15.
8 ноября 2023 г., 23:00
Керамика звучно разбивается об пол и разлетается по сторонам осколками, испачканными в остаток имбирного чая. Звенящий звук удара чашки об паркет оглушает Юнги так, что голову заполняет протяжный белый шум.
Слышит, как громко и в отчаянной панике бьётся сердце, оглушая своим тревожным битом. Отдалённо слышит то, как в комнату вбегает Тэхён, в настороженном тоне спрашивая, что случилось. Слышит, как на фоне его зовёт Чимин, пытаясь вернуть в реальность.
Юнги не хочет. Разрешите ему на мгновение пожить вне её.
Ему не нужна действительность, в которой его старый школьный враг признаётся ему в былой любви. Потому что именно этого Юнги боялся сильнее всего. Того, что его нынешние чувства раньше были взаимны. И если они остались таковыми, то избавиться от ответной любви будет сложнее, чем от безответной, ведь так?
Наверное, в будущем, оглядываясь назад и вспоминая эти моменты своей жизни, Юнги данный назовёт переломным. Путём, после которого уже не свернуть назад. Смотря на него, он увидит лишь торопливо воздвигнутую стену тупика. И построил её опять же Пак Чимин.
— Юнги, ты чего? — Тэхён несильно трясёт его за плечо, приводя в чувства, пока Юнги не моргая продолжает смотреть беспрерывным взглядом на виновато хлопающего ресницами Чимина. — Да что же с вами, блять, такое? — возмущается младший внук президента и, бурча под нос, сердито шаркает тапочками подальше от результата разбитой посуды. — Где твой пылесос? Почему этот робот не убирает осколки?
— У меня его нет, Тэхён, — с тяжёлым вздохом отвечает Чимин, отводя наконец глаза от застывшего на месте неподвижной статуей Юнги.
Ему нужно время. Ему нужно уединение, чтобы осмыслить услышанное и принять за правду. Увы, у него навряд ли получится сделать это в одиночку.
— Ты, кстати, можешь идти к себе. Юнги обо мне позаботится. А осколки я сам подмету веником. Не думаю, что ты знаешь, как это делается, — Чимин усмехается в конце своих слов, как будто тремя минутами ранее не сказал ничего серьёзного.
Может, в этом и нет ничего серьёзного. Ведь с их первой встречи прошло десять лет. Годы убивают чувства. Как оказалось, не только ненависть. Но и почему бы им не убить любовь? Ведь Чимин всячески демонстрировал Юнги, как не хочет её признавать.
— Кто бы позаботился о Юнги, — насмешливо бормочет Тэхён и несколько секунд задумчиво смотрит на Юнги, который вынужденно поворачивает на него голову.
— Всё в порядке. Идите, — согласно кивает он, глотая болезненный комок слюны, что должен бы намочить горло и не давать ему звучать настолько унизительно слабым.
Чимин продолжает его обезоруживать. Может, стоит смириться с тем, что их отношения, вражеские или даже романтические, всегда будут таковыми.
— А насчёт Чонгука…
— Мы договорились встретиться с ним послезавтра вечером в квартире Чимина, — перебивает его Тэхён и широко улыбается, специально не обращая внимания на нахмуренные брови кузена. — Ты не против, я знаю, — отвечает на его немое возмущение, даже не поворачивая головы. — Нейтральнее места я не знаю, — беззаботно пожимает следом плечами и слишком быстро убеждает Юнги в том, что выбор места встречи пал на эту квартиру не специально.
Здесь и вправду безопасно. Но для Тэхёна и Чонгука.
Не для сердца Юнги, которое сильнее стучится и таранит рёбра от волнения, как только он слышит звук захлопывающейся после Тэхёна входной двери. Они с Чимином вновь остаются одни.
И пока сам парень вышел из комнаты за веником, у Юнги есть пара минут на то, чтобы поразмыслить над тем, что он услышал. Во время того, как он подметает осколки собственной бездумности, Юнги продолжает сидеть на том же самом месте, ощущая высокую температуру постели, сохранившей размякшее тепло лежавшего в ней Чимина.
Хочется укутаться в него по макушку, отдаться порыву и навсегда забыть о контроле чувств. Хочется, но он не может.
— Ты поэтому так ко мне относился? — льдом выплёвывает он в первую очередь внезапно для себя. Мрачностью в лице показывает весь холод своих эмоций, не сумев дать название тому, что Чимин творил с ним десять лет назад.
