Будь р/ядом

      Пачка сигарет в кармане пиджака радует Юнги, и он выкуривает на балконе лестничной клетки две штуки. Медленно, сосредоточенно, устремив взгляд на открывшийся красивый вид на центр города. Жилой комплекс, в котором находилась квартира Чимина, был завидным. Под стать ему самому.       Юнги неосознанно вспоминает первый день, когда он и его семья приехали в частный дом семейства Пак, услужливо позволивших им арендовать за копейки цокольный этаж их жилища. Тогда родители Юнги не переставали благодарить на первый взгляд счастливую пару. Родители Чимина дружелюбно улыбались им, держась за руки, и показывали дом, проводя экскурсию так, словно всё было в порядке. Словно они были счастливы.       Юнги от этих воспоминаний становится тошно. Притворству Чимин определённо научился у своих родителей, потому что тогда он и представить себе не смог бы, что его отец может оказаться таким же мерзавцем, как их сын. Юнги часто размышлял на тему того, почему он такой, что могло двигать Чимином каждый раз, когда он поднимал на него кулак или плевался оскорблениями. Мысль о том, что он с рождения был несчастен, что не смог поделиться ничем другим, кроме боли, в которой его вырастили, мучительно била Юнги по вискам.       Вот как одна загубленная душа может уничтожить психику ни в чём не повинного человека.       Он возвращается в квартиру Чимина с большой неохотой. Потому что больше не получается делать вид, что ему это всё не нравится. Что ему не нравится Чимин. Юнги слишком незаметно потерялся в своей фальши. В какой именно момент, в попытках не показывать того, что он ненавидит Чимина, Юнги начал притворяться, что тот ему не интересен, чтобы скрыть свою симпатию? У Чимина удачно получилось вновь сломать что-то в Юнги.       Браво. Жертва опять не поняла, как попала в капкан.       — Я не знал, что именно тебе подойдёт. Взял всё, что посоветовала фармацевт, — произносит Юнги, входя в спальню, и на секунду радуется тому, что Чимин его послушался. Лёг в постель, укутался в одеяло, ждёт его.       — А что тебе самому помогает от простуды? — спрашивает Чимин, высовывая лохматую макушку из-под одеяла, и смотрит на него с таким ожиданием, словно увидел своего спасителя.       Юнги всегда хотелось кого-нибудь спасти, ведь никто не захотел спасать его.       Кому, как не ему, знать, как это приятно, когда тебя не хотят отдавать смерти. Чимин, конечно, не в смертельном состоянии, однако Юнги ощущает, что в нём самом отмирает очередной нерв каждый раз, когда тот чихает и протяжно после этого стонет, шмыгая носом.       — Не знаю. Я обычно ничего не принимаю от неё. Просто работаю и… — он затыкается и даже останавливается на полпути к кровати, когда ловит странное дежавю.       «Само проходит», — хотел он сказать и это совпадение становится слишком неестественным. Они с Чимином были чересчур похожи, так как тогда получилось, что десять лет назад у них не получилось найти точек соприкосновения?       К счастью, тот ничего на это не отвечает и просто молча следит за тем, как Юнги всё же продолжает свой путь, шурша пакетом из аптеки. Он впервые будет этим заниматься — заботиться о ком-то.       Юнги достаёт электронный термометр, не совсем уверенный в том, как вообще правильнее измерять температуру. Знания с детства, когда ещё мама этим занималась для него, так и не сохранились, заменившись сильной нелюбовью к постельному режиму. Настолько сильной, что тело одарило его крепким иммунитетом, который держит его в рабочем состоянии столько лет.       — Я надеюсь, это не из тех термометров, которые надо засовывать в задницу, — тихо смеётся Чимин, замечая замешательство в глазах Юнги.       Он укоризненно хмурится и качает головой. Кажется, Чимин разбирается в этом хуже, чем его спаситель.       — Это или в рот, или в подмышку. А те, о которых ты говоришь, используют для детей или собак, — отвечает он в своей излюбленной манере дотошного зануды, и всё равно получает заинтересованную улыбку от Чимина, который смотрит так, словно только что узнал очень интересный факт.       «Навряд ли», думает Юнги, не раз убедившийся в том, что Чимин достаточно умён для человека, который вместо учёбы в школе занимался танцами и хулиганил. Это могло его злить, ведь так нечестно. Пока Юнги ночами зубрил конспекты, Чимин убегал из дома с друзьями, чтобы, выпив с ними, поиграть в круглосуточном бильярде. Но Юнги слишком устал злиться на несправедливость прошлого.       — Засунь в рот, — произносит Юнги, недолго думая, и глотает слюну в надежде, что Чимин не опошлит его слова. Потому что сам он не смог этого не сделать у себя на подкорке сознания.       Чимин давит в себе смех, присаживаясь на месте, и, откидываясь спиной на прижатую к стене подушку, открывает рот. Юнги быстро понимает, что Чимин, не изменяя себе, ловко воспользуется его заботой. Однако не будет пока об этом жалеть.       — А сколько держать? — спрашивает Чимин, когда Юнги кладёт ему на язык металлический кончик термометра.       Но Юнги ничего не отвечает. Он всё ещё не знает, как этим заниматься. А он не любит чего-либо не знать.       — Не вытаскивай, пока не скажу. Я заварю имбирный чай с лимоном, — произносит Юнги и старается слишком громко не вздыхать от мыслей о том, что ему придётся хозяйничать на кухне Чимина.       — Но у меня нет имби…       — Я купил, — перебивает он его и беззлобно хмурится, показывая взглядом, чтобы закрыл уже рот и дал термометру делать своё дело.       Чимин непривычно быстро его слушается, а Юнги задумывается о том, что слишком любит детали. Если лечить человека от простуды имбирным чаем, так значит, надо купить свежий корень имбиря, несколько больших спелых лимонов и даже баночку дорогого мёда. Юнги от своей дотошности становится странно, что хочется спросить у самого себя: а он точно этим раньше не занимался? Чимин, открывая ему свои не проявленные ранее качества, умудрялся ещё раскрывать и Юнги с неизведанных им обоим сторон.       «Как прошло утро в постели Чимина? Ты ещё у него?» — по дороге на кухню читает Юнги входящее сообщение от Хосока, который следом отправляет подмигивающий стикер.       Юнги не реагирует на очередной неуместный пошлый намёк лучшего друга. Он просто включает электрический чайник и нажимает на кнопку вызова.       — Как ты узнал, что я у него? — требовательно спрашивает Юнги вместо приветствия и косится в сторону дверного проёма, надеясь, что звук кипения позволит ему уединиться в личной беседе.       Он уже успел заметить отсутствие дверей в спальне и на кухне, однако решил оставить эту задумку дизайнера-интерьера на его непонятный обычным людям странный вкус. Не хочется думать о том, что это было желание самого заказчика, то есть Чимина.       — И тебе доброе утро, мой сладкий, — лукаво хихикает Хосок, старательно игнорируя недовольство в тоне друга.       Злить по утрам Юнги, да ещё на тему «Пак Чимин», — стало его любимым занятием. Вчерашней ссоры как будто и не было, и за это Юнги и любил Хосока. Они редко ссорились, но делали это так, словно размолвок и не было вовсе.       — Хосок…       — Он предупредил меня ночью, — без долгих уговоров отвечает тот и продолжает говорить о том, как Чимин позвонил ему ещё в такси и словно просил у него разрешения отвезти Юнги к себе домой, так как не может позволить ему одному поехать к себе в таком состоянии.       