14.
30 октября 2023 г., 13:53
Работа никогда не разочаровывает Юнги. Какой бы сложной, иногда непосильной, часто изводящей она не оказывалась, корпоративный секретарь всегда будет считать её самой эффективной терапией. К счастью или к сожалению, именно та её часть, которая может вывести её на неуместные эмоции, такие как раздражение, и помогала ему вытеснить чувства к Чимину.
С поцелуя под душем проходит почти неделя, полная рабочей рутины, скучных бесед во время обеда в обществе лучшего друга и его девушки, нескольких встреч с акционерами и одиноких выходных, на которые Хосок звал Юнги поехать вместе с Суён на озеро. У того не получилось убедить его в том, что там сейчас красивейший листопад разных оттенков осени, достойный инстаграмных шедевров. Юнги предпочёл ему просмотр UFC матча, прослушивание музыки и сеанса с психологом, после которого решил для себя, что он будет последним.
Мучительную апатию и упадок сил не вылечат другие люди. Ему нужна интересная и занимающая все его мысли работа.
Но как работать в компании, когда то и дело в голове всплывает лицо, о котором нельзя, да и не хочется вспоминать? Даже когда Юнги всячески отвлекает себя беседами с сотрудниками из других отделов, решив для себя, что ему стоит расширить круг общения, раз в него так резво смог ворваться Пак Чимин, тот то и дело встревает в тему разговора.
От других он узнал о том, что технический директор слёг с сильной простудой и, кажется, серьёзно, потому что несколько дней до этого ходил еле живой, хотя буквально ещё неделю назад только-только вылечился от предыдущей болезни. А через работников колл-центра осведомился о том, что Ким Тэхён помогает кузену, стараясь при этом отгонять любые мысли облегчения.
Ещё по компании стремительно разнеслась новость о том, что Ким Намджун официально ушёл с позиции директора отдела маркетинга. И, судя по удивлению, работников этого департамента, никто не был в курсе такой внезапной причины. Кроме самого Юнги, который был ещё в процессе обдумывания его предложения о работе.
— Я не знаю, как я буду работать дальше, — произносит Хосок с присущим ему излишним трагизмом в голосе, который смешит Юнги и слегка отвлекает от проверки документов, отправленных юристами потенциальных акционеров.
— Как и раньше. Намджун, конечно, прекрасный лидер и гениальный специалист в своей сфере, но не сомневаюсь, что на его место возьмут профессионала не хуже, — отвечает Юнги с искренней верой в собственные слова.
Он ловит себя на отчётливой печали из-за того, что больше не будет работать с Ким Намджуном. Хоть они не так часто контактировали с ним, как, например, Хосок. А затем неосознанно улыбается под нос, когда вспоминает о том, что у него ещё есть шанс продолжить сотрудничество с этим замечательным человеком, знающим не только своё дело, но и то, чего он хочет.
Признаться, Юнги до конца не верил в то, что Намджун уйдёт из компании деда, самостоятельно лишит себя шанса возглавить крупную корпорацию ради неизведанной для себя сферы, в которую его так сильно притянуло. Он восхищается такой смелостью.
Юнги хотел бы быть таким.
— Ты пугаешь меня, когда хвалишь кого-то, — произносит Хосок всё с той же наигранной драматичностью, окрашенной в этот раз в испуг.
— Я часто хвалю других. Ким Тэхёна хвалил после благотворительного вечера. Даже Чимина, когда… — Юнги замолкает сразу же, как только из его губ вылетает это когда-то ядовитое для него имя, ставшее табуированным между ним и его другом.
Они больше не возвращались к теме, старательно избегая любых упоминаний технического директора и его отдела. И всю неделю у них неплохо это получалось.
Юнги хорошо удавалось делать вид, что он не думает о Чимине, что не беспокоится о его здоровье, что с трудом не держится от порыва однажды нажать на панели лифта злосчастную кнопку с числом «25», что он несколько раз не писал ему в личных сообщениях унизительное «привет» и что не стирал его после долгих раздумий о правильности этого ничему не обязывающего слова.
— Ты же с ним не общался с того дня? — уже без театральности спрашивает Хосок, насупив брови, и выпрямляется в кресле напротив офисного стола.
До конца обеденного перерыва оставалось пять минут, и ему нужно бы спуститься на свой этаж, потому что на время отсутствия Ким Намджуна главным в отделе сделали не самого толерантного менеджера, который с удовольствием использует временные полномочия с целью выплеснуть своего внутреннего диктатора на таких свободолюбивых работников, как Чон Хосок.
Но он не торопится покидать кабинет корпоративного секретаря, ему только что дали зелёный свет, разрешающий коснуться наконец болезненной для друга темы. Хоть и свет мигающий, едва заметный, Хосоку его достаточно. Судя по поникшему лицу Юнги, который прячет взгляд в моноблок, сам он в ней нуждается не меньше.
Это видно по отражению на линзах его очков, по которому Хосок видит, что Юнги просто смотрит на фоновое изображение рабочего стола в виде зелёного холма и синего неба. Как же слеп он был всё это время, что не замечал того, как страдает его лучший друг, что теперь каждое его действие заставляет Хосока сильнее ненавидеть Чимина. Не будь тот на больничном, то он обязательно без страха поговорил бы с ним, и будь что будет. Хуже увольнения, конечно, гнев Мин Юнги, но он того стоит.
— Нет, Хосок, — устало вздыхает Юнги, думая, что игнорировать друга опаснее, чем не отвечать. Да и он честен с ним.
Хосоку просто не стоит знать, что стоит за этим отрицательным ответом. Сколько часов мучительных раздумий, метаний из стороны в сторону, угрызений совести. Ненависти к Чимину, к себе, к собственным всё не выветривающимся из тела чувствам к нему.
— Я думаю, вы должны поговорить, — внезапно выдаёт Хосок, и Юнги приходится повернуть голову в бок, чтобы всмотреться в его глаза и убедиться в том, что он не шутит. Взгляд серьёзный, настороженный, нешутливый. — Можно даже в процессе врезать ему. Как мужик. Так, чтобы…
— Хосок, что ты хочешь сказать? Если мне нравится… кхм… — Юнги не знает, как озвучить дурацкий вопрос, который посещает его без того забитую тревожными и самоуничижающими мыслями голову и сильно оскорбляет.
Он понимает, что Хосок не подразумевает ничего колкого, однако Юнги этого недостаточно для того, чтобы не зацепиться и не сжать кулаки в сильной обиде.
— Юнги, ты же знаешь, что о твоих двойственных предпочтениях я всегда догадывался. И кажется, успел не раз до них доебаться своими шуточками, — терпеливо произносит Хосок, не подумав о том, что у его друга могут быть ещё какие-либо проблемы с принятием своей ориентации.
Но он не должен забывать о том, с кем имеет дело, поэтому нагибается над столом, в достаточно приемлемом для Юнги расстоянии, чтобы показать заботу и сожаление в выражении своего лица.
— Я имею в виду, что тебе нужно перестать убегать от выяснения отношений. Что бы ты не решил по отношению к Чимину, я встану на твою сторону. Постараюсь встать, — исправляет он, притупляя взгляд. Мысль о том, что Юнги подогнётся под своего бывшего истязателя, вызывает душевную боль за лучшего друга. — Вам нужно расчертить эти границы. Поставить какой-нибудь конкретный статус. Ты же любишь конкретику, Юнги.
— Люблю, — еле кивает он, нехотя соглашаясь с на редкость проницательным парнем, — но не в этом случае. Я буду избегать его, пока всё не пройдёт.