Так не поступают с человеком, в которого влюбляются. Чимин должно быть неправильно себя понял.
— Я… — Он застывает с совком в руке и пару раз кашляет в кулак.
Юнги хочется отобрать у него из руки веник, вернуть в постель и вынудить выпить свои лекарства, чтобы заснул и дал уже своему организму излечиться от затянувшейся простуды. Однако он позволяет плохой части себя с безразличием проследить за тем, как Чимин через потную ткань футболки царапает грудь, явно ощущая то, как раздирает лёгкие от дискомфорта.
«Тебе неприятно, Чимин? Всё так и должно быть», — проносится в голове змеем-искусителем, и от этого Юнги хочется самого себя ударить.
Нет, он не такой. Он не хочет мести. Он не хочет платить болью за полученные страдания.
— Я мог бы сказать, что да. Я мог бы сказать столько всего, Юнги, — произносит Чимин, бросая веник на пол.
И не боясь пораниться об оставшиеся осколки, ярко сверкающие на полу, хрустя тапочками по ним, встаёт перед Юнги, который вынужденно поднимает голову с завораживающего блеска дорогой керамики.
Чтобы заворожиться блеском влажных глаз над собой.
— Но я не хочу оправдываться и придумывать причины, из-за которых я был таким. Я не заслуживаю твоего прощения, как и ты не заслуживал моего неумения тебя любить.
— Я заслуживаю, как минимум, объяснений, — требует Юнги, пытаясь казаться невозмутимым, но слёзы Чимина убивают в нём всю твёрдость в желании быть отстранённым и холодным.
Не получается показать ему того, что он зол. Юнги должен злиться, но не может. Кнопка «ярость» временно сломалась, как только он увидел слёзы Чимина.
— Конечно. Конечно, заслуживаешь, Юнги, — беспокойно кивает он, поочерёдно кусая каждую губу, и, шмыгая носом, пытается остановить тыльной стороной ладоней свои слёзы.
Интересно. Когда-то Юнги казалось, что он будет с наслаждением смеяться, если увидит Чимина плачущим. Сейчас хочется реветь вместе с ним в унисон. Болят внутренности, зудит в душе так, как если бы он был виной его слёз.
Нет же. Юнги хорошо понимает, что Чимин плачет от стыда, от вины, от того, что безмерно сокрушается за свои поступки.
Юнги всё это хорошо осознаёт.
Осталось дать Чимину понять, что ему не нужны его сожаления и просьбы простить. Они не облегчат Юнги жизнь. Хотел бы он сказать, что легче не станет никогда. Что всегда будет тяжело на душе, что всегда будут давить травмы прошлого, страх перед будущим и ошибки настоящего.
Но нет. Ему хорошо, когда Чимин рядом.
Когда Чимин улыбается, разговаривает с ним. Юнги нравилось притворяться. Кажется, он жалеет о том, что выдал их игру, потому что не ожидал, что за маской их игры скрывается столько боли и скорби. Ровно столько же, сколько накопилось в нём самом. Теперь её в нём в двойном количестве.
Потому что ему больно и за Чимина.
— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Юнги. И с каждым днём я всё сильнее в этом убеждаюсь, — продолжает Чимин и прекращает безуспешные попытки остановить поток беззвучных слёз.
— Хочешь сказать, что чем ближе мы становимся, тем сильнее ты себя наказываешь? — с недостаточной едкостью в голосе подмечает Юнги.
Он не хотел озвучивать эту догадку, однако слова сегодня имеют свойства быть максимально развязными и не слушаться сигналов мозга. Сегодня и, скорее всего, впредь они с Чимином будут до предела откровенными друг с другом.
Юнги не позволяет Чимину сделать полноценного кивка и резво встаёт на ноги. Практически ударяется лицом об его нос, раздражённо морща лоб в возмущении.
Ему не нравится. Юнги не нравятся страдания Чимина, потому что ему нравится сам Чимин. Нынешний, ранимый, поддерживающий, всё такой же дерзкий и не такой уже жестокий, каким представал перед ним десять лет назад.
Ладони неосознанно обрамляют мокрые горячие щёки, чуть ли не покрываясь мурашками от мягкости гладкой кожи, что хочется завыть от удовольствия.
Вот, что нравится Юнги.