Юнги особо не прислушивается к его словам, которые ещё успеет не один час обдумать, когда останется наедине со своими мыслями-мучителями. Во время завтрака Чимин даже не уведомил его о том, что Хосок в курсе того, где Юнги находится. Чтобы не смущать перед другом или чтобы не злить? Впрочем любой из этих вариантов означал лишь то, что Чимин подумал о чувствах Юнги и в один из редких случаев решился отмолчаться.       — У вас же всё… в порядке? — уже не так весело спрашивает Хосок, не до конца уверенный в том, что отпускать Юнги с Чимином было хорошей идеей. Судя по состоянию технического директора, он нуждался в его друге не меньше, чем пьяный Юнги в нём.       — Да… эээ… я хочу извиниться за то, что вчера накричал на тебя, — произносит Юнги внезапно, не имея намерения менять тему, однако было бы ещё более странным говорить Хосоку «спасибо», не зная даже за что. Он просто ощущал сильную благодарность другу и надо было срочно ею поделиться.       — Всё в порядке, Юнги. Я бы сказал, что понимаю, однако не буду врать. Могу сказать, что пытаюсь тебя понять и надеюсь, что когда-нибудь ты будешь готов поделиться со мной тем, что делает тебя… тобой, — он коротко хихикает, но Юнги чувствует горечь в обычно радушном голосе Хосока. — Буду не против, если ты всё-таки расскажешь мне, что у вас с Чимином, — бросает он напоследок, уже не скрывая шутливости в своём тоне, и Юнги радуется, что эти слова сказаны в трубку телефона. Будь Хосок прямо перед ним, он не смог бы скривить улыбку или притвориться, что злится за очередную бестактность со стороны Хосока.       — Всё, отключаюсь. Завтра расскажешь, как прошёл остаток вечера, — отвечает Юнги, пропустив немаловажную фразу: «Нет у меня с ним ничего», и завершает звонок, уже не вслушиваясь в вопрос Хосока о том, почему не сегодня и чем он таким сейчас занят, что как корпоративный секретарь, достаточно потрудившийся над организацией вчерашнего банкета, не готов узнать подробности прямо сейчас в самых мельчайших деталях.       Юнги заходит в спальню Чимина с большой кружкой горячего чая и стаканом воды. Отгоняя мысли о том, что он слишком спокоен для того, который хозяйничает в доме чужого для него человека, Юнги ставит кружку и стакан на письменный стол рядом с кроватью. Краем глаза он замечает листки бумаги, на которых нарисованы линии и закорючки. Точно такие же рисовал Чимин в копировальном кабинете в вечер, когда на их этаже сломался принтер, а также что-то в самом Юнги, который просто перестал уже отчаянно пытаться себя починить.       — Выпьешь сначала лекарства, — говорит он, поворачиваясь к постели. Чимин лежит в ней, укутавшись до подбородка в мягкое одеяло. Хотел бы и Юнги так же спрятаться под ним. «Не в это», — добавляет он собственным фантазиям. — А потом чай.       Чимина заметно знобит, и Юнги видит, как дрожат его губы, всё ещё сдерживающие термометр. Он молча вытаскивает его и проверяет температуру, а глаза замечают то, как блестит пот на лбу технического директора. Парню становится хуже, и Юнги ощущает сильные угрызения совести, считая, что он тому причина.       — Я не буду ничего из этого пить, — произносит Чимин, кидая короткий взгляд на раскрытые коробки лекарств рядом с собой.       — Что? Почему это? — с неприкрытым возмущением хмурится Юнги и только сейчас замечает, что Чимин умудрился вытащить из каждой из коробок инструкцию по применению. Догадка о том, что он просто не доверяет Юнги, заставляет того сердито оскалиться.       — В каждом из них написано, что побочным действием препарата будет сонливость, — отвечает Чимин, поднимая слезящиеся глаза, пока Юнги обдумывает то, что этот парень даже с высокой температурой не упускает шанса поизмываться над ним.       — Так это хорошо, сон поможет выветри…       — Я не хочу спать, зная, что ты рядом, — тихо произносит Чимин, продолжая часто моргать, глядя на Юнги.       Тот пытается понять значение этих слов. Что Чимин хочет этим сказать вообще? Он молча смотрит на него, всем своим взглядом умоляя дать ему более понятные аргументы, потому что его собственные предположения слишком непривычно греют душу. Так, что Юнги боится обжечься ими и разочароваться в конечном итоге, когда поймёт, что они наивно глупы.       — Я не задушу тебя подушкой во сне, не волнуйся, — лишь говорит Юнги, как обычно отшучиваясь, прячась от самого себя за пеленой неведения. Он не хочет видеть в глазах Чимина привязанность к себе.       — Дай мне свой хвалёный чай.       Чимин отталкивает руками коробки таблеток, которые звучно падают на пол рядом с кроватью, и протягивает руку к кружке на столе. Как обычно, сделал вид, что всё в порядке. Юнги не может в очередной раз не восхититься его способностями к притворству.       — Завтра мне станет лучше. Обещаю, — говорит Чимин, а всё, что хочет сказать Юнги — это просто задать вопрос, станет ли и ему хорошо завтра или послезавтра? Кто бы пообещал ему это.       — Тебе необязательно приходить больным на работу, — произносит Юнги, следя за тем, как Чимин, подувая в кружку, осторожно прикасается к горячему краю губами в страхе обжечься. Чертовски милая привычка для человека, что ошпаривал Юнги своими пинками. — Можешь отдохнуть. Подлечиться дома.       Как же Юнги смешно от собственных советов. Видел бы его Хосок.       — Я не могу долго находиться дома, — отвечает Чимин после первого полноценного глотка и поднимает на Юнги горестный взгляд исподлобья, делясь странной печалью в глазах.       От такого взгляда становится сложно стоять на ногах, и Юнги садится на стул за письменным столом в надежде на то, что Чимин не будет больше говорить. Каждое его слово ножом режет своей искренностью и болью, которой тот делится, будто бы не зная, что у Юнги целый сундук своей.       — Тут одиноко, — шепчет он в итоге, как будто Юнги ещё не понял этого. Давно понял и отказался принимать за правду.       Теперь ему будет сложнее от неё отмахиваться, когда она произнесена настолько скорбным голосом и была подправлена не менее тоскливыми глазами, ищущими в Юнги того, чего не должно быть в мыслях ни одного из них. Чимин не имеет права использовать Юнги, чтобы перестать быть одиноким. Чимин вообще не должен был быть таковым. Это не то, каким Юнги мечтал, чтобы его старый обидчик стал.       Не помогает даже самовнушение того, что, должно быть, Чимин просто притворяется. Играет на чувствах Юнги, которому сложно уйти, когда он по себе слишком хорошо знает, что на самом деле означает слово «одиноко».       — Поэтому у тебя санузел в кабинете и диван-раскладушка? — с привычной насмешкой подмечает Юнги, отвлекая себя от рассматривания того, как жадно Чимин пьёт остывающий чай.       Капли пота на его лбу становятся ярче, а плечи уже не так сильно трясутся от озноба. Осталось убедить его принять медикаменты и успокоиться. Юнги сильно надеется, что у него получится это сделать.       — Заметил таки, — ухмыляется Чимин. — А про диван откуда знаешь? — заинтересованно добавляет он и звучно вдыхает ртом воздух, показывая, как имбирный чай обжигает его внутренности.       