— Боже, секретарь Мин, вы меня удивляете, — наигранно смеётся Хосок, откидываясь телом на спинку кресла. — И этот человек разнёс ложь о том, что моя девушка встречается с Чонгуком, для того, чтобы Ким Тэхён к нему не приставал?
— Да, ради блага компании и карьеры Чонгука. Ты же знаешь, Хосок, — устало произносит Юнги, снимая очки, чтобы потереть переносицу и показать другу, что ему пора бы к себе на этаж.
Хосок уже достаточно исчерпал из чаши терпения и энергии корпоративного секретаря, у которого полно на сегодня работы. Ему не до бессмысленного обсуждения на тему его личной жизни.
Его личная жизнь бессмысленна и не носит в себе ничего хорошего.
— А кто позаботится о твоём благе? — тихо спрашивает Хосок, почти неслышно, но так оглушительно, что пальцы Юнги застывают на переносице, заставляя его неподвижно смотреть на друга исподлобья.
Очередной хороший вопрос. Как жаль, что Юнги совсем в них не нуждается.
— Мне не станет хорошо, если я буду выяснять отношения с членом совета директоров. Мы… мы уже всё выяснили в тот день.
— В день, когда ты поцеловал его? Ты мне так и не рассказал, он ответил тебе на поцелуй? Вы с языком целовались или так, чмокнулись разок? Как он на тебя смотре…
— Прекрати, Хосок! — Ладонь сердито ударяет по письменному столу, а голос не контролирует свою громкость, вызывая у Хосока лёгкий ужас в широко раскрытых глазах. Юнги вновь на него накричал, и частота его подобных эмоций не пугает. Его пугает факт того, что связаны они с Пак Чимином. — Я поговорю с ним, как только он вернётся с больничного, — уже тише добавляет Юнги, надевая очки, и, глотая комок слюны, старательно делает вид, что ему важнее сейчас прочитать открытый на моноблоке документ.
— Если он, конечно, не умрёт в процессе своего лечения, — бездумно усмехается Хосок, вставая на ноги, но не торопится уходить, так как замечает, как пальцы друга на компьютерной мышке резко задрожали. — Я пошутил, Юнги. Чимин идёт на поправку. Ребята из колл-центра общаются с работниками его отдела.
Хотел бы Юнги, чтобы ему стало легче от этих слов. Очередная волна никогда в принципе не покидающих его голову угрызений совести накатывает на него, как только за Хосоком закрывается дверь кабинета. Не было сомнений в том, что Чимин вновь простудился после незапланированного душа.
После их совместного душа.
Это слово вызывает в Юнги табун мурашек, смешивающихся со смертельным приливом волнения. Раз за разом он причиняет Чимину боль, сам того не желая. Осознавал ли Чимин, чем чреваты его действия десять лет назад? Юнги не думает, что хочет знать ответ на этот вопрос.
Он ничего не хочет знать. Ему надоело придумывать ответы и получать совсем противоположные результаты. Может, если бы он ответил на вопросы Хосока о поцелуе, то тот смог бы со своей точки зрения помочь ему определиться в том, что же Чимин от него хочет? Точка зрения Хосока была бы точнее, чем его собственная, ведь Юнги так и не научился понимать людей. Он отдал бы всё ради того, чтобы понимать лишь Чимина.
А может, и ещё больше ради того, чтобы тот понял Юнги и рассказал ему об этом.
*
Рабочий день заканчивается слишком незаметно. Это не может не радовать. Радует больше тот факт, что Юнги отработал на два часа больше. А это на два часа меньше времени, потраченного на мысли о Пак Чимине и обо всём остальном. Юнги ставит перед собой цель на сегодня, что сядет и трезво оценит предложение Ким Намджуна. Ведь тот ждёт от него ответа. А Юнги, являясь ответственным взрослым человеком, считает, что даже отказ нужно давать правильно и с чёткими аргументами. Как жаль, что это его качество не сработало по отношению к одному единственному человеку в его жизни. У лифта он сталкивается с Чон Чонгуком, спускающимся вниз. Скорее всего был в курилке. Судя по красному лицу и мокрым глазам, там он не курил. — Ты ещё на работе? — спрашивает Юнги очевидное, не уверенный в том, стоит ли говорить этому парню, что его лицо кричит о слишком многом. О том, о чём неловко спросить напрямую, но чересчур сложно проигнорировать. Не Юнги, который уверен в том, что является этому виной. — Только что её закончил, — отвечает Чонгук, пряча взгляд в сторону. Юнги мысленно радуется тому, что хотя бы как-то отвечает. Будь он на его месте, скорее всего, сделал бы вид, что его внимание занято смартфоном или просто не расслышал. Юнги знает много способов игнорирования людей. Как жаль, что ни один из них не сработал по отношению к одному единственному человеку в его жизни. — За окном шёл дождь, когда я выходил из кабинета, — произносит Юнги, злясь на самого себя за то, что обсуждает погоду. Он терпеть не может говорить о ней с целью занять неловкую тишину. — На чём ты едешь домой? — На… на метро, — неуверенно отвечает Чонгук, поворачивая к нему голову. Юнги размеренно дышит, стараясь не выдавать своего волнения, с которым сейчас стучится сердце. — Я могу тебя подвезти? — спрашивает он, надеясь, что голос не задрожал, а слова прозвучали достаточно твёрдо, но вежливо. — Чонгук, — добавляет, когда дверцы лифта открываются на этаже лобби. — Было бы неплохо, — произносит Чонгук, еле двигая головой в согласии, отчего Юнги с облегчением торопливо нажимает на кнопку «-1». Он понимает, что самое волнительное ждёт его впереди, когда они с Чонгуком окажутся в салоне машины. То, что они не будут молчать, он уже заведомо знает. Юнги не совсем уверен в том, стоит ли говорить Чонгуку о том, что он понимает его. Потому что надо сначала спросить, что именно тот чувствует? С каких вообще пор Юнги начал понимать чужие чувства? — Если в салоне будет холодно, скажи. Я включу печку, — произносит он в отеческой манере, ощущая себя, как никогда взвинченным. Первые десять минут дороги оказываются мучительно тихими. Юнги не знает, стоит ли включать радио или что-нибудь неяркое из своего плейлиста. Можно ли обсуждать рабочие вопросы или поговорить о спорте? Стоит ли говорить Чонгуку о том, что цены на сигареты подорожали, и будет ли этот молодой парень так же, как и многие, обвинять правительство в этом? Юнги долго перебирает в голове темы для разговора, пытаясь вспомнить то, о чём обычно другие разговаривают в общих компаниях. Это же несложно: задать тему, дать собеседнику разговориться так, чтобы тот даже не заметил того, что Юнги просто молча кивает в нужных моментах, ведь так? Как жаль, что этот неловкий страх не сработал по отношению к одному единственному человеку в его жизни. — В понедельник он возвращается в Париж, — нарушает тишину Чонгук, не убирая глаз с окна, за которым не видно ничего, кроме больших капель дождя, оседающих на стекле. Юнги не нужно спрашивать о том, кто возвращается. Не потому, что из общих знакомых во Францию может вернуться лишь один. Он мысленно благодарит Чонгука за то, что тот завуалированно объясняет ему причину своих слёз. Эгоистичная мысль о том, что не он в них виноват, помогает Юнги поуспокоить нервы. — Навсегда? — тихо спрашивает он, не желая оставлять услышанное проигнорированным. — Не знаю. Просто написал в сторис: «До встречи в Париже» и рядом с датой смайлик самолёта, — хрипло отвечает Чонгук и поворачивает на него свой взгляд. Юнги крепко сжимает