Прикасаться к Чимину. Ласково, с лёгкой осторожностью. Ему не нравится вытирать его слёзы, ведь в какой-то степени он является их причиной. Ему не нравится видеть в красных глазах ослепляющие капли, но нравится замечать в них нужду в утешении.
Нужду Чимина в Юнги.
— Должны ли мы прекратить всё, пока не стало слишком поздно? — Собственный шёпот заставляет волосы на оголённых предплечьях вставать дыбом.
Большие пальцы незатейливо мажут влагу на податливых щеках, а лицо бесконтрольно приближается к дрожащим губам.
— Я не могу позволить тебе отрицать свои чувства. Как видишь, это приносит одно лишь страдание, — в такой же едва слышимой громкости отвечает Чимин, как если бы они боялись шумными словами нарушить интимность, тонкой пеленой окружившую их. — Ты можешь меня ударить, но я сойду с ума, если сейчас не поцелую тебя, Юнги, — бормочет следом, вырывая из Юнги лёгкий надменный смешок.
Они не могут даже выполнить такую простую договорённость между собой, как не целоваться. Они изначально были лишены друг перед другом шансов.
— А я должно быть уже сошёл с ума, — лепечет ему в губы Юнги и прижимается к ним робким поцелуем, прикрывая глаза.
Позволяет телу управлять разумом, чувствам над его обидами, Чимином над собой. Так ему кажется правильнее всего в данный момент.
Кто сказал, что нельзя отрицать существование внешнего мира? Почему он важнее, чем их настолько неправильно-правильные чувства? Президент Ким? Хосок? Уже устаревшие неактуальные обиды? Восемнадцатилетний Юнги?
Юнги без слов объясняет Чимину свои мысли, делит напополам свою тревогу и хочет забрать его сожаления. Наверное, он мог бы назвать это прощением. Наверное, она незаметно стала для него чем-то намного большим и глубоким.
— Я буду слишком плохим, если попрошу тебя остаться сегодня рядом? — шепчет сквозь тягучее мычание Чимин, в наглой и привычной для себя манере трогая Юнги, и словно не может никак определиться, где больше ему нравится к нему прикасаться: цепляться за плечи, за грудь, задевая соски сквозь нетонкую ткань рабочей рубашки, или за напрягшиеся предплечья.
Он останавливает свой выбор на запястьях, обхватывая их своими пальчиками так, что Юнги больше не боится, как раньше. Воспоминания прошлых фобий превращаются в предвосхищения чего-то родного, ведь прикосновения Чимина не пугают его. Не заставляют дрожать от сильного страха вновь оказаться телом на земле, лицом в асфальте, гордостью на дне.
— Только если ты примешь лекарства, — с хрипотцой отвечает ему Юнги через пару минут, за которые успевает покрыть поцелуями солоноватую кожу вспотевшего из-за температуры лица.
Он касается ненасытными и одновременно робкими губами его щёк, скул, опускается к подбородку, вбирает языком горько-кислый вкус имбиря, делится своим, сигаретным, никак не желая насыщаться обещающим превратиться в бесконечность поцелуем.
Юнги мог бы дать ему совсем другой ответ.
Он мог сказать, что останется, потому что знает, что принесёт этим Чимину страдания, заставит его проживать раз за разом вину за свои поступки. Он мог сказать, что останется, потому что сам ощущает вину за то, что стал причиной его болезни. Мог бы отмазаться тем, что завтра всё равно суббота и можно не торопиться в холодный нелюдимый дом.
Он мог бы придумать очень много отмазок.
Но самого себя становится сложнее обманывать. Юнги хочется быть рядом с Чимином. Даже если он скажет, что не примет лекарства. Что продолжит мучить себя, вызывая этим муки в Юнги.
Он останется.
— Хорошо, — тихо произносит Чимин, сильно удивляя Юнги такой внезапной кроткостью.
Он вынужденно убирает губы и чуть отстраняется, скептично хмуря брови, чтобы убедиться в том, что ему не послышалось. Что Чимин не стал в излюбленной манере пререкаться с его словом, играть в избалованного ребёнка с целью получить для себя одного его внимание. Наверное, уже понял, что внимание Юнги надолго будет на нём.
