычно скрыть.       — Да, — согласно кивает он, не торопясь пригубливать очередной бокал. Каким бы пьяным он сейчас не был, Юнги никогда не забудет, кем является и перед кем стоит. Эти люди не смогут стать ему друзьями. Ни один из внуков президента. — Мы можем встретиться завтра в моём кабинете и обсудить…       — Завтра воскресенье. — Озвучивание незабытого Юнги факта этим голосом не выводит его из себя, однако тело всё равно покрывается будоражащими сознание мурашками, словно его только что бросили в холодную прорубь.       Хочется повернуть голову к вставшему рядом Чимину и накричать на него. Пожаловаться на то, чтобы перестал его преследовать. Просто перестал быть в его жизни и исчез из его мыслей. Юнги так надоело думать о нём, да и вообще думать в целом. Переживать, перебирать в черепной коробке события, проигрывать сказанные и услышанные слова. Хочется найти уже этот выключатель, нажатие на который потушит яркий, вызывающий боль в глазах и голове свет, и отдаться сну с надеждой на то, что ему ничего не приснится. Юнги не хочется на утро вспоминать своё сновидение и думать о том, что же оно могло означать.       — Встретимся на следующей неделе. Мой ассистент скажет Суён приблизительное время, — произносит Намджун, приветливо улыбаясь кузену. — В воскресенье нужно отдыхать. Всем, без исключения, — добавляет он, на что Чимин укоризненно косится на Юнги.       Наверное, догадался, что для Юнги отдых от работы — это пытка. Ну и пусть. Пусть Чимин видит то, как ему плохо в реальной жизни. Может, в нём проснётся хоть какая-то человечность, и он перестанет мучить его так, словно поставил на кон всё ради того, чтобы довести Юнги до прыжка в реку.       — Намджун, как тебе вечер? — спрашивает Чимин, ловко переводя тему, и хватается своими раздражающими своей цепкостью пальцами за бокал Юнги, который тот успел уже осушить до половины.       Лицо Намджуна на самом деле сильно плывёт перед глазами, и для корпоративного секретаря это должно стать ярким знаком того, что нужно срочно перестать пить, что-то съесть, а в идеале просто выбежать из банкетного зала ещё до того, как Ким Тэхён выступит с благодарственной речью и объявлением о собранной на краудфандинг сумме. В конце мероприятия ещё запланировано общее фото, и Юнги уже ненавидит его за то, что на нём он сохранится в таком отвратительном состоянии. Как в моральном, так и внешнем.       — Прекрасен. Вы ребята отлично справились. Это… — Намджун на секунду запинается, пытаясь найти подходящее слово, — меня сильно вдохновило. И придало мужества.       Снова какие-то неясные предложения с нескрываемой таинственностью, в суть которых Юнги не то, чтобы не может вникнуть. Ему просто уже плевать, что там говорит директор Ким, поэтому он вежливо кланяется ему, бормоча что-то про то, что отойдёт на минуту, и молит небеса о том, чтобы никто из акционеров или сотрудников не захотел втянуть его в очередную бессмысленную беседу.       Он потратил слишком много энергии на ненужных людей, поняв, что нужные люди всё равно в его жизни уже не появятся.       Чересчур много совершённых за два дня неисправимых ошибок. Как своих, так и чужих. Но переживает за них Юнги как за свои родные. Покорно возлагает на себя ответственность за то, что другие не должны были делать. Вина — его лучшая подруга.       — Я провожу тебя, — говорит Чимин, догоняя Юнги на выходе из банкетного зала, и кладёт свою наглую ладонь ему на лопатки.       Юнги слабо качает головой, из-за чего резкие рвотные позывы чуть ли не вырываются из него. Он сдерживает их глубоким вздохом и уже не пытается нахмурить брови, чтобы без слов объяснить Чимину, что ему надоело его навязывание.       На что вообще он надеется? На то, что Юнги простит его за события десятилетней давности? Не должен ли Чимин для начала прямым текстом извиниться перед ним за это?       — Я в порядке, мне не нужна помощь, — отвечает Юнги, позволяя всё-таки Чимину взять его за локоть и направить в сторону уборных.       Юнги очень надеется, что в холле нет никого, кто увидел бы корпоративного секретаря в таком состоянии. Слабым, унизительно опьяневшим, непуленепробиваемым.       — Я знаю. Но позволь мне помочь, — тихо произносит Чимин и открывает перед ним дверь в уборную в лобби.       — Чимин, я… — Юнги останавливается возле раковины и упирается ладонями о керамический бортик, не в силах уже притворяться сильным. Стоять ровно на ногах становится как никогда сложно. — Мне очень жаль за то, что я вас ударил.       — Думаю, я заслужил больше, — с печальной ухмылкой отвечает Чимин себе под нос, и Юнги сильно надеется на то, что ему это послышалось. Что у него слуховые галлюцинации на фоне стресса и от выпитого алкоголя.       Видеть раскаяние во вражеских глазах облегчает тяжесть внутри, в груди словно вытесняется немного места, что становится проще дышать. И кажется, Чимин хочет заменить освободившееся место собою.       — Я пойму, если ты возненавидишь меня сильнее за вчерашнее, — произносит он, делая шаг вперёд, и протягивает руку, чтобы вновь дотронуться до Юнги.       Но тот пресекает ожидаемое незваное прикосновение, резко снимая очки. Юнги кладёт их на мраморную столешницу рядом, опускает руки перед сенсором автоматического крана и подставляет горячее лицо под сильный напор холодной воды.       Юнги не сможет признаться Чимину в том, что после вчерашнего ему, наоборот, стало сложнее его ненавидеть. Чимин своим поцелуем практически отобрал у Юнги главный источник его энергии, подпитывающий его злобой на людей, которой он раз за разом пытался доказать, что он сильный. Что он справится сам и что ему не нужна помощь.       Чимин отобрал у него то, что сам же в нём создал. Схватился обеими ладонями с двух концов и разломал согнутым в воздухе коленом, наверное, наслаждаясь тем, как мелодично хрустит ненависть Юнги от этого действия.       — Зачем вы это сделали? — спрашивает Юнги у отражения всё ещё стоящего рядом Чимина и через мокрые ресницы пытается разглядеть в нём что-нибудь, кроме ярко выраженного сожаления.       У него получается увидеть лишь очередное чихание в ладонь, а затем, когда сенсор отключает воду, услышать громкое шмыганье носом и измученный стон. Юнги понимает, что Чимин мог и пропустить этот вечер. Он никогда не проявлял желания показать себя перед членами совета или подчинёнными. Чимин ещё в первый день своей работы в корпорации дал всем знать, с насколько высокой колокольни ему плевать на подобные мероприятия.       — Я не думал, что поцелуй так сильно тебя расстроит.       Признание Чимина звучит искренним, однако критик в Юнги не сможет задремать, даже когда перед глазами всё кружится и сознание находится в сонно-пьяном состоянии. Он должен довести этот разговор до логического конца, Юнги не может потерять сейчас свою бдительность.       Он резко поворачивается к Чимину лицом, желая без посредников увидеть в глазах нужную ему честность, в которую верится беспрекословно. Будто Чимин всегда вёл себя таким заслуживающим доверия образом. Это не так.       «Сознание, пожалуйста, перестань обманываться» — умоляет себя Юнги, отказываясь слышать внутренний голос, оправдывающийся тем, что это не сознание. Это сердце.       — А что бы ты… — шепчет Юнги дрожащим голосом и на автомате глотает слюну от того, что вновь стёр границы формальности с внуком президента. Он разрешит себе использовать своё опьянение и на время забыть об их должностях. В пустой уборной находятся сейчас лишь Мин Юнги и Пак Чимин. Старые школьные знакомые, которые когда-то жили под одной крышей и не сумели подружиться. — А что бы ты почувствовал, если бы тебя обнял твой отец? — практически неслышно произносит, еле двигая холодными мокрыми губами, и смотрит в медленно расширившиеся глаза Чимина.       Юнги может пожалеть о сказанном, но всё равно ждёт ответа. Он хочет увидеть со стороны, что бывает с человеком, чьей болью цинично воспользовались в качестве оружия. Вонзили её острым мечом туда, откуда она и вытекла. Юнги видит, что Чимин понял смысл его слов. Ощутил то, что Юнги сейчас чувствует, ведь брови недовольно хмурятся, а кулаки натягивают костяшки пальцев, явно держась на последних тонких ниточках терпения. Чимин представляет сейчас себе каково это, когда человек, которого ты ненавидишь всем сердцем, проявляет к тебе теплоту.       