руль, ведь чуть было не спросил у него, откуда он знает, общаются ли они с Тэхёном всё ещё. Ему слишком мерзко от самого себя за такие неуместные обвинения, и он сильно жалеет о том, что предложил Чонгуку подвезти его. Ведь живёт он у самой последней станции ветки метро. — Это может быть по работе, — произносит Юнги и всё-таки тихо усмехается под нос. Он пытается утешить Чонгука. После того, как участвовал в том, чтобы разлучить его с Тэхёном. Лицемерие ли это или вбитая в Юнги с раннего детства вежливость? Скорее всего, искреннее желание подбодрить юношу. Только ради чего? Дать ему надежду на то, что Тэхён вернётся? Ну допустим. А Чонгук тут причём? Им строго-настрого запрещено видеться, Юнги самолично оповестил об этом коллегу. Беспощадно дал ему знать, что с ним будет в случае непослушания. Предупредил о том, что может даже преисполнить его карьерную казнь, если ему прикажут. — Может быть, — кивает Чонгук, возвращая взгляд обратно к окну, за которым постепенно стихает дождь, но никак не неестественное сердцебиение в груди Юнги. Потому что он от всего сердца хочет помочь Чонгуку. Исправить свою ошибку, которая не исправила бы чужую. Да и чужая не является ошибкой. Чонгука и Тэхёна не связывают же месяцы унижений с последующими годами ненависти, всё равно канувшей в небытие, потому что Юнги не смог совладать со своими изголодавшими по любви чувствами. Влюбился как дурак в самого последнего человека и теперь не знает, куда себя деть, ведь работа не помогает. Можно признаться хотя бы самому себе. Работа не помогает не думать, не переживать, не чувствовать ничего к Чимину. — А что… — Юнги запинается на полуслове, изредка кидая короткие взгляды на, кажется, тихо всхлипывающего Чонгука. Их с Тэхёном история не такая, как у него, а значит, исправлять её нужно по-другому. Юнги почему-то считает, что он знает, как это сделать. — Что если я поговорю с Тэхёном и… — Тяжёлый звучный вздох эхом отзывается в полупустом салоне, что заставляет Чонгука медленно повернуть к нему голову, — позову его на встречу с тобой. Перед вылетом в Париж. — Зачем? — хриплым от сдерживаемых слёз голосом спрашивает Чонгук, но всё равно заинтересованно смотрит на Юнги, который хотел бы взять своё предложение назад, однако заставляет себя держаться до последнего. Его тревожность не должна была изначально разрушать чужое счастье или несчастье. Кто знает, как далеко могли бы зайти отношения этих двоих, а может и не зашли бы. Завершились бы на начальных этапах или до первой совместной ночи? Он лишил их шанса проверить это самостоятельно. — Зачем вам видеться? Ну я… — Зачем ты это предлагаешь? — резко спрашивает Чонгук, и Юнги кажется, что звучит он раздражённо. Вполне оправданное недоверие, сам он так же среагировал бы. — Я… я не знаю, Чонгук, — честно признаётся он, останавливаясь на красном свете светофора, и устало смотрит на парня. — Я знаю лишь то, что жалею о своей лжи. О том, что не позволил вам узнать друг друга и самим решить, как быть дальше. Сильно жалею о том, что не встал на твою сторону перед президентом Ким. Жалею, что такой слабак и что не могу ничем помочь, когда очень сильно хочу это сделать. — Ты сделал достаточно, Юнги, — тихо отвечает парень и показывает взглядом на лобовое стекло, за которым загорается зелёный. — Ты не должен мне ничем помогать. Мы с тобой просто коллеги. Прости, что… прости, что заставил тебя считать как-либо иначе, — почти неслышно произносит и отворачивает взгляд вправо, не давая Юнги хоть какой-нибудь подсказки на то, чтобы понять, откуда это. Почему он внезапно за это извиняется? Спустя почти две недели игнорирования и нескрываемой обиды. Чонгук неглупый парень, но достаточно незрелый для подобного. Юнги почему-то не верит в то, что он самостоятельно пришёл к такому выводу. — Это Хосок тебе так сказал? — догадывается Юнги, не зная, стоит ли разозлиться на друга за это. Будь он сам смелее и увереннее в себе, самолично сказал бы об этом Чонгуку. Не в той манере, с которой он говорил с ним после своей встречи с президентом Ким. Но как старший коллега, как потенциальный друг, который просто хотел как лучше. — Нет. Директор Пак, — выпаливает Чонгук, совсем не выдерживая нужной паузы. — Но не подумай, что я извинился из-за страха перед ним. Мне также жаль, что создал столько проблем. Юнги не особо вслушивается в то, что этот парень говорит ему дальше. Как он может теперь вообще думать о чём-либо другом. Чимин вновь и вновь продолжает вставать на его защиту, не давая Юнги точных объяснений и аргументов своих мотивов. Почему Хосок удивляется тому, что Юнги больше не может ненавидеть Чимина? Что для него это стало невозможным на молекулярном уровне. Не после всего того, что Чимин делает и говорит. В привычной, конечно, для себя манере, но даже в ней лишая Юнги каких-либо шансов дать себе отпор. Он должен потребовать у Чимина прекратить уже заступаться за него, однако не хочет лишать себя того, о чём столько лет грезил. Простой человеческой поддержки, не требующей ничего взамен, не требующей у Юнги просить её вслух. — Я согласен, — слышит он и следом молчание, обозначающее конец чужой речи и ожидание ответа. — Хорошо, — коротко отвечает Юнги, зная, на что именно соглашается Чонгук. Знать бы заранее, какие проблемы могут за этим последовать, но что-то он сомневается в том, что смог бы их предотвратить. Сомневается даже в том, что хотел бы этого делать, заранее о них проинформировавшись.*
Юнги несильно удивляется тому, куда прокладывается его путь, когда он оставляет Чонгука у подъезда в дом, в котором тот живёт. Он не старается думать о своих мотивах или причинах. Юнги просто отключает мозг, щёлкает пальцами, чтобы погасить свет своих мыслей, ярко слепящий ему рассудок. Он устал так много думать. Ему хочется расслабиться. И тело не беспричинно знает лишь одно место, где у него это получается. Он стоит у двери в хорошо знакомую квартиру. Юнги был тут лишь раз, однако ноги слишком фамильярно шли сами, не советуясь с мозгом и не напрягая память. Он разрешает себе пары минут на успокоение волнующегося сердца и ещё минуту на дыхательные упражнения, которые должны унять трепет во внутренностях. Юнги нервничает, как умалишённый, что мог бы потерять сознание или вновь впасть в паническую атаку, унизительно настигающую его каждый раз, когда он сталкивается с глазу на глаз со своими чувствами к Чимину. Он никак не оправдывает себя перед самим собой. Зачем он пришёл, что скажет и насколько же ущербным для этого надо быть. Юнги проигнорирует каждый из тысячи вопросов, не даст ответа ни на один из них, даже если они будут то и дело проплывать в тумане его раздумий. Он просто поднимает кулак и громко стучится в дверь, искренне надеясь, что ему откроют. Юнги потребовался весь бак его смелости ради того, чтобы сюда приехать. Он не хочет уходить, хотя бы краем глаза не увидев Чимина. Не убедившись в том, что с ним всё в порядке, даже если тот откажется с ним разговаривать. Юнги не уверен, сможет ли он сам что-либо сказать. — Юнги? Дверь ему открывают сразу, но не Чимин. Ким Тэхён удивлённо вскидывает густую бровь, широко распахнув перед ним входную дверь, и