Говорить о том, что от Хосока, Юнги, само собой, не собирается. Его друг, конечно, тот ещё сплетник, но Юнги сам виноват, что выдал факт своей осведомлённости. Он вообще не должен был об этом говорить так, словно его как-то касается, при том, что ему приходится сидеть и скрашивать одиночество Чимина, как если бы это входило в обязательства корпоративного секретаря. Юнги неосознанно ловит себя на мысли, что ему кажется, что это Чимин скрашивает его собственное одиночество.       — Если ты допил чай, то… — хочет сменить он тему.       — Не уходи, — перебивает Чимин, выпрямляясь в постели, и поднимает на Юнги взгляд, полный мольбы и отчаяния.       Простуда слишком плохо действует на этого парня. На них обоих.       — Я хотел сказать, выпей лекарства, — дрожащим голосом заканчивает свои слова Юнги и встаёт на ноги, чтобы поднять с пола коробки.       Чтобы просто перестать смотреть в бледное вспотевшее лицо и влажные глаза Чимина. Чтобы просто перестать видеть в нём человека, за которого болит что-то внутри.       — Я не буду их пить, я же сказал, — твёрдо произносит Чимин, следя за тем, как Юнги кладёт на стол коробки и достаёт из них блистеры, параллельно читая способы применения и дозу.       — Не капризничай, а? — Эти слова вырываются из Юнги в фамильярной манере раньше, чем его здравый смысл успевает напомнить ему, с кем вообще он разговаривает. Не так и, конечно же, совсем не то, что должен бы говорить корпоративный секретарь члену совета директоров. По крайней мере, в трезвом состоянии.       Чимин подозрительно молчит на его выпад, и Юнги приходится повернуть к нему голову. Читать написанное на чужом лице оказывается как никогда сложно. И дело было не в отсутствующих очках. Он видит хмурый взгляд парня, который продолжает смотреть так, будто готов стоять на своём до последнего.       Юнги повторяет выражение его лица и с большей невозмутимостью выдавливает из блистера таблетку. Надо применить свои способности в корпоративном управлении. Как жаль, что их у него не было в те времена, когда ему приходилось иметь дело с шестнадцатилетним Чимином.       — Пей, — говорит он, протягивая парню стакан с водой и открывает перед его лицом ладонь, в которой лежат три таблетки.       — Сказал же, не буду, — неотступно качает головой Чимин, и Юнги готов поклясться, что видел, как в его глазах затанцевали черти.       — Чимин.       — Юнги.       Так, он определённо сейчас паясничает. И с любым другим человеком его возраста и статуса Юнги перестал бы играть в игры. Просто оставил бы таблетки на столе, ушёл бы, ведь решать ему. Хочешь ходить с сопливым носом и чувствовать тяжесть в теле — твоё право. У всех свои фетиши.       Однако с Чимином хотелось доиграть. До победного. И Юнги не знал, что именно будоражит ему сейчас кровь: сам процесс или желание победить.       — Чимин, не заставляй меня заставлять тебя, — произносит он строго, чем вызывает у Чимина усмешку. Ну конечно. Юнги же никогда не мог настоять на своём, ему ли не знать.       — Мне будет очень интересно посмотреть на твои попытки, — говорит так, будто провоцирует. И Юнги с лёгкостью ведётся.       Он делает максимально близкий шаг к его лицу и садится на край кровати, продолжая держать пальцами одной руки стакан, а в другой ладони — таблетки. Видят небеса, Юнги ненавидит насилие. И он не собирается, само собой, его применять. Ну разве что чуть-чуть, да и это чуть-чуть зависит от того, с какого ракурса на это посмотреть.       Он по-хищному приближается всем телом к медленно раскрывающему глаза Чимину, который вдавливается затылком в подушку, прижатую к стене. Юнги нравится то, с каким лёгким испугом на него смотрит этот парень и всё-таки не пытается как-либо сбежать. Хотя бы на этот момент, Юнги может почувствовать то, что ощущает животное, загнавшее беспомощную жертву в тупик. В тот самый, в котором не раз он сам застревал, будучи школьником.       — Ты же не… — неуверенно качает головой Чимин, а Юнги уже находится в несколько сантиметрах от его лица.       Побледневшего, покрытого испариной, с искусанными пухлыми губами, мягкость которых то и дело вспоминается Юнги каждый раз, когда глаза случайно их касаются. Что же Чимин сделал с ним десять лет назад и что же он с ним делает сейчас?       — Это крайние меры ради блага компании, — оправдывается Юнги перед тем, как протянуть руку ко рту парня, который, кажется, ожидает совсем не этого и не успевает вовремя увернуться от ладони, прижавшейся к его губам.       Стакан в другой руке трясётся, но Юнги, чуть разливая воду по краям, умудряется вовремя поднести её ко рту Чимину, который даже не трясёт головой, чтобы показать своё нежелание, что до этого решительно из него выливалась в отказе. Юнги не совсем хорошо понимает, что делает и как вообще корпоративному секретарю могла прийти в голову такая идея, но он уверен в одном: он не жалеет об этом.       Не жалеет о тёплых губах на внутренней части своей ладони, не злится на то, когда влажный кончик чужого язык чуть касается кожи, ничуть не вызывая отвращения, не может перестать смотреть Чимину в глаза, который непрерывно моргает, удивлённый не меньше самого Юнги.       Когда Чимин берётся за стакан, наверно, смирившись с тем, что горечь насильно протолкнутых в рот лекарств надо запить, Юнги хочет с облегчением выдохнуть и наконец отойти от него. Встать, выйти из комнаты, убежать из квартиры. Однако тело слишком сильно сопротивляется и не делает даже лёгкого движения в сторону, потому что свободная ладонь Чимина крепко обхватывает его запястье, что неторопливо отдалялось от лица парня. Сделав несколько глотков из стакана, Чимин резким движением тянет Юнги за кисть, заставляя того вновь прижаться к нему ладонью. В этот раз к мягкой влажноватой щеке, распаляющей кожу его ладони и клетки мозга, отвечающие за память и чувства.       Чимин медленно прикрывает веки, немного наклоняя голову, чтобы полностью обняться трясущейся ладонью Юнги, и это хорошо. Юнги рад, если Чимин не будет видеть того, что сейчас у него на уме. Он не хочет, чтобы Чимин прочитал по его лицу его истинные эмоции. Хуже всего, если, прочитав, он озвучит их ему же. Юнги не хочет знать о том, что он по-настоящему сейчас чувствует к Чимину.       — Если я засну, — томным голосом произносит он, не открывая глаза, и протягивает Юнги стакан, который он забирает, надеясь не разлить воду из-за слишком сильно дрожавших пальцев, — из-за тебя, — добавляет так, будто бы у Юнги по этому поводу могла бы разыграться совесть. Определённо, не в этот раз, — ты же не уйдёшь? — шепчет Чимин, из-за чего Юнги приходится чуть приблизить своё лицо. Просто, чтобы убедиться в том, что ему не послышалось. Совсем не ради того, чтобы вглядеться в его лицо, которое в уязвимом состоянии кажется слишком красивым.       Юнги молчит долго, слишком уж затягивает с ответом, позволяя Чимину ластиться лицом к его ладони. Он продолжает крепко держаться своими пальцами за запястье Юнги, а когда второй рукой накрывает его ладонь на своей щеке, дыхание захватывает так сильно, что приходится шумно втянуть прикрытыми губами воздух. В груди щемит так сильно, что Юнги начинает подозревать о том, что мог бы заразиться от Чимина простудой. Он не может думать о том, что заражают его положительными чувствами. Однако позволяет себе поглаживать большим пальцем горячую кожу на щеке, приятно липнущую на шероховатую подушечку.       Голова неосознанно кивает в согласии, в негласном обещании, о котором Чимин, кажется, уже смог догадаться и без слов.