— Я верю, что ты не уйдёшь, как только я засну. А если… если и уйдёшь, то я заслу…
— Прошу тебя, прекрати так говорить, — грубовато перебивает его Юнги и тяжело вздыхает от собственного тона. Он отходит назад, опускается на корточки, чтобы поднять веник и совок, и, притупив взгляд, произносит: — Мне неприятно, когда ты себя мучаешь. Разве ты ещё не понял?
Юнги не поднимает голову, решая с вниманием следить за тем, как оставшиеся мелкие осколки заметаются в совок, как если бы он сейчас избавлялся от остатков своей обиды и ненависти к этому парню. Ему нравится подобная аналогия, она облегчает и выбрасывает за борт воздушного шара его мысли, балластом тянущие его к земле.
— Мне не станет легче от того, что ты болеешь, страдаешь или винишь себя, Чимин, — добавляет он, всё не решаясь посмотреть на него. — Я… я… не хочу, чтобы тебе было плохо.
«Я влюблён в тебя», — Юнги сейчас понимает, как же сложны эти слова в озвучивании. И если у взрослого него есть опыт и мудрость своих лет для того, чтобы произнести их в другой манере, то у шестнадцатилетнего Чимина не было ничего, кроме агрессии отца, его измен и смирение матери с его поведением.
Подросток, видевший насилие и предательство, за которое не надо было ничем платить, не будет знать, как любить. Юнги, никогда сам не любивший, готовый избавиться от нелюбимого себя, хотел бы полюбить Чимина. Без всяких «а что, если…».
Нельзя думать о том, а что если Чимин вместо буллинга показал ему любовь. Что было бы тогда между ними? Тогда уже никогда не наступит. Есть только здесь и сейчас.
Здесь и сейчас Юнги хочет быть с Чимином. Даже если завтра он может об этом пожалеть. Даже если у его желания будут намного серьёзные последствия. Опыт показывает, что они есть у всего. А также насильно демонстрирует, что негативные последствия сотканы лишь из ниток нашего восприятия.
— Ложись в постель, я закажу что-нибудь поесть, — произносит Юнги и поднимает на дрожащего на месте Чимина заботливый взгляд. Кривит уголки губ в понимании и неуверенно кивает, желая признаться хотя бы через глаза.
Дать Чимину знать, что он рядом.
*
Юнги нравится ощущение сна наяву. Когда кажется, что то, в каком он сейчас положении, месте и с человеком рядом, — это всё могло бы произойти во сне, но нет. Он лежит в кровати Чимина, притянув льнущее ослабшее тело к своему и вслушивается в глухое посапывание, уткнувшись в густую макушку. Рука без какого-либо дискомфорта лежит поперёк его талии, ладонь прижата к впалому животу, пах осязает мягкие ягодицы и хочет предательски выдать все его намерения насчёт этого парня. Даже это нравится Юнги. Он не будет стыдиться самого себя. Не перед Чимином. Не после того, как они провели весь вечер вместе. Сначала они отужинали заказанным из ресторанчика рядом говяжьим супом. Затем Юнги дал Чимину лекарства, без долгого вынуждения и обещаний остаться. Они негласно поклялись доверять друг другу. Поэтому уже через пару часов Чимин провалился в сон, пока Юнги убаюкивающими поглаживаниями ласкал его волосы, расслабляя его и расслабляясь сам. Поразительная безмятежность. Так могло быть раньше? Юнги мог не тревожиться все эти годы, не переживать, не бояться, не обвинять? Подумать только, есть жизнь за пределами ненависти. Она прекрасна. Её хочется проживать каждый волшебный день. — Юнги, сколько тебе лет? — слышит он низкий заспанный голос Чимина, который слегка копошится на месте и чуть поворачивает голову. Не открывая глаза, выявляет свою дерзкую усмешку и тихо смеётся, сильнее прижимаясь пятой точкой Юнги между ног. — Ты как подросток с утренним стояком. Или это я так на тебя действую? — смеётся наглым образом, вгоняя смутившегося Юнги в краску. Но он не отстраняется и лениво пожимает плечами, понимая, что ему несложно не думать. Не контролировать ситуацию, не пытаться показать себя идеальным. Да, у него стоит на Чимина, охотно прижимающегося к нему задницей, и Юнги без стеснения признается ему в этом. — Ты, — лаконично отвечает он и, не противясь утреннего дыхания, примыкает поцелуем к его сухим губам. Смачивает их торопливо слюной, мажет по каждой