Или, может, его удивляет то, как Юнги посмел бесчеловечно манипулировать его личной травмой, так беспечно раскрытой ему вчера в качестве оправдания за совершённое. Юнги обо всём пожалеет, как только трезвость мерзкой болью ударит по голове уже наутро. А пока он подбегает к одному из унитазов в туалетной кабинке, чтобы хотя бы сейчас избавиться от отравляющей внутренности черноты сказанных слов. Юнги не должен был ранить без того с детства раненого человека. Он же не такой, как Чимин. Никогда не должен был становиться таковым.       Вчерашний обед с большим трудом выплёвывается из Юнги, щемя горло и вызывая судорожные сокращения в желудке. Легче не становится от слова «совсем». Даже когда, казалось бы, Юнги больше нечего давать, и он просто сидит на кафельном полу, унизительно сгорбившись над унитазом со слезящимися глазами и горьковатым вкусом во рту. Он истошно глотает воздух, который отказывается доходить до лёгких, и мечтает оказаться сейчас у себя в квартире, где сможет вдоволь проблеваться, наплакаться, накричаться. Он уже достаточно унижен перед Чимином, но жизнь всё не устаёт ставить его в растаптывающие гордость положения, будто Юнги ещё не полностью зарыт в холодном дне.       — Юнги, дыши на раз-два, — шепчет ему в ухо Чимин, садясь рядом на колени, и вновь кладёт ладонь ему на лопатки, которые слишком быстро привыкают к этой его привычке к ним прикасаться. — Я прошу тебя, позволь мне помочь тебе. — Юнги плавно теряет связь с реальностью, однако хотел бы запомнить оглушительную мольбу в чужом голосе.       Он устало кивает, вслушиваясь в то, как Чимин отсчитывает секунды, вместе с ним глубоко втягивая ноздрями воздух, и нетерпеливо выдыхает, когда тот положительно кивает, разрешая выпустить собранный в лёгких кислород. Юнги избегает его глаз и молча позволяет снять с себя тяжёлый пиджак. Они продолжают сидеть на холодном полу, не торопясь что-либо говорить друг другу, и просто молча дышат. Юнги ощущает, что это помогает ему сильнее, чем если бы он просто выговорился. А ещё признаётся самому себе, что расслабляется и практически обмякает от того, как ладошка Чимина поглаживает его вдоль позвоночника, опуская пальцы по спине, покрывающейся мурашками через тонкую ткань его рубашки.       Глаза неосознанно прикрываются, не контролируясь разумом, а напрягшиеся мышцы наконец разрешают себе отдохнуть. Шея берёт незапланированный тайм-аут и тяжело падает на вздрогнувшее плечо, которое стойко держит тяжёлую голову Юнги. Он вдыхает запах раздражающего обоняние приторного одеколона, от которого сильнее кружится голова, и трётся кончиком носа об негладкую шею, замечая из-под приоткрытых век то, как задвигался чужой кадык. Отголосками здравого смысла Юнги понимает, что делает что-то непростительно неправильное, однако тело льнёт к Чимину, сдаётся перед ним, принимает своё поражение и закрепляет его тихими слезами, коварно предающими его перед бывшим врагом.

*

      Солнце неприятно слепит глаза, заставляя Юнги прищурить их, чтобы он смог дотянуться до своего мобильного. Он помнит, что сейчас пасмурная осень и вместо солнечных лучей за окном за ним должны бы наблюдать грустные тучи, однако это единственное, о чём Юнги может вспомнить.       Превозмогая боль в глазах и боль в висках, у него получается всё-таки разлепить глаза, а затем широко их раскрыть, когда рука, протянутая влево, не сталкивается с прикроватной тумбочкой. Её там просто нет.       Жалеть о своих действиях становится неотъемлемой привычкой Юнги. И сейчас он сильно сокрушается от того, что бездумно резко вскакивает с постели, отчего лоб объявляет свою готовность взорваться от судорожных спазмов. Но это ничего на фоне осознавания того, что постель-то не его. Поэтому и нет ни тумбочки, ни других деталей интерьера спальной комнаты его квартиры.       Юнги смутно припоминает события вчерашнего вечера. Лишь то, что напился на голодный желудок шампанским во время работы. Одного этого знания достаточно для того, чтобы попросить подсознание стереть и это воспоминание, потому что стыдно до моментально покрасневших щёк.       Перед глазами Юнги быстрым кадром сменяются картинки вчерашнего вечера, однако застревает лишь одна: та, в которой он обнимает Чимина, который сейчас входит через широкий дверной проём без двери. Юнги сейчас в его квартире.       — Доброе утро, — будничным тоном приветствует его парень, однако всё равно стоит на дальнем от кровати расстоянии.       Юнги не сразу озаряет. И когда он понимает, что сидит он сейчас в чужой кровати, быстро встаёт на ноги. Осмысление того, что каждую ночь обнимает тело Чимина, управляет им, и Юнги чуть было не падает, сумев вовремя сдержаться ладонью об стену. Взгляд падает вниз, на голые ступни, которые, он уверен, ещё вчера были в носках, а затем касается за раскрытые до груди пуговицы рубашки.       — У японцев спать в носках — плохая примета, — произносит Чимин, будто бы прочитав причину недоумения на лице Юнги, чьи глаза возвращаются к хозяину квартиры и вопросительно приподнимаются к бровям. — Сон в носках мешает кровообращению, — добавляет он с усмешкой, наверное, поняв по взгляду Юнги его удивление тому, что Чимин может верить в приметы.       Но Юнги сам не знает, что больше его удивляет. Его нахождение в квартире старого обидчика или факт того, что этот обидчик позаботился о его кровообращении. То, что Чимин вообще не бросил его пьяным в кабинке туалета, Юнги пока не может принять за факт.       — Я… я… — заикаясь, произносит Юнги и откашливается, пугаясь собственного утреннего баса. Он не привык разговаривать сразу после пробуждения, потому что не с кем, — я не помню, почему… эээ… — слова даются с максимальным сопротивлением, отказываясь формироваться в понятное в первую очередь самому себе предложение, — как я тут оказался? — спрашивает он в итоге и поворачивает голову к незашторенному окну, чтобы приблизительно понять, в каком именно районе они находятся.       Не помогает. Зрение Юнги плывёт из-за отсутствия очков и похмелья, поэтому он решается на слово поверить Чимину, за последние недели успешно лишающего его всякого выбора.       — Ты… эээ… — Чимин не торопится отвечать и так же прячет глаза в сторону, чем настораживает Юнги.       Он надеется, что вчера он не успел сказать лишнего. И что Чимин так же не ответил ничего такого, что могло бы выдать их притворства друг другу.       — Тебе было плохо вчера, — произносит он и замолкает, будто ждёт от Юнги ответа или каких-либо отрицаний этого. Юнги и сам в курсе, что ему было плохо. — И ты…       — Чёрт, благотворительный вечер! — резко вспоминает он. Юнги совсем не помнит его завершения. — Где мои очки? — тараторит он, в панике сдвигаясь с места в поисках телефона.       Нужно срочно поговорить с Хосоком и Чонгуком. Хоть и не хочется сейчас этого делать, потому что внутри оседает страх того, что они могут рассказать о его неуважительном поведении в банкетном зале. Скорее всего, так и было, поэтому сознание решило стереть ему память, чтобы психика Юнги полностью не сломалась.       — Я сказал им, что мне стало не по себе из-за болезни и я попросил тебя проводить меня домой, — спокойно говорит Чимин, прижимаясь плечом к высокому шифоньеру рядом. — И я, кажется, забыл взять твои очки из туалетной комнаты. Прости, — виновато кривит он уголком губ, хаотично двигая глазами по спальне, и несколько раз подряд чихает.       Так громко, что Юнги чуть вздрагивает на месте. Но эта реакция больше обусловлена тем, что Чимин вместо того, что лежать в постели и лечиться, решил позаботиться о нём. О человеке, неприязнь к которому никогда раньше не стыдился показывать самыми мерзкими способами. Как и сейчас не смущается извиняться за такие мелочи, как забытые очки.       — Я спал на диване, не бойся, — добавляет Чимин, когда глаза Юнги застывают на мятой постели.       Этот парень не перестаёт с лёгкостью читать Юнги, однако в этот раз сильно ошибается, говоря, что тот испугался. Юнги не будет говорить Чимину, что ему стыдно и тревожно из-за того, что он бесстыдно занял его кровать, потому что просто не мог себя вчера контролировать.       Юнги ненавидит себя таким. Как и то, что Чимин проигнорировал его вопрос. Потому что он вспомнил причину, по которой тот привёз его к себе домой. В такси Юнги сказал Чимину, что не хочет, чтобы он знал его адрес, так как боится его. Как в своё время боялся возвращаться домой после школы, заведомо догадываясь о том, что его поджидают Чимин и его хулиганистые дружки. Когда все его одноклассники с облегчением шли к себе, предвкушая долгожданный отдых от уроков, Юнги знал, что идёт на смерть.       — Мой телефон. Где он? — спрашивает Юнги, продолжая хмурить лоб, и пытается отыскать глазами свои носки и пиджак. Нужно как можно скорее убраться отсюда, как бы сильно тело не ломило от усталости и жгучего голода.       — Он у меня. И я отдам его тебе после того, как ты позавтракаешь со мной, — произносит Чимин твёрдым тоном голоса, в котором нет ни капли просьбы и вопроса. Юнги даже кажется, что он слегка рассердился его легко читаемому в глазах желанию уйти.       — Директор Пак, вы… — зовёт его Юнги, быстро подходя к нему, но тот, ловким движением повернувшись спиной, отмахивается ладонью и выходит из спальни.       — Чимин. И я напомню, что мы с тобой вчера перешли на «ты», — произносит он перед тем, как исчезнуть за углом.       Юнги несколько секунд стоит на месте, ошарашено смотря в пустой тёмный коридор. Он это хорошо помнит, однако что даёт ему это воспоминание, когда Чимин продолжает быть внуком президента компании, а Юнги — корпоративным секретарём? Социальная пропасть между ними никогда не заполнится песком дружбы или тем, чем Чимин явно пытается её засыпать. Юнги всем сердцем надеется, что лишь дружбой.       Он не сразу решается последовать за парнем, однако тупо стоять в спальне в наивном ожидании того, что Чимин перестанет быть упрямым и наглым, провальная идея. Юнги идёт вдоль коридора в направлении двери, за которой исчез хозяин квартиры, и старается не оглядываться по сторонам. Он, конечно, никогда не представлял себе того, в каких условиях может жить один из наследников многомиллионного бизнеса, однако небольшая площадь квартиры не может не удивлять. Здесь, как и в его кабинете, чересчур мало объектов интерьера, которые могли бы рассказать гостю что-либо о человеке, живущем тут. И Юнги кажется, что Чимин и не живёт тут. Лишь изредка заходит, когда некуда пойти.       Кухня оказывается такой же скромной, но Юнги уже не удивляется этому, потому что всё изумление занимает Чимин, стоящий у плиты. Пак Чимин не готовит. Он никогда не проявлял даже интереса к готовке, предпочитая питаться фастфудом, что госпожа Пак частенько ругала его, когда он отказывался от её домашней еды.       Как сильно могут поменяться привычки и жизненные принципы человека? Ведь люди не меняются, Юнги ли об этом не знать.       — Надень тапочки, они в углу, — произносит тот, не отвлекаясь от плиты, на которой на сковородке что-то жарится. Юнги почему-то кажется, что что-то вкусное, потому что пахнет аппетитно. — Пол холодный.       — Вам бы самому подлечиться, — как бы невзначай отвечает Юнги. У него нет сил сейчас пререкаться, ведь пол реально холодный, поэтому послушно надевает тёплые тапочки.       Внутренний голос хочет вновь подметить, что это всё неправильно. Весь этот домашний уют, сам факт того, что Юнги находится у Чимина на кухне, садится за его стол, смотрит ему в спину, пока тот готовит им завтрак. В том, что он трезв и что не спит, Юнги точно не сомневается, и всё равно ощущает себя в каком-то психоделическом сюжете, в котором нужно просто смириться с тем, что вокруг происходит дичь. Всё равно не сможет поймать логику.       Однако Юнги не тот тип главных героев, с которыми такое может прокатить. Он любит подробные объяснения и дотошную детализацию. Всё это, конечно, лишь усложняет ему жизнь, заставляя углубляться в мысли и тревожные переживания.       — Насчёт вчерашнего, — начинает он свою первую попытку, зная, что она будет не последней, — я же не сказал вам ничего… лишнего? — аккуратно проговаривает Юнги и, когда Чимин поворачивается к нему вместе со сковородкой, на которой на кипящем масле жарится яичница, сразу же добавляет: — Если сказал, то прошу меня простить. Я был не в себе.       — Не знаю, что именно в твоём понятии «лишнее», — пожимает плечами Чимин и накладывает приготовленное на тарелку на столе. — Надеюсь, тебе понравится. Я пока только учусь нормально готовить, — произносит он, смущённо улыбаясь, отчего Юнги неосознанно усмехается под нос. Ему не хватает смелости поднять голову, чтобы не показывать того, как мило сейчас звучит Чимин с этой своей неуверенностью в готовке.       