вопросительно хмурится, выявляя всё своё удивление выражением лица. А может, в нём кроется не только удивление, но и неприязнь. С того дня, как правда про его ложь об отношениях Чонгука всплыла наружу, Юнги ещё ни разу не виделся и не контактировал с младшим внуком президента. Как оказалось, стоило. Судя по сердито сжимающимся губам и мрачному взгляду, вызывающему холод по всему телу, но никак не унимающему сердцебиение, Юнги определённо стоило извиниться и перед Тэхёном. — Господин Ким, я… — Слова, которые он на самом деле должен был бы произнести другому президентскому внуку, но всё равно не были придуманы, неудивительно, что не хотят озвучиваться и ломать разразившуюся между ними затянутую тишину. Стоять на пороге дома Чимина и извиняться перед Тэхёном за то, что соврал о Чонгуке. Почему Юнги продолжает попадать в такие абсурдные ситуации? — Проходи. Не стой там, холодно, — произносит Тэхён, раскрывая дверь так, чтобы пропустить его внутрь. От одних этих слов Юнги уже становится теплее. Он еле сдерживает желание расплакаться от того, с какой томной заботливостью они произнесены, и просто послушно заходит за порог, позволяя закрыть за собой дверь. — Чимин спит, но я могу его разбудить. Может, хотя бы ты заставишь его безболезненно принять лекарства. Сотрудникам скорой помощи пришлось вчера насильно вколоть ему иглу без предупреждения в бедро, потому что он кусался в горячке, — устало произносит Тэхён, когда Юнги снимает обувь, чтобы заменить её на домашние тапочки. Он застывает с опущенной головой, еле держась опёршейся в стену ладонью. Лучше бы Тэхён ничего не говорил. Лучше бы он просто отругал Юнги за Чонгука. Обвинил бы, разозлился за это, выказал бы своё разочарование. Всё что угодно, но не рассказ о том, как Чимину плохо. — Скорая? — не слыша собственного голоса, шепчет Юнги, с трудом поднимая глаза на поникшего взглядом парня. Он даже не сразу замечает того, каким бледным сейчас кажется обычно по-здоровому загорелое лицо Тэхёна, что синяки под глазами выявляют его усталость в предательской яркости. — Да, он всячески отказывался идти в больницу. Пришлось их вызвать сюда. Его мать сказала, что нелюбовь к лекарствам и всякого рода лечениям появилась у него в старших классах. После какой-то там болезни и сильной травмы, я даже не понял, она так сумбурно говорила по телефону. Тётя по работе в Пусане, должна приехать на днях, — пожимает плечами Тэхён в ответ и облизывает сухие губы. — Ты сам в порядке? Если он тебя заразил простудой, то не волнуйся. У меня сильный иммунитет. Можешь спокойно проходить внутрь. Только ты хотя бы не кусайся. Юнги знает, что он не в порядке. И дело было не в том, что его заразили болезнью. Его заразили ненужным страхом за чужое здоровье. За здоровье человека, о чьей смерти он изредка мечтал в самые худшие свои истерики. — Я… в порядке, — бормочет Юнги, стараясь выпрямиться на месте и не выдавать того, что сердце пропустило несколько ударов от представления того, что вчера произошло. Вопрос о том, что у Чимина развился страх к медикаментам в тот период, когда Юнги уже поступил в университет, вылетает из головы, сразу же заменяясь мыслями о том, что ему невыносимо больно от того, во что он превратил своего старого обидчика. — Ему, конечно, лучше, чем вчера, — продолжает говорить Тэхён, пока он медленно идёт по коридору в сторону спальни. Юнги хорошо помнит то, где она находится, и не замечает лёгкого удивления в лице еле успевающего за его шагом парня, потому что хочется поскорее убедиться в том, что Чимин реально идёт на поправку. Кажется, Тэхён постепенно просто исчезает рядом, потому что Юнги перестаёт его видеть или слышать, когда вбегает в спальную комнату и широкими шагами подходит к кровати, на которой лежит Чимин. Медовый оттенок его кожи был до неестественности белым, гладкая кожа покрыта мелкой испариной, а пушистые ресницы дрожат, показывая, что Чимин не может расслабиться даже во сне. Почему Юнги не становится хорошо от этого его вида? Он же всегда об этом мечтал. Желал того, чтобы Чимин страдал, мучился, измывался от болей и дискомфорта. Мерзкая ненависть изъедала Юнги, насильно выявляя для него нежеланного монстра в собственном отражении. Сейчас он понимает, что мечтал он совсем не о том, о чём стоило бы. — Чимин, — шепчет Юнги, робко садясь на кровать рядом с подрагивающим и тихо стонущим телом, которое знобит. Чимин во сне откидывает одеяло, тяжело дыша звучно похрапывающим заложенным носом, и Юнги, замечая мурашки на его оголённых предплечьях, накрывает его обратно. Он ощущает то, как не умирающий в нём обиженный подросток наслаждается чужими страданиями, упивается той тревогой, искажающей красивое лицо Чимина, и сковывает движения его тела, которое хочет прекратить всё это. — Чимин, — чуть громче добавляет Юнги, с трудом отбирая руль управления в свои уже взрослые руки, и кладёт ладонь на худое плечо, почти невесомо сжимая пальцы на нём. Как можно осторожнее, чтобы вновь не оставить болезненных для них обоих следов. — Проснись, — бормочет, кусая достаточно истерзанные им же губы, и несильно трясёт, чтобы разбудить. Веки лениво поднимаются с тяжестью, но широко раскрываются на всё удивление, когда зрачки поворачиваются к Юнги. Он не знает, какую эмоцию в этот раз надеть. Показать Чимину, что ему очень жаль, что ему так же больно за него? Или вежливо улыбнуться? Может, лучше всего не показывать ничего, лишь холод, которого Чимин достоин. Однако Юнги проиграл ему в этом, как только оказался за порогом его квартиры. — Юнги… — еле слышно хрипит Чимин и пытается привстать на месте, но Юнги сдерживает его плечо, заставляя его прижаться обратно к влажной от пота постели. — Я слышал, ты не пьёшь лекарства, — произносит он, всё-таки выбирая улыбку. Вымученную, однако скрывающую желание накричать на Чимина за свою беспечность. Юнги не думает, что имеет право ругать его за то, что он так относится к своему здоровью. — Нахуй их, — слегка усмехается Чимин и это действие отзывается в нём коротким кашлем. Он кладёт ладонь другой руки поверх продолжающих держать его за плечо пальцев Юнги, и осторожно гладит их. Юнги подмечает про себя, что Чимин продолжает тянуться к нему каждый раз, даже когда получает от него отказ. Юнги хочется думать о том, что за него хотят побороться. Пойти за ним. Не догнать, когда он убегает, а просто взять за руку, пообещав, что в этот раз Юнги не придётся скрываться от него. Юнги не хочет скрываться или скрывать свои чувства. — Прости, я опять выругался, — тяжело улыбается Чимин и всё же чуть приподнимается на месте, продолжая сдерживать ладонь Юнги на своём плече. — Из-за тебя я вновь ощущаю себя провинившимся подростком, которому мать даёт пизды за каждое ругательство, — натянуто смеётся, откидывая голову назад. Юнги вновь ему поражается. Несмотря на своё состояние, Чимин продолжает выказывать своё нежелание засыпать рядом с Юнги, как в тот день. И он уже не просит его это сделать, потому что в тот день ему дали знать, что могут уйти, как только он провалится в сон. Пока Юнги не будет озвучивать того, что хочет подольше задержаться, даже если Чимин проспит всю ночь. Поэтому следующие