*

      Юнги добивает пачку сигарет сразу, как только выходит за ворота жилого комплекса. На улице уже стемнело, окно квартиры Чимина не горит ярким огнём. Он вышел оттуда, оставив его в одиночестве, в темноте. Юнги не хотел, но заставил его ощутить себя покинутым, таким же, в какого ему самому пришлось превратиться.       Он пытался. Честно старался продержаться. Сидя на краю его кровати, смотрел на то, как Чимин медленно засыпал. Когда ещё солнце ярко освещало его постель, любовался тем, как капельки высыхающего пота красиво блестят на тревожном лице. Прислушивался к глухому сопению, пропускал удары сердца каждый раз, когда Чимин причмокивал в беспокойном сне губами. Юнги просидел с ним больше четырёх часов, слушал его еле слышные постанывания, с интересом следил за тем, как он изредка изворачивается во сне, думая о том, что же ему снится.       Иногда Чимин просыпался, просил воды или чего-нибудь поесть. И Юнги ему приносил. Без лени наливал ему напитки, разогревал в микроволновке домашнюю еду, которую госпожа Пак отправляла сыну, слушал его полудрёмные рассказы о том, как матери пришлось мириться с дедушкой, чтобы обеспечить Чимина семьёй и твёрдой поддержкой.       В последний раз Чимин засыпал, звучно свистя заложенным носом, и отчаянно пытался держать глаза открытыми. Наверное, понимал, что Юнги может уйти.       И он ушёл. Убедился в том, что Чимин крепко спит, что блистеры таблеток стоят на столе так, чтобы напомнить парню об их важности, и вышел из квартиры чуть ли не в слезах. Чистый прохладный воздух удержал его от очередной истерики тревожности, однако не уберёг от сокрушительных мыслей о том, что Чимин стал для Юнги больше, чем школьным обидчиком. Не просто ранкой, которую тот сам же расковырял, ворвавшись в его спокойную скучноватую жизнь, а обжёг словно йодом, в попытках вылечить, облегчить боль, не заметив того, как медленно влюбляет его в себя.       Юнги проводит остаток вечера по излюбленному сценарию. Запершись в собственной квартире, накрывшись по самую макушку тяжёлым одеялом, но уже без слёз. Лишь с усиливающимся с каждой мыслью о сегодняшнем дне сердцебиением. То, что он не заразился всё-таки чем-то, и что это не результат его похмелья, Юнги понимает очень хорошо. Это его и добивает.       Чувства к Чимину — единственное, чего он не хотел бы понимать. Тот редкий случай, когда надо бы притвориться идиотом и всячески отнекиваться от попыток сердца объяснить ему то, что ему нравится этот парень. Не просто как друг. Не просто как человек, которого простил. Смешно. Юнги даже не успел поймать себя на том моменте, когда всё-таки смог его простить.       Никто же не попросил у него прощения.       В офис он приходит разбитым. Находит в бюро находок свои очки и вновь становится занудным корпоративным секретарём. Но собрать себя, вернуть настоящего секретаря Мин всё равно не получается. Словно и не было выходного дня, словно он не провёл бессмысленно более двенадцати часов в уютной постели.       Был лишь простуженный Чимин, за которым Юнги полдня ухаживал. Ему уже даже не смешно от констатации этого факта. Чем чаще он повторяет себе это, вспоминает болезненно-усталое лицо парня, проигрывает в голове его слова о том, что он не хочет проснуться и не увидеть Юнги рядом — всё это совсем не помогает. Легче не становится. Чувства не исчезают.       — Юнги! Ты живой! — как обычно в наигранно экспрессивной манере приветствует его лучший друг, когда случайно ловит в курилке.       Время уже идёт к обеду, а корпоративному секретарю кажется, что он провёл весь рабочий день тут. Курил и, окутанный мыслями, смотрел на то, как дождь вновь напоминал ему о том, как же пасмурна его жизнь.       — Я вроде бы не на войну уходил, — апатично усмехается Юнги, кидая безразличный взгляд на Хосока, и в очередной раз затягивается, надеясь, что эта сигарета на сегодня будет последней.       Желудок жжёт из-за отсутствия в нём еды, а рабочие обязательства требуют к себе внимания. У Юнги нет такой роскоши, как возможность, сославшись на плохое настроение, взять и уйти.       — Это мы позавчера поняли. Судя по тому, что ты за целый день ни разу не появился в сети и не ответил ни на один отправленный мною мем, «битва» завершилась победой, — говорит Хосок, двусмысленно ухмыляясь, и для пущего эффекта ещё кокетливо играет бровями, словно не знает, как Юнги ненавидит подобные намёки.       — Я в душе не понимаю, о чём ты сейчас говоришь, — отвечает Юнги в ставшем родным притворстве и торопливо тушит недокуренную сигарету об урну, чтобы вновь сделать вид, что слишком много работы для дружеских бесед.       — Да я про тебя и Чимина, — объясняет Хосок, как будто у него просили это делать. Как будто Юнги и без этого не знает. Он и самостоятельно справляется с этим, Юнги не нужно напоминание лучшего друга о том, что вчера он был в доме Пак Чимина. — Я хочу знать подробности. Ты мне должен их.       — Ничего я тебе не должен, — нахмурившись, качает головой Юнги, и торопится применить хороший метод контратаки: меняет тему. — Лучше расскажи, чем закончился благотворительный вечер. Опустив мерзкие подробности о том, кто с кем, напившись, целовался в туалете.       Юнги сильно жалеет о последней фразе. Потому что потерянная память с того вечера, которая, как он надеялся, уже не вернётся и не станет сильнее его терзать, даёт о себе знать, когда он вспоминает о том, как прижимался к Чимину. Как вдыхал запах его шеи, как с уютом укладывал голову на его неширокое плечо, как позволял себе плакать.       Нет, воспоминания, не возвращайтесь. Юнги не хочет помнить этого.       — Насчёт вечера, кстати, — уже без былого веселья в голосе отвечает Хосок, пряча в пол глаза, словно в чём-то провинился.       — Что ты сделал? — резко спрашивает Юнги, ощущая, как пульсирует висок от внезапной головной боли, и, игнорируя жжение в горле, зажигает очередную сигарету. Кажется, в курилке он ещё должен будет задержаться.       — А что сразу я? — с обидой возмущается Хосок, словно ребёнок, которого отчитывают, и не торопится успокоить друга рассказом о том, что он лично ничего не сделал, но знает, что Юнги разозлится, когда узнает, кто и что сделал. И Хосок даже был бы рад накосячить сам, ведь на него корпоративный секретарь хотя бы смог вылить своё недовольство. На младшего внука президента компании — навряд ли.       — Хосок, тебе лучше говорить, пока у меня не взорвалась голова, — произносит Юнги размеренным тоном, который говорит Хосоку о том, что у него нет никаких шансов успокоить друга, хотя тот даже не в курсе произошедшего. — Со взорванной головой я не смогу услышать твою очередную сплетню, — сердито усмехается он и почти может похвастаться тем, что даже в такие моменты может кидать шутки, от которых Хосоку совсем не смешно. И дело не в том, что шутка неудачная, дело в серьёзности произошедшего.       — Кто-то из нашего отдела видел Тэхёна, целующимся с Чонгуком на балконе, — тараторит он так быстро, что надеется на то, что Юнги услышит его неправильно и не будет переспрашивать. Хосок надеется на всё, что угодно, лишь бы у Юнги реально не лопнули глаза от того натяжения в выражении его краснеющего лица, с которым он сейчас сдержанно уставляет на него взгляд.       Юнги не знает, на что надеялся его друг, но сам он мечтает о том, что сейчас он переспросит и Хосок не повторит того, что Тэхён и Чонгук целовались. Что внук президента компании и член совета директоров не целовался с ассистентом председателя совета. Что ему послышалось и на деле там совсем безобидный казус, по типу недобор планируемых средств или шампанского всем не хватило. Да что угодно, Юнги даже не разозлится, если к нему в кабинет придёт Ким Сокджин с очередным театром недовольства тем, что акционеры остались неудовлетворёнными вечером.       — А так в целом мероприятие прошло успешно. Все были довольны. Председатель предлагает сделать это ежегодной традицией, — добавляет Хосок в наивном намерении успокоить друга.       Попытка безуспешная, он и сам хорошо это понимает.       