Юнги же помнит то самое «лишнее», которое произнёс. И в понятии самого Чимина оно должно быть непростительным. Юнги не имел права царапать его обиду на отца, никто не имеет. И скорее всего, шестнадцатилетний Чимин сейчас не садился бы перед ним, пододвигая к нему пиалу с рисом, и не рассказывал бы о том, что готовка стала для него приятным открытием, хоть и пока не самым успешным. Тот Чимин стопроцентно подмял бы под себя Юнги и за каждое сказанное слово беспощадно ударял бы его по лицу.       — Я с вами позавтракаю. Но можно мне позвонить хотя бы Хосоку, иначе он будет волноваться? — внезапно произносит Юнги посреди монолога Чимина, который поднимает на него вопросительный взгляд.       — Я не держу тебя в заложниках, Юнги. И я же попросил…       — Знаю, — перебивает он, не сразу поняв, как могли прозвучать его слова. Юнги в последнее время вообще редко задумывается о том, как он слышится со стороны. Это странно. Раньше он всегда обдумывал каждое своё предложение, заранее подготавливался у себя в голове, тщательно подбирал фразы. — Думаю, ты уже понял, какой истеричкой может быть Хосок, — произносит Юнги, играя губами, так и не сумевшими изогнуться в полноценную улыбку.       Но Чимину, кажется, и этого достаточно, поэтому он достаёт из кармана смартфон Юнги и протягивает его ему через стол. И пока он разблокировывает экран, чтобы в первую очередь прочитать сообщения, оставленные другом, Чимин встаёт и подходит к кофемашине.       — Это ещё что такое?! — громко возмущается Юнги, когда заходит в чат с Хосоком. Его удивляет не то, что друг, изменяя себе, с вечера написал ему лишь два сообщения, а то, на что именно он ему отвечал, даже не навязавшись к нему звонком или дальнейшими требованиями объясниться.       Объяснений требует сам Юнги, смотря на то, как его собственные губы обтянуты в закрытую улыбку, словно у объевшегося сметаной кота, а рядом с его довольным лицом ему улыбается не менее удовлетворённый Чимин. По фотографии можно понять, что камеру держит сам парень, а по фону вокруг их чересчур близко находящихся друг от друга лиц, что сделана она прямо возле унитаза, у которого у Юнги и обрываются последние воспоминания вчерашнего вечера.       Сам Чимин, обернувшись на его возглас, вопросительно приподнимает брови и в качестве ответа получает повернутый на себя экран смартфона. Их совместная фотография заставляет его тепло улыбнуться, и Юнги не нравится такая реакция. От неё у него что-то щемит в груди и захватывает дыхание.       — А, это, — вальяжно усмехается и расслабленно подходит с двумя кружками кофе к столу. — Это ты меня заставил сделать. Чуть ли не умолял со словами…       На этом Чимин затыкается, делая вид, что ему сейчас важнее испить из своей кружки. Юнги же понимает, что он только делает вид, потому что резко вспоминает эти свои слова.       «Как так получилось, что мы столько времени знакомы, но у нас нет совместной фотки?» — вот, что произнёс ему вчера Юнги, явно не подразумевая те несколько недель, что Чимин является техническим директором в компании. И сам Чимин это хорошо понимает.       — Приятно видеть, что ты поделился фоткой с лучшим другом, — вместо продолжения говорит Чимин, когда Юнги берётся за свою кружку, безмолвно поддерживая его притворство. — Странно, что он не ответил тебе, чтобы ты меня трах…       — Чимин! — сердито затыкает его Юнги, ведясь на его очередную лукавую провокацию, и не может долго держать брови нахмуренными, смотря на то, что Чимин давит в себе коварный смех.       От этого щёки непонятным образом краснеют, а глаза бегают по сторонам в безуспешных попытках скрыть своё смущение. Разве не слишком рано возвращаться к таким подколам, когда ещё только позавчера Чимин его поцеловал?       Юнги задумывается о том, а стоит ли поинтересоваться о причине поцелуя уже на трезвую голову после необходимой дозы кофеина. Потому что внутренний зануда и любитель причинно-следственных объяснений на всё требует от Чимина хоть чего-нибудь. Но Юнги и не предполагает, что его может ожидать в качестве ответа. Как и то, понравится ли он ему.       Хотелось бы Юнги точно знать, что именно могло бы ему понравиться.       — А про массаж ты помнишь? — спрашивает у него Чимин и уже откровенно смеётся ему в лицо, когда Юнги широко раскрывает глаза и отрицательно качает головой.       Этим жестом он хочет показать парню своё нежелание вдаваться в подробности, потому что кажется, что они ему уж точно не понравятся, однако Чимин через смех продолжает говорить:       — Я, когда гладил тебя по спине, чтобы успокоить, — говорит он, заставляя в горле Юнги сильнее высыхать от этого довольно отчётливого воспоминания, хотя он и не выпускает край кружки из губ, делая беспрерывные глотки, — ты на какой-то момент забылся и сказал: «Хорошо. А теперь потопчи ногами».       Чимин заливается откровенно бесстыдным смехом, а всё, о чём может думать Юнги, кусающий край кружки, это то, что у него заразительный смех. Такой, что сложно сдержать улыбку, даже если от стыда хочется провалиться сквозь землю. Такой, будто солнце на улице светит, только потому что заряжается голосом Чимина. Такой, как если бы Юнги никогда не слышал того, каким злобным смехом мог плеваться в него главный кошмар его школьных лет.       Слышал и, как ему казалось, никогда не забывал, однако не может прервать его и даёт Чимину вдоволь насмеяться, вбирая ушами до последнего децибела.       — Ты же не… — неуверенно произносит Юнги с уже нескрываемой стыдливой улыбкой, чем заставляет Чимина вновь отдаться хохоту.       — Нет, конечно, — отрицательно качает он головой. — Но могу сейчас помассировать, если хочешь, — добавляет Чимин и очень зря, как считает Юнги. Потому что становится уже не так смешно.       Становится слишком жарко от мысли о том, что Чимин своими миниатюрными ступнями будет ходить по его спине, заставляя обмякать под собой в успокаивающем умиротворении. Юнги всё ещё помнит о том, как чиминовы ноги в тяжёлых ботинках больно врезались ему в живот и рёбра, не планируя помогать ему расслабиться. Юнги уже достаточно трезв, а значит, не может больше позволять опьянять себя мягкой заботой, по которой так изголодался, что не заметил того, как стал жадно принимать её от последнего человека, заслуживающего его доверия.       — Спасибо. Мне достаточно завтрака, — отвечает Юнги после затянувшегося молчания, надеясь, что Чимин не решил, что он реально задумался над этим предложением.       Член совета директоров, массирующий спину корпоративному секретарю. Такую шутку даже Хосок не смог бы придумать.       Остаток завтрака они проводят в неполной тишине, иногда обсуждая гостей со вчерашнего банкета. Юнги это даётся с трудом, потому что воспоминания вечера всё ещё отказывают складываться в хронологическую последовательность. Он помнит о том, что Намджун хотел с ним встретиться, но причина его желания так и не всплыла в голове.       Ещё он отчётливо видел Чонгука, кокетливо улыбающегося младшему внуку президента, и уж лучше бы Юнги не вспоминал этого. Подозрения о том, что у них вчера могло зародиться что-то романтическое, заставляют его ощущать очередную волну угрызений совести. Не только потому, что он несколько дней врал Тэхёну, пытаясь его отдалить от коллеги, а из-за этих самых попыток не давать этим двоим сблизиться. Может, Чимин прав, и они по-настоящему предназначены друг другу судьбой? Принимать в очередной раз правоту старого обидчика становится слишком опасной новой привычкой принципиального Юнги.       — Думаю, я пойду, — произносит он, когда их тарелки незаметно опустошаются.       Юнги встаёт на ноги и несколько секунд раздумывает о том, стоит ли похвалить Чимина, потому что хотя бы самому себе сложно соврать о том, что было невкусно. Этот парень, кажется, никогда не перестанет удивлять Юнги своими ранее не проявляющимися навыками. Это больше расстраивает, чем радует. Почему Чимин в школьные годы не захотел быть таким?       — Ты… ээ… — Тот вскакивает следом, смотря растерянным взглядом, и словно обдумывает свои дальнейшие слова, из-за чего Юнги с вниманием ждёт.       Ждёт того, когда Чимин придумает очередную бессмысленную причину, по которой он мог бы остаться. Юнги сложно в этом признаваться, но мысль уже цепляется за сознание, громко в нём озвучиваясь: он хочет, чтобы у Чимина получилось её найти.       