свои слова он произносит осознанно. Хотел бы он оправдаться тем, что они вырываются из него бесконтрольно. Соврать самому себе, да и Чимину тоже, о том, что забылся и проиграл в их негласной битве притворяться до конца. Но для Юнги этот конец сейчас означает начало чего-то нового. — Помню день, когда она заставила тебя ходить целых пятнадцать минут с куском мыла во рту, — натянуто улыбается Юнги и опускает взгляд к постели, на которой мнёт простыни. Он убирает ладонь с чиминова плеча, и это позволяет ему смять ткань уже обеими руками. Юнги не хочет видеть выражение его лица, не хочет предполагать о том, что Чимин сейчас чувствует и мог бы подумать. Рассмеётся ли в издевательской манере, объявив себя наконец победителем, или продолжит притворяться, сделав вид, что не услышал этих слов. — Так и знал, что ты тогда злорадствовал, — слышит он тихий нежный голос, который не говорит Юнги ни о чём, о чём он успел подумать. — Не поэтому ли ты бегал за мной по заднему двору, грозя засунуть это мыло мне в глотку? — произносит Юнги, не желая лукавить и скрывать того, что в тот день искренне пережил. Он же обещал Хосоку, что поговорит с Чимином. Ну и что, что совсем не о том, о чём изначально планировалось. Этот разговор между ними должен был состояться неделями назад. — Не знаю, что тогда для меня было хуже всего: страх о хвойном вкусе мыла или мысль о том, что это мыло побывало в твоём рту, — с протяжным вздохом добавляет Юнги и наконец поднимает на Чимина взгляд, потому что рвать чужие простыни не хочется. Рвать чувства Чимина тоже. Пусть если даже свои собственные были изувечены до неузнаваемости. — Ты должен был жить хорошо. Быть счастливым, чтобы я смог и дальше продолжать ненавидеть тебя за это. — Юнги… — Что ты пытаешься сделать? — Тон его голоса ненамеренно становится строже. Юнги не собирался отчитывать Чимина за то, что тот отказывается от простого лечения, однако не может иначе. Его внутренняя сущность педанта тут не причём, он понял это, как только увидел страдания на спящем лице. То, что им управляют любовные чувства к этому парню, Юнги также не готов принять. — Наказать себя за сделанное? Я правильно понял? Едва заметный задумчивый положительный кивок — последнее, что Юнги ожидал увидеть в качестве ответа. Чимин должен был надменно усмехнуться, ударить его лицом в землю, показав, что там ему и место, пусть не надумывает себе всякого. Что он, Юнги, никто, ради удовлетворения моральной мести которого Чимин старался бы, жертвуя собственным здоровьем. Но пальцы его трясущейся руки осторожно касаются его ладони, утягивают в слабую хватку, безмолвно просят ответить на нежность. — Какой же ты идиот, — с коротким незлобным смешком вырывается из Юнги, который не отталкивает его руку, как и не отталкивает самого Чимина, льнущего к нему. Юнги редко улавливает других людей, он плохо их ощущает, едва ли осязает их чувства, и, наверное, сейчас также неправильно считывает то, что Чимин хочет от него. Но это неважно. Как и то, что он только что назвал внука президента «идиотом». Юнги усаживается вплотную к нему и загребает его в крепкие объятия, без страха прижимая трясущееся от озноба тело к своей груди. Позволяет Чимину уткнуться носом в его шею и держаться за его пиджак, сжимая пальцами обеих рук ткань по бокам. — Мне не станет легче, если тебе будет плохо, — произносит Юнги во влажный от пота загривок и усиливает хватку своих ладоней на чужих лопатках. Почему их объятие кажется ему как никогда естественным, единственным правильным, что могло бы случиться за время их знакомства? Выпускать медленно стихающее от дрожи тело не хотелось от слова «совсем». Оскорблять или обвинять Чимина в чём-либо, выяснять с ним отношения или просить вновь продолжить их притворство — тоже. Лишь щёлкнуть пальцами и выключить весь мир вокруг них, чтобы потратить следующие десять лет только на один этот момент. — Что я… что я могу сделать ради… — слышит он тихий утомлённый голос, ощущая, как горячее дыхание опаляет кожу шеи, отчего его собственное тело содрогается, но в сильном волнении. Чимин не должен услышать того, как громко бьётся его сердце от чувств к нему. Но кто скажет Юнги о том, что он, кажется, слишком опоздал? — Что я могу сделать ради твоего прощения? — спрашивает Чимин, поднимая голову, и, не увеличивая между ними расстояние, кладёт свою ладонь на его щёку. Второй снимает очки и вытирает большим пальцем влагу с кожи. Юнги даже не заметил того, как вновь отдался на растерзание слезам. Он точно не хочет того, чтобы Чимин не знал о его чувствах к нему? Чимин медленно прижимает свой лоб к его лбу, закрывая глаза, и Юнги следует его примеру, позволяя слезам течь с ещё большим напором. Этот момент наконец наступил в его жизни. И самое главное, он самолично достиг его. Так почему ему совсем не стало легче? Почему тяжесть внутри продолжает тянуть его ко дну? Наверное, там Юнги и самое место. Он не должен был наивно полагать, что в его жизни должен наступить момент, когда его обиды выйдут из колодца и запорхают в небо, исчезнув через несколько километров верхних слоёв атмосферы. — Мне так жаль за всё, что я делал. Юнги. Мне очень жаль, — шепчет Чимин словно в бреду, и хотелось бы Юнги понадеяться на то, что у него сейчас лихорадка, после которой он навряд ли вспомнит эту их встречу. Ведь как быть человеку, который практически соткан из ненависти, который состоит из душевных травм и живёт прошлым? — Я готов… готов на всё ради того, чтобы ты простил меня, — произносит он, почти касаясь своими губами капелек слёз, скопившихся на дрожащих губах Юнги, которому приходится упереться ладонями в постель, чтобы не упасть от бессилия. — Себя я не прощу никогда. Но… но не могу позволить тебе жить с чувством обиды и боли. Я… я хочу помочь тебе отпустить всё. Не успевает Юнги вновь обвинить Чимина в эгоизме, как он делает шаг вперёд и переигрывает его. Это совсем не то, что ожидал бы он услышать от старого обидчика. И даже факт того, что Чимин будет жить всю жизнь с виной за сделанное, даже если он буквально сделает всё ради прощения Юнги, с этим нельзя смириться. Ничто из предложенного не успокоит. Потому что Юнги, проморгав самый важный момент в их отношениях, как-то перескочил на тот, который никогда не должен был произойти между ними. Не открывая глаза, он подаётся вперёд и прижимается губами к губам Чимина, робко делясь с ним вкусом своих слёз. Какого типа ответом должно стать желание Юнги вновь поцеловать Чимина, он сам не знает. И не совсем уверен в том, что сможет когда-либо дать его ему. Он не сможет придумать того, что поможет ему забыть его обиду, потому что больше не держит её. Её заменило нечто большее, нечто заставляющее активно целовать неподвижные губы, терзать их передними зубами, вдыхать в них несказанные слова, передавать через поцелуй накопившиеся эмоции, выход которых Юнги видел лишь только так. И это помогает. По мере того, как Чимин робко отвечает на его поцелуй, слегка сжимая обеими ладонями его влажные щёки, Юнги становится легче. Ему становится хорошо. Он не хотел причинять Чимину боль. Он хотел поделиться любовью, которую за всю его жизнь так и не