Юнги уже не слышит его. Он не тушит сигарету об урну, он просто бросает её на бетонный пол одиноко тлеть и направляется к лестницам, как обычно игнорируя существование лифта. Хосок в этот раз не разрешает другу побыть наедине со своими мыслями, заведомо зная, что они могут его уничтожить. Он догадывается о том, что Юнги, скорее всего, считает, что этот случай на его ответственности, ведь Чонгук работник его отдела, а Тэхён стал частым посетителем его этажа именно после собрания совета директоров. Да Юнги напридумывает себе многочисленные причины, неверно объясняющих то, почему он виноват в том, что поцелуй произошёл, почему его увидели и даже в том, что распространился слух.       Пока только слух, ведь никаких доказательств не было. Но Хосок уже наслышался от Суён о том, что Тэхён часто приходит к ним на этаж и нередко кидает на неё молнии ненависти, когда ей по работе приходится общаться с Чонгуком.       — Юнги! — слышит тот, но отказывается даже останавливаться, торопливо спускаясь по лестнице. Юнги не знает, на каком этаже остановится и надо ли вообще останавливаться.       План действий пуст, ментальный лист задач не желает заполняться хотя бы одним пунктом. Его глупые попытки избежать скандала оказались до смешного неплодородными. А что он хотел? Юнги совсем не разбирается в амурных делах, ему бы в своих собственных определиться.       — Юнги, блять! — уже в более сердитом тоне кричит Хосок и опять остаётся проигнорированным. — Ты же…       Хосок вынужденно останавливается и, не успев вовремя затормозить, несильно врезается носом в его макушку, когда Юнги задерживается у цифры «25». Он, тяжело дыша и сжимая кулаки, смотрит на дверь, выходящую на этаж технического отдела, и борется с сильным желанием выйти за неё. Направиться быстрым шагом в кабинет директора и просто…       Просто что?       Обвинить Чимина в том, что из-за него корпоративный секретарь потерял бдительность, которую должен был использовать на то, чтобы проследить за этими двумя. И, если надо будет, серьёзно поговорить с коллегой на тему того, что он может погубить свою карьеру, если поведётся на флирт президентского внука. Юнги тихо усмехается под нос этой своей мысли, потому что это совсем не то, что его сейчас остановило. Не это движет его желанием увидеть сейчас Чимина.       — Ты же не считаешь, — произносит Хосок, запыхавшись, и кладёт ладонь на плечо усиленно глотающего воздух друга, который молча стоит к нему боком, уставив непрерывный взгляд на пожарную дверь, — что ты виноват в том, что эти двое замутили?       — Считаю, — честно признаётся Юнги, не смотря на друга, который хотел бы, чтобы его поддерживающая рука на плече и слова хоть как-то его успокоили.       Внушили веру в то, что Юнги, как корпоративный секретарь, не обязан был за всем этим следить, сделать вид, что он ни о чём не знал. Или же, в случае чего, оправдаться, что он сделал всё, что было в его силах, чтобы избежать произошедшего. Признаться, что он не всесильный.       Юнги не может всё.       — Необходимо поговорить с Чимином, — коротко шепчет он, словно мысль вслух, даже не замечая того, что Хосок хорошо его слышит, и выходит за дверь, не видя того, как глаза друга с удивлением раскрываются от того, что дотошный корпоративный секретарь не просто называет члена совета директоров по имени, а в таком непонятном состоянии самолично тянется к этому парню.       Уже дойдя до середины офисного помещения, Юнги с облегчением замечает, что Хосок не следует за ним. Здравый смысл всё-таки не теряется полностью, и он хорошо понимает, что ему придётся отчитаться перед другом за свой внезапный для них обоих порыв встретиться с директором Пак. Он уже почти доходит до двери в его кабинет, всё ещё не придумав адекватных причин для встречи, однако рука не ждёт сигналов мозга и просто негромко стучит по дереву в надежде услышать всё-таки чиминово: «Войдите». В этот раз Юнги искренне надеется застать его в кабинете в тот непонятный момент, когда нуждается в нём. Он сильно надеется, что Чимин сможет поговорить с кузеном и решить эту проблему, пока слух не дошёл до ушей их деда.       — А Чимина нет, — говорит ему уже хороший знакомый голос, и Юнги поворачивается лицом к японцу, вежливо кивая ему в приветствии. — Его вызвали… эээ… как же вы это называете? — задумчиво тянет он, бегая глазами по ковролину под ногами, — ну где люди сидят в очень жаркой закрытой комнате и… ну делают то, когда жарко?        Попытка иностранца объяснить Юнги это несильно сложное слово венчается успехом, потому что под это не самое понятное объяснение может подходить лишь одно место. Юнги даже был там однажды два года назад. Сопровождал председателя совета директоров, которого президент компании позвал на встречу в необременённой работой и расслабляющей обстановке. Вполне себе общепринятая корпоративная традиция, куда руководство зовёт своих подчинённых с целью обговорить работу в непринуждённой атмосфере, чтобы сблизиться с персоналом и не выглядеть в их глазах грозными.        Юнги в тот день, само собой, ждал председателя за дверью банной комнаты элитного комплекса отдыха, однако успел пообщаться с президентом в такой же нерабочей среде, в первый и последний раз встретившись с ним за пределами компании.        — А с кем он там? — вырывается из его губ в ту же секунду, когда этот вопрос появляется у него в голове с неуместном любопытстве.        Юнги не должно касаться, с кем у Чимина встреча в сауне, встреча ли или простой отдых с дедушкой и кузенами. Однако голову продолжают посещать назойливые мысли о том, что тот вообще не должен был вставать с постели, а также слишком неожиданная надежда на то, что Чимин, выйдя потным из бани, тепло оденется, чтобы не ухудшить свою болезнь. Юнги даже широко раскрывает глаза от этих мыслей, пронёсшихся в голове в стремительной скорости, что он не успел вовремя ухватиться за них и закопать глубоко в бессознательном. Что-то ему подсказывает, что избавиться от них у него не получилось бы.        — Его утром позвал туда президент Ким, — беззаботно отвечает японец, даже не догадываясь о том, что за кавардак творится в голове стоящего перед ним парня, который изъедает изнутри самого себя за этот вопрос.        — Хорошо, — неуверенно кивает Юнги, уходя в задумчивость, и рассредоточено смотрит в пустоту за спиной работника, не замечая его вопросительного взгляда.        Он обдумывает причины, по которым президент мог бы вызвать Чимина. Скорее всего, обычная семейная встреча, ведь он говорил, что мать хочет, чтобы её сын восстановил оборванные годы назад родственные связи. Может даже, президент похвалит внука за участие в организации благотворительного вечера, прибавит в своих глазах Чимину очков в своём списке кандидатов на свой пост. Юнги даже неосознанно усмехается под нос по дороге к лифтам, когда его посещает идиотская фантазия о том, что технический директор стал бы президентом компании.        Человек, с которым Юнги целовался.        Это настолько смехотворно. Юнги больше переживает о скандале с поцелуем Тэхёна с ассистентом Чон, чем о своём. А почему, собственно говоря, он должен? Чимин целовал его без чувств, не имея в руках намёков на то, что он будет взаимным. Юнги даже не переживает о том, что он расскажет об этом кому-нибудь, как и о том, что может быть со скандалом уволен за такую беспечность. В лифте он уже понимает, что причина этому заключается в том, что он совсем не видит в Пак Чимине члена совета директоров, руководителя целого отдела и, самое главное, внука президента корпорации.        Юнги так сильно зациклился на мыслях о том, что Чимин — это его старый обидчик, что вся энергия переживания устремилась именно на эту его проблему. Проблема, которая, кажется, рассеялась и открыла ему более насущную.        Значит ли это, что он перестал ненавидеть Пак Чимина? Значит ли его страх перед его статусом, что у Юнги зарождается к Чимину то, чего не должно быть между людьми их положения?        Мучительные вопросы остаются открытыми, но не потому что Юнги отказывается их решать. Отнюдь. Он с особой решительностью выходил из кабинки лифта по направлению к своему кабинету, чтобы обдумать всё происходящее, подуспокоиться седативными и, может, даже постараться отвлечь тревожность работой, во время которой мог бы изредка позволить себе посмотреть на происходящее со стороны, надеясь прийти к хорошему итогу.        