Тишина прерывается чиханием Чимина. Тот, прикрывая ладонью рот, отворачивается от стола и несколько раз, склонив голову вниз, чихает. Юнги замечает, как быстро он пытается это сделать, наверное, боясь, что может в этот момент потерять его из виду. Даже выставляет свободную руку в сторону Юнги, выдвигая указательный палец, чтобы подождал его. Этот жест даёт Юнги больше, чем слова.       — Так не пойдёт, — произносит он строгим голосом, когда Чимин, перестав чихать, торопливо моет руки в раковине. — Ты хотя бы пьёшь что-то от простуды? — спрашивает Юнги, громко вздыхая. Ему всё сложнее притворяться, что ему плевать на то, что Чимин заболел, да ещё частично по его вине.       — Само пройдёт, — отвечает тот, поворачиваясь к нему лицом, и уж лучше бы он этого не делал.       Может, тогда Юнги смог бы выдавить из себя последние капли сил, чтобы продолжить игнорирование его болезни. Но сейчас на него смотрят красные от слёз глаза, влажноватый не перестающий шмыгать нос и сухие губы, из-за которых Чимин и простудился.       — Я так понял, никаких лекарств от простуды у тебя нет?       Отрицательное качание головой и растерянный взгляд обезоруживают Юнги полностью. Он в очередной раз сдаётся перед Чимином.       — Ясно, — коротко произносит Юнги и берёт телефон со стола, чтобы положить его в карман брюк. Надо найти носки и пиджак.       Дьявол на плече должен бы обрадоваться тому, что Чимин не перестаёт сморкаться, и выглядит ещё хуже, чем вчера. Но Юнги никогда не был дьяволом. Плохие люди не смогли сделать его таким же плохим.       — Я могу воспользоваться ванной? — неуверенно спрашивает Юнги, так и не решившись сказать простое: «Я могу остаться».       Лёгкий кивок в сторону двери за его спиной, и Юнги молча проходит в ванную комнату. Отражение в зеркале говорит ему о том, что выглядит он всё так же отвратительно, как вчера. Но он не сильно расстроен, ведь ощущает себя намного лучше. Стало проще дышать, словно годами заложенный нос на одну ноздрю смог втянуть в себя достаточное количество кислорода.       Юнги долго смотрит на свои расстёгнутые до оголённой груди пуговицы рубашки, и пытается нормализовать дыхание, учащающееся каждый раз, когда он пытается представить себе то, как Чимин их расстёгивал. Наверное, вновь позволил своей наглости прикоснуться пальцами к его коже, которая от одной только мысли об этом электризуется и покрывается мурашками, выбивающими воздух из лёгких.       Неторопливо умывшись, прополоснув рот и приведя одежду в более или менее достойный его личности порядок, Юнги выходит из ванной и замечает, что Чимин моет посуду. Такая домашняя обстановка пугает, но не отталкивает. Он искренне хочет остаться.       — Председатель Кан оторвёт мне голову, если технический директор сляжет с температурой, — произносит Юнги в оправдание, не зная точно, кому именно оно нужно. Чимин поворачивает на него вопросительный взгляд через плечо и, словно специально, вновь тянет носом. — Ложись в постель, я сбегаю в аптеку за лекарствами.       Слова выходят с такой плавностью, словно их сказал не Юнги. Он удивляет не только самого себя, хотя ещё в ванной обдумывал в голове то, как их произнесёт. Удивляется и сам Чимин, который продолжает смотреть на него, пока на фоне их молчания вода шумно течёт из-под крана.       — Чимин, — зовёт его Юнги, понимая, что тот пытается осмыслить услышанное. Юнги солидарен в его реакции, однако он не позволит себе передумать или, как обычно, пожалеть о сказанном.       Ему хочется помочь Чимину — самому главному демону его ментальных расстройств, что сейчас опускает перед Юнги свои израненные крылья, с которых спадают чёрные перья, заставляя его приземлиться рядом. Чимин в глазах Юнги больше не окутан туманом тьмы.       — Я останусь, если ты позволишь мне… вылечить тебя, — произносит он куда-то в пол, смотря на носки домашних тапочек.       Чимин с такой лёгкостью проявляет к нему заботу, Юнги хочет так же. Чтобы стало наконец легко.       — Хорошо. Хорошо, — задумчиво бормочет тот, еле кивая, и выключает смеситель. Посуда в раковине так и остаётся в пене моющего средства. — Только останься, пожалуйста, — говорит, практически умоляет Чимин, поворачиваясь к нему всем телом, и один раз чихает. Уже с улыбкой на лице, как будто наслаждаясь своим состоянием.