получилось ни к кому испытать. И именно с ней, а не желанием навредить, поцелуй превращается из солёного от слёз в более страстный. В требовательный, в жаждущий получить что-то большее, чем то, чего в принципе не должно было случиться между корпоративным секретарём и членом совета директоров. — Юнги, — еле успевает прошептать Чимин, продолжая отвечать на настойчивость губ Юнги, и своим протяжным полустоном лишь сносит его с привычного пути сдержанности. Уже через секунду после своей попытки сказать что-либо Чимин оказывается прижатым спиной к постели. Плечи уже совсем не аккуратно сжаты пальцами, губы обкусаны до кровоточащих ранок, тело Юнги нависает над ослабшим чиминовым. У него нет сомнений, он хочет этого парня до одурения. Хочет всего так, что смешно от того факта, что все эти годы Юнги считал себя неспособным ощущать сильного сексуального желания. Может, его так возбудил вопрос Чимина о том, что он может сделать ради его прощения? Резкое осознание ударяет в голову Юнги, когда ладонь Чимина на долю секунду накрывает собою его пах. Он сказал, что сделает всё ради его прощения. Даже сейчас, когда дрожит от озноба и покрыт мелким потом, когда горит от высокой температуры тело, когда сухие губы болят от лёгких укусов, а худые плечи сжимают желающие мести пальцы. — Нет! — прикрикивает Юнги, одним резким движением вскакивая на ноги, что чуть было не падает с кровати. Он громко откашливается, учащённо вдыхая ртом воздух, чтобы привести мысли в порядок, но вид лежащего на кровати разнеженного парня, который, чуть привстав на локтях, с удивлением в лице, не даёт ему и шанса. Юнги вновь попал в сети Чимина, он вновь повёл себя бездумно, ошибся на его счёт и был использован собственными же чувствами к нему. Единственными правильными отношениями между ними может быть лишь отсутствие их в жизни друг друга. По-другому никак. И в этот раз Юнги позволяет себе не притворяться, не даёт себе сбежать. — Это твоё всё, на которое ты готов ради моего прощения? — раздражённо произносит он, отворачиваясь лицом к окну, чтобы не видеть того, с каким ожиданием на него смотрит Чимин, пытающийся встать на ноги. — Что?.. — незамедлительно отвечает он, и Юнги слышит звук падающих на пол пяток в носках. Ему хотелось бы, чтобы Чимин понял, что он имел в виду. Но он совсем не собирался злить его этими своими догадками. Он вообще не знает, что хотел бы сейчас от него услышать. Того, что это неправда, что Чимин целовался с ним, потому что это то, что он искренне к нему ощущает? Смешно. Они не должны были этого делать, не потому что являются старыми врагами, а потому что сейчас находятся на разных социально-рабочих статусах. — Юнги, блять, если ты… — слышит он слабый, но ярко сердитый голос за спиной, что не решается повернуться лицом, чтобы встретиться с выражением лица Чимина. Юнги не хочет видеть в них того, что между ними могли появиться взаимные романтические чувства, которые не получилось уничтожить даже после того, когда они раскрыли прозрачную завесу прошлого между ними. — Я… приготовлю тебе имбирный чай, а затем ты выпьешь лекарства и ляжешь спать, — перебивает Юнги, понимая, что не продержался даже полноценного диалога. Обещал себе, что не будет убегать. Сейчас же, сверкая пятками, торопливо выходит из спальной комнаты. Запирается в ванной комнате, чтобы смыть с лица слёзы и пот волнения, чтобы смыть с губ вкус Чимина. Вкус, так приятно отравляющий его чувствами, чтобы хотелось бы прямо сейчас умереть из-за них, чтобы сделать несколько дыхательных упражнений и понять, что дышать рядом с этим парнем стало невыносимо. Что дышать без него ещё больнее. — Юнги, открой дверь, твою мать. — Крик за дверью и следом тяжёлый кашель, от которого внутренности сжимаются до минимальных размеров. Юнги не сможет прятаться в ванной комнате квартиры Чимина вечно. Он не сможет убежать от своих чувств и страхов. И, наверное, оно и к лучшему. Пусть Юнги будет думать, что Чимин отвечал на его поцелуи из желания получить прощения, чем из-за своих романтических чувств к нему. Ведь именно к такому Юнги привыкал всю сознательную жизнь. Ведь эти чувства как таковые не входят в устои корпоративных норм, за которые он топит. — Что произошло? — слышит он за дверью более низкий голос, словно напоминание о том, что может произойти, если президент Ким когда-нибудь узнает о том, что его новоявленный внук целовался с каким-то там секретарём Мин. — Чимин, иди в кровать, ты же еле стоишь на ногах, — говорит Тэхён следом, на что Юнги глухо взвывает перед своим отражением, уставляя ненавистный взгляд в своё мокрое лицо. — Юнги, я догадываюсь о том, что ты там себе напридумывал, — вновь прикрикивает Чимин и ударяет кулаком по двери. Слишком слабо, чтобы напугать Юнги, но достаточно звучно, что становится тревожно от того, сколько сил тому пришлось отдать на этот удар. — Нет, это не так. Всё… — Тяжёлый шумный вздох и неразличимое бормотание Тэхёна заставляет Юнги подойти к двери ближе, чтобы вслушаться. — Всё, что было, это не ради того, чтобы получить твоё прощение. Я бы… я бы никогда не воспользовался твоими чувствами ради этого. — О чём это вы? — отчётливо интересуется Тэхён, и Юнги по его голосу через дверь может прочувствовать его насторожённость. Нельзя допустить того, чтобы этот парень узнал о том, что между ним и Чимином больше, чем рабочие и даже больше, чем простые дружеские отношения, переплетённые сложным прошлым и не менее туманным настоящим. Юнги уверен, что Чимин не выдаст их. Спустя столько времени общения с ним он узнал Чимина с другой стороны. С той самой, с которой тот, уважая желания Юнги держать всё под контролем, промолчит или придумает какую-нибудь отговорку. — Тебя это не кас… — говорит лишь он, когда Юнги резко открывает дверь, так и не вытерев лицо от охлаждающей пыл воды. — Я обещал вам имбирный чай, директор Пак, — произносит он на автомате, мысленно радуясь своей сущности робота, которая, словно ржавея, не работает в присутствии Чимина. Юнги показал ему слишком много унизительных эмоций, прочувствовал слишком много недостойных чувств. — Вернитесь, пожалуйста, в постель, — добавляет до того, как Чимин успевает вдохнуть воздуха в лёгкие, чтобы как-либо возразить. Недоумевающий рядом и хмурящийся в непонимании Тэхён вновь аккуратно игнорируется, пока они непрерывными взглядами пытаются передать друг другу сообщения, что так сложно произнести вслух. — Только если ты останешься, — отвечает Чимин и, также не изменяя своему упрямству, не слушает никаких аргументов от Юнги, который на секунду сжимает кулаки по бокам, моментально их расслабляя. Он всё равно не собирался уходить. — Если вы, два дурака, думаете, что я не видел того, чем вы там занимались, то мне определённо стоит начать работать директором какого-нибудь отдела в компании дедули, — ворчливо произносит Тэхён и оставляет Юнги молча возмущаться услышанному перед дверью туалета. Он открывает рот, как немая рыба, закрывает его, ощущая себя голым без должных аргументов, и смотрит в спину Тэхёна, удаляющегося в сторону кухни. — Господин Ким, — долго не задерживаясь на месте, зовёт его Юнги и чуть ли не бежит следом, даже не