Юнги надеялся, что итог не подтвердит того, что он влюбился в Чимина.        Его отвлекает звонок мобильного, на экране которого загорается имя контакта. Он не разрешает себе и секунды раздумывать о том, отвечать или нет. С этим человеком они не позволительны.        — Добрый день, ассистент Квон, — говорит Юнги в трубку, выдавливая из себя максимально бодрый голос.        Правая рука президента компании не должен слышать корпоративного секретаря в поникшем и уставшем уже в середине рабочего дня состоянии. Его волнение по поводу того, почему же он мог позвонить ровно в тот момент, когда его начальник находится на встрече с внуком, выдадут лишь трясущиеся руки, участившееся сердцебиение и ком в горле, что останутся за пределами чужого внимания.        — Президент Ким хотел бы видеть вас сейчас на встрече в центре отдыха «Сорэ Глобал». Вы свободны, секретарь Мин? — вежливо интересуется ассистент Квон, хоть и все знают негласное правило: сотрудник корпорации всегда свободен, если его самолично вызывают к президенту.        — Да, я буду через двадцать минут, — отвечает Юнги, надеясь, что дрожь в теле не передалась и его голосу.        Он хорошо осведомлён о том, что дорога от здания компании до лучшего центра отдыха Каннама с учётом пробок занимает больше получаса. Скорее всего и ассистент Квон также в курсе этого. Однако заставлять ждать президента недопустимо. Сам факт того, что Юнги ждёт президент компании, уже кажется ему нереальным, но он всё равно с невозмутимым лицом прощается, ждёт, когда послышатся гудки на той стороне, и направляется к своему кабинету ради двойной дозы пищевых добавок.        — Секретарь Мин, — зовёт его Суён, подловив у двери кабинета, но Юнги даже не оборачивается к девушке, боясь, что в любую секунду взорвётся в агрессии и раздражении, если срочно не успокоится.        У него слишком мало времени на это, поэтому нужно срочно запить капсулы водой и торопливо спуститься на парковку. Дыхательные упражнения можно сделать и в салоне машины.        — Секретарь Мин, — вновь обращается к нему Суён, неуверенно просовывая голову за дверь, которую Юнги оставил приоткрытой, и робко стучится в неё из корпоративной вежливости. — Хосок сказал, чтобы я спросила у вас, в порядке ли вы? — едва слышно спрашивает она, выдавая своим писклявым голосом своё нежелание произносить эти слова.        И Юнги, если по возвращении в компанию встретит друга, обязательно отругает его за такое. Использовать его ассистентку ради таких вопросов, когда его многочисленные сообщения не просто так сейчас игнорируются, — неправильно. Юнги краем глаз замечает уведомления на экране мобильного, в которых Хосок оправдывается тем, что должен присутствовать на встрече с клиентами, иначе самолично пришёл бы к нему в кабинет и, если надо, надавал бы ему по заднице, если друг сидит сейчас в самобичевании и рвёт на голове волосы из-за того, что вовремя не предпринял нужных мер.        — И ещё он, — возвращает к себе его внимание Суён, всё так же пугливо входя в кабинет, и осматривается по сторонам в поисках хоть какой-либо поддержки.        Юнги продолжает молчать и лишь беспечно запивает седативные налитой из графина водой, жадно глотая её. Он слишком много сегодня курил и только сейчас заметил, что в полости рта слишком сухо. Если президент будет с ним разговаривать, Юнги должен выглядеть и вести себя презентабельно.        — Что ещё? — нетерпеливо спрашивает Юнги, поправляя пиджак ладонями на случай, если тот помялся. Он повторит это движение в салоне и ещё несколько раз, когда выйдет из него.        — Ещё он сказал, что то, о чём он вам сказал, — произносит девушка, кажется, готовая сейчас убежать в слезах из-за сердитого взгляда своего начальника, который смотрит по-настоящему злобно, потому что она занимает драгоценное время, — никто об этом не знает. Что это просто слух, и вы можете не переживать.        Юнги чуть смягчается в лице. Суён не виновата в его внутренних переживаниях и неумении контролировать негативные эмоции. Как и Хосок не должен успокаивать его, даже не находясь рядом физически. Никто из них не должен возиться с Юнги, потому что его тараканы копошатся в голове из-за того, что он не смог проконтролировать. Он должен быть благодарен другу за попытку его успокоить.        Но не получается. Юнги лишь сильнее напрягается и, ничего не ответив, двигается к двери, чтобы пропустить помощницу первой вон из кабинета. Попытка Хосока заканчивается ещё большими угрызениями совести за то, что Юнги заставляет близких переживать за себя.

*

       Юнги не помнит того, как доезжает до нужного места за двадцать две минуты. Лишние две минуты навряд ли кто-нибудь заметит, но даже уверенность в этом никак не понижает мощность его самоизъедания. Всю дорогу он провёл в репетиции того, как и что будет отвечать президенту на те или иные его фразы, и придумывал в голове варианты тем, ради которых тот мог отвлечь корпоративного секретаря от работы в будний день.        Но большую часть времени он думал о том, будет ли в этой бане Чимин. Обижен ли он сейчас на Юнги за то, что тот вчера ушёл, не разбудив его? Спала ли его температура? И самое худшее, как у него дела? Этот мерзкий вопрос, который так и просится вырваться из Юнги, когда он видит Чимина. Вопрос, который он никогда не любил кому-либо задавать, становится слишком естественным в присутствии этого парня.        На пороге центра отдыха Юнги встречает ассистент президента, который после короткого приветствия просит его следовать за ним. Корпоративный секретарь не спрашивает у него причину, по которой его могли бы так срочно сюда вызвать, как и не интересуется тем, кто ещё будет присутствовать в комнате отдыха. Никакие ответы всё равно не спасут его от вызывающей сильное волнение встречи.        — Паровая комната номер три. Он вас ждёт, секретарь Мин, — лаконично произносит ассистент Квон и слишком отчётливо игнорирует заметную панику на лице сотрудника корпорации, который уже не скрывает своего смятения.        Юнги несколько секунд смотрит на выходящего из пустой общей зоны ассистента, надеясь, что он слишком много себе накрутил. Что в итоге президент просто поблагодарит корпоративного секретаря за хорошую работу, похвалит за то, что помог Тэхёну с организацией банкета, и на позитивных эмоциях отправит обратно работать. И у мыслей об этом, хоть и, скорее всего, лживых, всё же получается кое-как успокоить сердцебиение Юнги.        Всего на несколько секунд до того, как они ломаются вдребезги, заменяясь белым шумом в голове.        Перед ним открывается дверь в парную, напротив которой он стоит, и сердце в этот момент желает вырваться из груди, своим бешеным ритмом оглушая Юнги. На пороге встаёт не менее удивлённый Пак Чимин и придерживает рукой дверь. За ней не видно ничего, лишь густой пар. Однако Юнги и не смотрит за его спину, потому что глаза бесконтрольно опускаются ниже.        К напрягшейся шее с заметно выпирающим кадыком. К капелькам пота, стекающим к ямке между острых ключиц. Юнги молча следит за тем, как эти капли плавно скользят вниз по загорелой коже, задевают тёмные соски, едва заметные рёбра, под которыми бронзовая кожа очерчивается плоским втянутым животом. Путь дорожек влаги останавливается на полоске редких волос, показывающих слишком много откровения, что ведёт к краю обвитого вокруг бёдер полотенца, кажется, посаженного чересчур низко для подобного типа встреч.        Там же застывает и взгляд Юнги, который забывает о том, где находится и, самое главное, ради чего он сейчас здесь стоит. Он учащённо вдыхает ртом воздух, осязая каждым органом тот кавардак чувств, который бушует внутри. Разрешает, практически милостиво дарит себе несколько минут на изучение полуобнажённого тела, игнорируя то, что разрешение даёт не он сам себе, а Чимин.        Тот стоит неподвижно, чуть прикрывая за собой дверь, и вместо привычной надменной улыбки часто моргает, стряхивая с ресниц испарину. Юнги замечает это, когда взгляд резко поднимается, чтобы тихо откашляться и поздороваться с техническим директором.        Однако он вновь проваливается в очередной своей краткосрочной цели, и теперь глаза застывают на влажном, блестящем из-за яркого света лампы лице, на мокрой чёрной чёлке, падающей на бровь, на сильно выделяющихся синяках усталости под глазами, на жадно облизываемых языком губах, нижнюю из которых сильно прикусывают верхние зубы.        Юнги должен что-то сказать, хотя бы совсем несложное «привет». Однако молчит, чувствует, как в горле дискомфортно першит из-за вновь почему-то усилившегося обезвоживания, и в мыслях просит Чимина произнести хоть что-нибудь. Они не могут стоять друг напротив друга и смотреть так, словно их связывает что-то большее, чем обычные рабочие отношения. Что-то между ненавистью и симпатией, которая без приглашения врывается в грудь в сопровождении внезапного сексуального напряжения. Именно это сейчас ощущает Юнги при виде полунагого технического директора.        Сексуальное желание, которого не должно быть и в мыслях об этом человеке. Только не по отношению к Пак Чимину.        — Я… — начинает Юнги, осознав, что слишком заметно опаздывает на встречу. Ему приходится откашляться, чтобы привести голос в порядок, и сделать это ещё один короткий раз, чтобы дать мыслям время вернуться в суровую реальность, где Чимин в первую и самую главную очередь внук президента, который ждёт его за дверью. — Я пришёл к президенту Ким.        — И тебе здравствуй, Юнги, — отвечает Чимин, щедро делясь своим излюбленным высокомерием в голосе.        — Да, здравствуйте, — неуклюже произносит Юнги, чуть кивая, и мысленно устраивает себе очередное аутодафе из-за того, что забыл поздороваться с членом совета директоров. Как будто и не прощались вчера.        Как будто все эти недели присутствия Чимина в его жизни — это один долгий насыщенный эмоциями и событиями день.        — Проходи. Он… — Чимин резко прячет свой напыщенный взгляд и запинается, смотря краем глаз в сторону приоткрытой двери. Даже не делает шаг в сторону, чтобы позволить Юнги подойти ближе к двери и постучаться, — он узнал про Тэхёна и Чонгука, — произносит он виноватым голосом, но Юнги не зацикливает на нём своё внимание. Он слышит, что нос парня всё ещё заложен, и замечает, как он пытается незаметно шмыгнуть им, пряча лицо в сторону.        — Ты не выздоровел? — вырывается из Юнги раньше, чем он успевает о чём-либо подумать.        Так быстро, что он отчётливо видит, как в воздухе висит фантомная попытка остановить себя перед этим вопросом. Как желание схватиться за него и раскрошить в кулаке улетучивается со скоростью света, что будто бы и не было его, этого желания не показывать Чимину своего волнения за его здоровье.        — Нет. Но мне уже лучше, — отвечает Чимин, в этот раз отложив в сторону свою заносчивость. Неловкости между ними и без этого достаточно. — Спасибо за то…        Он останавливается для того, чтобы несколько раз чихнуть, и даёт Юнги время на то, чтобы он успел придумать то, за что мог бы в очередной раз благодарить Пак Чимин. За то, что спросил о его самочувствии, или за то, что позаботился о нём? Или может саркастичное «спасибо» за то, что ушёл, оставив в его нежеланном одиночестве.        — Не стой тут в таком… — Юнги слегка откашливается, еле держа глаза на уровне его головы, чтобы не вернуться к оглядыванию чужого потного соблазнительного тела, — виде. А то… — Слова даются с таким напором, словно его кто-то заставляет произнести их, выказать выливающую из него заботу и волнение об этом парне.        Но ничто его не обязывает к нему, лишь непонятный порыв, опаляющий внутренности. Юнги не выбирает своё право отмолчаться и, вежливо поклонившись, войти внутрь. Он выбирает проследить за тем, чтобы Чимин поторопился скорее в душ, а потом тепло оделся. Юнги даже подумывает о том, чтобы спросить, выпил ли тот сегодня что-нибудь от простуды, хоть и уверен в том, что ответ будет отрицательным.        — Я зайду вместе с тобой, — отвечает Чимин, откровенно игнорируя борьбу мыслей, бушующих в голове Юнги, который навряд ли научился скрываться за завесой безразличия за эти два дня. — Не волнуйся, он не слишком зол. Но я хочу тебя поддержать, — произносит так легко и просто. Как будто так и должно быть.        Как будто Чимин должен поддерживать Юнги.        — Не стоит, — тихо произносит он, но его уже не слышат, так как Чимин заходит в паровую комнату, широко раскрывая дверь, и выпускает из неё обильный поток пара.        Юнги замечает татуировки на спине вошедшего внутрь парня, однако у него не получается присмотреться к ним, так как линзы очков моментально потеют. И он мог бы остановиться ещё на несколько секунд, чтобы протереть очки или просто снять их, так как перед глазами всё заплывает в размытости. Но корпоративного секретаря это не останавливает. Он достаточно уже заставил себя ждать.        Юнги лишь сдерживает в себе позыв попросить Чимина выйти, дать ему самолично решить проблему, появление которой он не смог обрубить ещё на корню, и просто потребовать у этого парня беречь своё тело, оправдав тем, что не хочет, чтобы внуку президента стало хуже. Соврать о том, что не хочет брать на себя ответственность за то, что тот заболел.        — Добрый день, президент Ким, — приветствует он пожилого мужчину, сидевшего на деревянной скамейке в одном полотенце, скрывающем бёдра, и даже радуется конденсату, что скрывает ему открывшийся вид. Стало быть, вид полуголых мужчин для Юнги всё-таки не самое приятное зрелище.        Ему приятен лишь вид Чимина.        — Секретарь Мин, здравствуй. Проходи, — кивает президент и поворачивает голову к внуку в вопросительном взгляде: — Чимин, ты же собирался уходить.        — Я останусь ещё немного, дедушка. Если можно, — добавляет он неуверенно, и Юнги надеется, что не усмехнулся себе под нос из-за его робкого тона голоса.        Чимин, оказывается, не такой уж и высокомерный перед президентом компании. Это радует. Это значит, что он всё-таки обычный человек. Жаль, что Юнги не может перестать видеть в нём кого-то большего, чем обычного человека.        — Секретарь Мин, я хотел поговорить с вами о моём внуке и тех слухах, что распространились по компании после банкетного вечера. Я, к сожалению, не смог в нём участвовать в силу своего слабого здоровья, — произносит президент Ким размеренным голосом, который не предвещает каких-либо катастрофических последствий, но Юнги в этом уже не переубедить.        Дверь за ним закрыта, картинка перед глазами туманна, тело ноет из-за недосыпа и усталости, а сердце громко бьётся, перепутав эмоции и чувства так, что непонятно, какие сейчас повторять в уме аффирмации, чтобы его утихомирить. У Юнги получается лишь краем глаза найти среди пара лицо Чимина, который, устало прикрыв веки, пытается вслушаться в слова своего деда, и мысли теперь занимаются тем, что этот парень не должен был вообще выходить из своей постели. Что Юнги стоило вернуться хотя бы наутро и заставить его вылечиться до конца. Даже если Чимин попросил бы его остаться с ним.        — Вы же в курсе, о каких именно слухах идёт речь? — внезапно спрашивает президент, что Юнги чуть было не подпрыгивает на месте от твёрдого тона голоса мужчины, вырвавшего его из мутных раздумий.        — Да, президент Ким, — с сожалением отвечает Юнги, не зная, требует ли он более развёрнутых ответов.        Может, оправданий за то, что вовремя не предупредил, или какой-нибудь план по предотвращению разрастания этого скандала. Юнги понимает, что обязан показать себя с лучшей стороны. Предприимчивым, стрессоустойчивым аналитиком, который сходу может придумать эффективное решение проблемы, что удовлетворит все стороны. Но всё, что может сейчас сделать корпоративный секретарь, это часто дышать из-за удушающего воздуха, стремительно потеть, не показывая этого даже расстёгиванием пуговицы пиджака, и молчать в ожидании того, чтобы президент поскорее перешёл к сути дела и сказал, почему именно Юнги сейчас здесь стоит.        — Я пытаюсь понять молодёжь. Честно. Сам был молодым, — продолжает мужчина более мягким голосом. — Поэтому могу закрыть глаза на многие вещи. Да и о предпочтениях младшего догадывалась даже его покойная бабушка ещё с тех лет, что он провёл в Париже. И по его возвращении, отец Тэхёна вёл с ним нужные беседы. Рассказал ему о моральных устоях нашей страны, и самое главное, о реноме нашей фамилии и корпорации. Объяснил ему, что Тэхён — это больше не отдельная личность, это лицо. Яркое, выделяющееся и, увы, больше не принадлежащее ему самому. Вы, молодёжь, любите бунтовать по этому поводу, требуете свободу, всякие там права, толерантность, но не учитываете того, что, появившись на свет под конкретной фамилией, вы становитесь отражением семьи, которая вас вырастила. Не бывает «просто» Тэхёнов, как и не бывает «просто» Чиминов, — произносит он в полной тишине и на этом слове кидает короткий взгляд на своего молчаливо уставившего на него взгляд внука.        Юнги замечает то, какими глазами он смотрит на деда, и надеется, что Чимин сейчас думает о том же, о чём и он сам. Думает и жалеет о сделанном. Он хочет, чтобы после этого разговора Чимин просто исчез из его жизни, позволил ему побыть «просто» Юнги, который по факту не обременён громкой фамилией и авторитетом своей семьи. Лишь своими рабочими обязательствами, которые он до этого выполнял без надобности выслушивать подобные речи самолично от президента компании.        — Есть Ким Тэхён. Есть Пак Чимин. Это не обычные имена, как например, — он секунду задумывается, — Чон Чонгук. Никто не скажет, что Чон Чонгук и Ким Тэхён целовались. Все будут говорить о том, что внук президента крупной корпорации Ким Тэхён с кем-то целовался.        Юнги неосознанно сжимает пальцы в кулаки от слова «кем-то». Ему становится неприятно от этого мерзкого выражения, сказанного, скорее всего, не со зла, а лишь для демонстрации того, где находятся места таких клерков, как Чонгук. Таких, как сам Юнги.        «Пак Чимин с кем-то там целовался», — внезапно проносится в голове. Его спасает то, что под туманом пара мужчина не видит его искренних эмоций по этому поводу, а может и догадывается, но делает вид, что не видит. Кто знает, вдруг великолепное притворство Чимину передалось через династию Ким.        Президент, скорее всего, не в курсе того, что было между ним и Чимином, однако Юнги знание этого никак не помогает от усиливающегося волнения перед тем, что он скажет.        — Дедушка, не сочтите за неуважение, но причём тут Юнги? — спрашивает Чимин, и в этот раз Юнги жалеет, что не может снять очки и протереть салфеткой из микрофибры линзы, чтобы вглядеться в выражение его лица. Судя по тону его голоса, оно может быть таким же недовольным и наглым.        Маска надменности на нём оказалось и не маской вовсе, как же Юнги мог об этом забыть. Чимин со своей заботой и попытками поддержать его, помочь ему, совсем запутал его.        — А при том, что председатель Кан всегда говорит о корпоративном секретаре лишь самое лучшее. Я не знаю ни одного работника своей компании, о ком говорили бы с таким уважением и восхищались бы способностями, — отвечает президент, и, благодаря медленно рассеивающемуся пару, у Юнги получается кое-как увидеть в его взгляде лёгкую улыбку. Она никак его не расслабляет, Юнги ждёт конца его речи, потому что после подобных комплиментов всегда следует своё «но». — Мы всё утро обсуждали с председателем эту тему, и я пришёл к выводу, что ассистент Чон должен быть беспрекословно уволен.        Юнги чувствует, как на этом слове сердце пропускает удар и пот на спине становится холодным. Он совсем не хотел бы, чтобы из-за такой ошибки, на которую его натолкнул легкомысленный Тэхён, пострадала карьера его коллеги. Чонгук слишком юн, чтобы осознавать всю масштабность произошедшего, и скорее всего не понимал, к чему могут привести его проступки.        — Но председатель Кан попросил меня подумать об этом. Он ценит своего работника и не хотел бы увольнением портить ему репутацию. Да и пиар-отдел предположил, что такие меры могут, наоборот, подтвердить правдивость слухов, которые они хотели бы опровергнуть. Конечно, закрывать глаза на произошедшее тоже не получится. И так как ассистент Чон является сотрудником его отдела, а Юнги уже достаточно опытный, вполне способный и достойный похвалы знаток корпоративных устоев, я как президент компании хотел самолично попросить его побеседовать с этим молодым человеком.        Юнги напрягается. Ему приходится разжать кулаки, которые непозволительно показывать президенту, но всё тело, каждая его мышца натягивается так сильно, что пальцы трясутся, истекая влагой из вспотевшей ладони.        — И почему бы этим не заняться председателю Кану? Чонгук его ассистент, — дерзко произносит Чимин, кажется, совсем уже забывая о том, с кем сейчас разговаривает. Но Юнги не злится на него. Он благодарен Чимину за то, что озвучивает всё то, что корпоративному секретарю непозволительно даже прошептать.        — Ты прав, Чимин. Поэтому я понимаю твоё негодование, — всё в той же спокойной интонации отвечает мужчина, тяжело дыша.        Юнги начинает понимать, почему его вызвали именно в парную, а не попросили подождать хотя бы в комнате отдыха. Сжатый воздух и надвигающиеся на него четыре стены давят на тело так, что сложно здраво мыслить. Юнги видит своё нахождение здесь, как средневековую пытку инквизиторов.        — Но председатель Кан навряд ли сможет достучаться до молодого парня, который, наплевав на моральные устои, полез к члену совета директоров, — добавляет президент хоть и не в сердитой манере, но словно пытаясь ударить каждым своим словом.        Смешно, ведь даже Юнги знает, что у Чимина выработался иммунитет и рефлекторная контратака к любому виду ударов. Тем более словесных.        — И вы два старика решили использовать работника, который будет беспрекословно выполнять ваши приказы, наивно считая, что это возвысит его в ваших глазах? — Если президент Ким хотел ударить словами, то Чимин отмахивался ими, попадая стрелой так точно, что глаза мужчины широко раскрываются от неожиданности.        Интересно, ожидал ли он того, что Чимин встанет на защиту какого-то корпоративного секретаря, или того, что его назовут стариком и уличат в превышении своих полномочий? Юнги на самом деле не так и важно. Потому что сам так же удивляется его сердитому голосу, нахмуренным бровям и глазам, бесстыдно выказывающим своё недовольство не просто человеку старшего поколения, но и президенту крупной корпорации.        — Директор Пак, — произносит Юнги хриплым голосом, делая шаг к парню, чтобы в случае чего остановить его ладонью за плечо. Ему кажется, что Чимин готов подняться на ноги и посмотреть на своего деда сверху вниз в неуважительной манере.        — Оставь нас, Юнги, — тихо приказывает ему президент, не смотря даже в его сторону, и продолжает испепелять внука взглядом с недовольным прищуром.        Корпоративный секретарь даже пальцем не шевелит, впервые ловя себя на том, что сразу же не послушался приказа. Ему не хотелось как обычно убегать, даже при напряжённой ситуации, что болезненно обжигает лёгкие из-за отсутствия свежего воздуха и чересчур частого курения. Юнги понимает, что ему физически невыносимо находиться в этой парной не из-за этих факторов.        Дело в Чимине.        Он не может видеть его таким. Чимин не должен был становиться в его глазах таковым. Кажется, старый обидчик Юнги только что разочаровал его тем, что перестал быть плохим, поступил вопреки многолетним ожиданиям. Это был приятный тип разочарования.        — Секретарь Мин, — добавляет президент более властным тоном, и упоминание его должности немного отрезвляет Юнги.        Он тут в качестве корпоративного секретаря, и если президент Ким скажет ему поговорить с Чонгуком на тему его связи с Тэхёном, он поговорит. Если президент Ким попросит его выйти на таком тревожном моменте встречи, он выйдет. И плевать на то, что о нём подумает Чимин, смотрящий сейчас на то, как Юнги беспрекословно кланяется в вежливой манере и молча выходит, закрывая за собой дверь.        Ему должно быть плевать.