зная, что можно сказать. Факты на лицо. Отнекиваться и притвориться, что ему показалось глупо. Да и Юнги не хочется вновь обманывать этого парня. Сейчас он как никогда ощущает перед ним вину, ведь практически сделал то, за что сам же его упрекнул. — Ради Бога, Юнги. Зови меня по имени и обращайся уже на «ты». Все корпоративные и некорпоративные нормы мы уже давно нарушили, не так ли? — с ощутимым сарказмом усмехается Тэхён, расслабленно подходя к столешнице, и начинает копошиться в пакете. Юнги замечает, что он заполнен всякими коробками и пузырьками с лекарствами. Это напоминает ему о том, что он должен приготовить имбирный чай. — Это всё… неправильно, господин Ким, — отвечает Юнги, не сумев изменить себе. Меняться не так просто, как могло бы казаться на самом деле. Предавать себя — ещё сложнее. Но как так получилось, что Юнги умудрился сделать это так же незаметно, как и влюбиться в Чимина, а ещё вновь его поцеловать? — Что именно? — задумчиво интересуется Тэхён, не поднимая головы. Юнги не может просто стоять на месте, делая вид, что между ними сейчас произойдёт полноценный взрослый диалог, поэтому молча снимает пиджак, вешает его на спинку стула и так же безмолвно подходит к холодильнику, не надеясь увидеть в нём нужных для чая ингредиентов. — Он ждал тебя, Юнги, — произносит Тэхён, когда дверца холодильника открывает перед Юнги целый ряд, заполненный корнями имбиря и небольшим ящиком лимонов. — Я пытался что-то намутить по рецептам из интернета. А ещё заказывал специально у именитых бариста приготовить самый лучший имбирный чай. Но он отказывался сделать и глотка. «Замолчи, Тэхён», — должен бы сказать Юнги, крепко сжимающий дверцу холодильника пальцами. Он не ощущает того, как по высыхающему от влаги лицу бьёт холодом. Только сильное желание стереть услышанное. Стереть из памяти это тревожное «он ждал тебя». Чего же ждал сам Юнги? Что реальный мир вокруг них с Чимином перестанет существовать, как только они перестанут притворяться, что не знакомы, перестанут отрицать своё влечение друг к другу, перестанут причинять друг другу боль? Как жаль, что всё работает совсем не так. — Я должен вам кое-что сказать, господин Ким, — произносит он после отчётливо затянувшегося молчания, в течение которого Юнги решает выбрать самый оптимальный для себя вариант существования — отвлечься на жизнь других людей. Он достаёт из холодильника нужные ингредиенты и с деловитым видом промывает их, пока Тэхён с интересом ждёт от него продолжения. Говорить с этим парнем о Чонгуке никак не легче, но Юнги мысленно утешает себя тем, что Тэхён хотя бы не ненавидит его за ложь. В итоге в этой истории антагонистом оказался только Юнги. — Я слышал, вы возвращаетесь в Париж, — начинает он, быстро придумав хорошее предисловие перед самым важным. Юнги не знает, почему ему сложно взять и выдать простое предложение. Потому что боится, что Тэхён согласится и может своей беспечностью сотворить хаос или потому что боится, что он, последовав указам деда, может отказаться и разбить его коллеге сердце? — Да, через два дня. Надо уладить некоторые вопросы с домами моды, с которыми я работаю, — отвечает Тэхён тоном голоса, в котором Юнги слышит тревожность. Но он не отвлекается на неё и, закатав рукава до локтя, натирает очищенный от кожуры кусочек имбиря на тёрке. Хозяйничать на кухне Чимина становится чем-то слишком обыденным. — Вы вернётесь? — Юнги хорошо понимает, что до некрасивого долго оттягивает нужный вопрос, но Тэхён терпеливо не торопит его и не раздражается. Опираясь копчиком о столешницу, скрещивает руки на груди и с интересом следит за тем, что делает корпоративный секретарь. Сейчас младший Ким кажется ему как никогда зрелым и намного умнее, чем он сам. Юнги не стоило быть заносчивым по отношению к нему и считать, что этот парень легкомысленный. — Скорее всего, нет, — не сразу произносит Тэхён и тяжело вздыхает, опуская глаза к полу. Этот ответ заставляет Юнги моментально повернуть к нему голову, что кончик ногтя указательного пальца слегка царапается о лезвие тёрки. Не то, чтобы он не предвидел такого варианта, однако странная надежда на то, что у них с Чонгуком есть какой-то маленький шанс на отношения, теплилась в Юнги вражеским перебежчиком. Тэхён же называл его любовью своей жизни. — Вы так легко откажетесь от Чонгука? — Вопрос вырывается из Юнги раньше, чем он находит в себе причины того, зачем ему вообще это знать. Параллель между ними и тем, что могло бы быть у Юнги с Чимином стала слишком отчётливой в его уставшем сознании. — Забавно. Разве не это ты просил у меня месяц назад? — горько усмехается Тэхён, всё не поднимая взгляда с пола. Юнги с достоинством принимает укор в свою сторону. — О чём я сильно жалею, — признаётся он, поворачивая на Тэхёна полный раскаяния взгляд. — Я не имел права вам врать, а должен был просто позволить самим решить, как быть с вашими отношениями, — произносит с тяжёлым вздохом и убирает виноватые глаза ради того, чтобы продолжить заливать кипятком приготовленную из имбиря и лимона кашицу в керамическом чайнике. Юнги впервые ощущает непривычное чувство расслабленности при общении с Тэхёном, подмечая про себя то, что с этим парнем на самом деле проще, чем ему всегда казалось. Скорее всего, просто со всеми, это Юнги всех всегда усложняет у себя в голове. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Юнги, — уже без должной злости усмехается Тэхён, с вниманием следя за тем, что он делает. Юнги почему-то уверен, что навряд ли впредь он будет пытаться готовить кузену имбирный чай. После увиденного в спальне вероятно просто позвонит секретарю Мин и попросит его приехать. — Чимин так меня умолял не приставать к Чонгуку, — отвечает он следом на вопросительный взгляд Юнги, который не прерывает его даже когда моет руки в ожидании того, когда приготовится чай, кипятившийся на электрической конфорке. — Говорил, что ты очень следишь за порядком в компании, в особенности, в своём отделе. И что у тебя могут быть проблемы, если допустишь какие-либо нарушения. Мне, конечно, ещё тогда показалось, что Чимин специально так говорил. Ну чтобы прямым текстом не признаваться в том, что просто не хотел, чтобы ты нервничал, — с вымученной, но очень светлой улыбкой произносит Тэхён в тихом тоне, от которого Юнги сильнее расслабляется в его присутствии. И за ту минуту тишины, в которую ему позволяют переосмыслить услышанное, очень быстро понимает, что расслабляется он из-за Чимина. Из-за всего того, что тот делал ради него. Как оказалось, ради прощения. Пусть даже себя он никогда не простит. Юнги должен бы нагло принять это всё. Он заслужил такое к себе отношение. Чимин должен ему. Сколько же раз он повторял себе это предложение. Предложение, что сейчас вытесняется неуместно заслоняющим собою все мысли: «Себя я не прощу никогда». — Почему он вечно говорит обо мне со своими кузенами, — тихо бурчит Юнги себе под нос, пытаясь изобразить недовольство на лице, и хмурит брови, выдавая себя глубоким вздохом из-за давящей на грудную клетку тяжести чувств. — Наверное, потому что ты не хочешь его выслушать? — пожимает плечами Тэхён, показывая своим взглядом, что сказал первое, что пришло ему в голову, не вкладывая в эту фразу никакого смысла. Юнги же выслушал и увидел Чимина достаточно до сегодняшнего дня. Этого должно хватить сполна для того, чтобы не доверять ему. Однако то, что он сейчас наливает в кружку горячий имбирный чай и с аккуратностью добавляет полторы чайных ложки мёда, баночку которого покупал Юнги в свой прошлый визит, говорит ему больше, чем хотелось бы услышать. — Чонгук хотел бы с вами встретиться перед тем, как вы улетите в Париж, — произносит он, застыв с подносом в руках. Своим резким словом, конечно же, вводит Тэхёна в ступор, который, скорее всего, не ожидает ни того, что Чонгук хочет его увидеть, ни даже того, что сам корпоративный секретарь говорит ему об этом. Без лжи и упрёков в том, что они что-то там нарушают. — Я предлагаю вам встретиться где-нибудь на нейтральной территории. На случай, если люди президента Ким следят за вами обоими. Кажется, Юнги боялся совсем не страшных вещей. Слова выходят с лёгкостью, а радость, медленно появляющаяся на бледном уставшем лице, внушает ему уверенность в его предложении. Он поворачивается с подносом к порогу, чтобы выйти из кухни, пока не остыл напиток в его руках, не зная, как унять громкое сердцебиение от волнения, ведь придётся вновь встретиться с Чимином лицом к лицу. Скорее всего, им всё-таки придётся поговорить. Без сомнений, Юнги вновь разревётся как мальчишка перед ним. — Спасибо, — шепчет Тэхён за его спиной, и не успевает Юнги даже коротко кивнуть на эту отчётливо искреннюю благодарность, от которой внутри ёкает от гордости, как тот внезапно обнимает его со спины. — Тэхён, поднос! — ворчливо прикрикивает Юнги, чуть не разлив по краям чай из чашки, на что парень по-хитрому хихикает ему в макушку. — Назвал всё-таки по имени, — заговорщически подмечает он, недолго мучая Юнги своими объятиями, и отпускает его, торопливо шаркая тапочками в сторону спальни кузена. Теперь уже и не скажешь, что это всё тот же парень, который встречал Юнги на пороге час назад. Юнги неосознанно улыбается под нос, в более размеренном темпе следуя за ним в комнату, и ощущает всё больше смелости в себе для разговора с Чимином. Хотелось бы ему хотя бы половины беззаботности, что сидит в президентских внуках. — Чимин, дай телефон, назначу Чонгуку свидание! — громким басом произносит Тэхён, что Юнги приходится быстро войти в спальню, еле держа поднос ровно. На свидание никто не давал разрешение. Как и никто не давал Юнги разрешения указывать младшим, в каком формате назначать им последнюю встречу. Поэтому он выдержанно отмалчивается на это предложение, молча следя за тем, как Чимин, сидевший в своей постели и укутавшийся по шею в одеяло, с непониманием в глазах хмурится и протягивает кузену мобильный телефон. — Я должен что-то об этом знать? — спрашивает он, как только Тэхён, схватившись за девайс, чуть ли не вприпрыжку выходит из комнаты. К счастью, направляется он в сторону кухни, из которой не будет слышно его интимного разговора с Чонгуком. К счастью Юнги, Тэхён не станет случайным свидетелем того, что происходит у них с Чимином. Хоть и на это никогда не будет гарантий. Они обнажились уже достаточно. Перед всеми, но не перед друг другом. И это надо исправлять. — Я… я потом расскажу, — произносит Юнги в ответ, не отвлекаясь от чашки с имбирным чаем. Пока кладёт поднос на стол, замечает вновь листочки со странными закорючками и линиями, которые видел в прошлый свой визит сюда и в копировальном кабинете. Юнги понимает, что его обнадёживающее «потом» путает его самого. Что он готов делиться с Чимином переживаниями и событиями из своей жизни. Ему нравится заинтересованность этого парня в ней, ему не нравятся мысли о том, что она наиграна с целью искупить вину. Чимин сказал, что не воспользовался бы чувствами Юнги ради его прощения. Юнги жизненно важно в это поверить. — А что это за рисунки? — спрашивает он, кидая короткий взгляд в сторону стола, когда подходит к кровати Чимина вместе с чашкой на большом блюдце. — Если не секрет, — добавляет из вежливости и по его тёплой улыбке, обращённой с ожиданием на имбирный чай в руках Юнги, понимает, что даже если секрет, Чимин готов им поделиться добровольно. — Если одним словом, это изотерапия, — отвечает он, пожимая плечами, и тянет обе ладони к блюдцу, совсем не демонстрируя Юнги слова кузена о том, что Чимин всячески отказывается от лечения. Судя по тому, как он послушно испивает из чашки, боязливо подувая на напиток, Чимин позволяет только Юнги себя излечить. — А если на понятном? — слабо усмехается Юнги и еле сдерживает себя от желания сесть рядом с ним на кровать. Им запрещено так близко находиться друг с другом наедине. Поэтому вынуждает себя устроиться на стуле перед письменным столом и с интересом изучает те самые листки, некоторые из которых разукрашены яркими разноцветными карандашами. — Арт-терапия. Помогает от тревожности и панических атак, — запоздало отвечает Чимин, уже не поднимая на Юнги глаза, и явно притворяясь, что ему интересно следить за тем, как пузырьки собираются на бледно-жёлтой жидкости. Зато Юнги больше не интересны его рисунки, ему важно посмотреть в лицо Чимину, чтобы убедиться в том, что он сейчас не лукавит. Не давит неосознанно на жалость и не пытается быть максимально искренним. Сегодня идеальный для этого день. — Расскажешь? — робко шепчет Юнги и всё же не может пересилить своего желания. Встаёт на ноги и одним шагом сокращает между ними расстояние, позволяя себе сесть ближе. Быть ближе к Чимину. — Расскажу. Но давай договоримся пока не целоваться, а то ты слишком нездорово каждый раз реагируешь. — Чимин не перестаёт быть собою даже в самоизъедающем состоянии болезни. И Юнги не может сдержать короткой усмешки от его слов. Так спокойно и свободно сказанных, как если бы они смирились с тем, что их физически тянет друг другу. То, что они привязаны ментально, слишком страшно пока озвучивать. — То, что мы вообще целуемся, уже нездорово, — открыто признаётся Юнги, опуская тоскливую улыбку к одеялу. К тому самому месту, где очерчиваются острые согнутые коленные чашечки Чимина. Он прав. Им определённо не стоит прикасаться друг к другу, потому что напряжение накаляет их тела до опасно-высокой температуры. А Чимину её, наоборот, нужно понижать. — Я не соглашусь с тобой, Юнги, — само собой, возражает тот и торопливо делает большой глоток чая, чуть поморщившись от послевкусия. — Но понимаю, почему ты так считаешь. И не осуждаю. Честно. — Последнее слово вырывается из пухлых размытых губ чуть ли не писком. Кажется, он пытается сдержать слёзы. Или чих. — Просто позволь быть рядом. Даже если без поцелуев и большего, — всё же продолжает говорить и, когда Юнги хочет забрать с его сжимающей пальцами руки блюдце, накрывает его ладонь своей свободной. Юнги неосознанно усмехается. Потому что Чимин вновь противоречит собственным словам. Просит быть рядом без большего, при этом своими едва ощутимыми, но так импульсивно будоражащими сознание прикосновениями даёт и требует его. Хочет чувств Юнги, вынуждает его отвечать на них. — Я влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел в школьном коридоре.