языком, вдыхая тихий стон, и следом ощущает ту самую когда-то ненавистную ладошку у себя на паху. — Мне нравится, когда ты такой развязный и освобождён от оков, — бормочет ему в губы Чимин и, не убирая поглаживающей его твердеющий под трикотажной тканью член ладони, поворачивается всем телом. Превращая поцелуй в более жадный и опаляя губы Юнги своими, он поднимает пальцы чуть вверх, чтобы просунуть их под резинку домашних штанов, одолженных ему вчера перед сном для удобства. Заставляет Юнги намочить тонкую футболку на себе собственным потом от сильного волнения, смешанного с вкусным коктейлем желания. Однако он не позволяет пальцам проложить путь дальше нужного. Хочет, но не должен. — А мне нравится, что ты такой энергичный с утра пораньше, — лукаво усмехается Юнги, смыкая пальцы вокруг тонкого запястья, чтобы вытащить приносящие приятное наслаждение пальцы из штанов. Не сейчас. Надеется, что когда-нибудь точно. — Надо измерить температуру. Думаю, ты идёшь на поправку, — произносит следом, улыбаясь в разочарованные глаза Чимина, который недовольно хмурится, но всё равно с послушанием кивает. Он коротко чмокает Юнги в губы перед тем, как встать на ноги и, уложившись спиной на свою большую уютную кровать, раскидывает по сторонам руки и ноги. — Давно я так спокойно не спал, — мечтательным тоном произносит Чимин, пока Юнги подходит к столу, чтобы взять с него оставленный там вчера термометр. В голове у него куча мыслей, но ни у одной не получается зацепиться за сознание, когда перед ним лежит такой Чимин и довольно улыбается потолку. — Вчера ты говорил, что у тебя бывают панические атаки. — У одной мысли всё же получается задеть его, всплывая в памяти, и Юнги разрешает себе её озвучить. Он с интересом следит за тем, как Чимин присаживается в постели, притягивая колени к груди, и подходит к кровати с термометром. Юнги неосознанно признаётся самому себе, что заботиться о Чимине ему нравится не меньше, чем работать в компании. — Я… я не хотел бы говорить об этом. Но не потому что не могу поделиться с тобой, — торопливо добавляет он, когда Юнги садится рядом и с ожиданием всматривается в немного вернувшее свой естественный цвет слегка помятое после сна лицо. — Не хочу, чтобы ты ощущал себя как-либо причастным к тому дерьму, которое я заслу… — он запинается на полуслове, поднимая робкий взгляд на насупившего в непонимании брови Юнги. Понял и запомнил, что ему не нравится, когда Чимин говорит о том, что заслуживает всё плохое в своей жизни. Не Юнги решать, кто заслуживает наказания, а кто нет. Но это выбор Юнги больше не обвинять Чимина в его поступках десятилетней давности. Не потому что совершал он их из-за нежелания признавать свою в него влюблённость или неспособность как-либо её выражать, даже через простую дружбу и попытки ужиться без насилия. А потому что в этом нуждается сам Юнги. Ему нужно освобождение, он побудет эгоистом прямо сейчас и закроет глаза на раны восемнадцатилетнего себя. Потому что того Юнги больше нет. Есть только тот, который влюблён в Пак Чимина и демонстрирует ему свои чувства. — Надо измерить температуру, — лишь произносит он в ответ и сам открывает рот, словно показывая маленькому ребёнку, что от него требуется. Это действие выводит Чимина на тихий смех, который он утыкает носом в колени. Смех Чимина же заставляет Юнги смущённо улыбнуться и с наслаждением принять на себе лёгкую дрожь мурашек от его голоса. — Ты же всегда был таким, да? — спрашивает Чимин, но лишает Юнги шанса узнать о том, что он имеет в виду, потому что отбирает из его руки термометр и кладёт металлической частью себе на язык, закрывая следом рот. Хитрый ход, заставляющий щёки Юнги зарумяниться от того, что ему нравится такой Чимин. Игривый, кокетливый, загадочный и влюблённый. Влюблённый в него, в Юнги. — Я просто очень хочу, чтобы ты поскорее вернулся на работу, директор Пак, — отвечает он будничным тоном, наигрывая в голосе чопорность. И будь на нём сейчас очки, которые сейчас аккуратно уложены на столе, он бы ещё подправил их оправу для полной убедительности. Но их совсем не хочется сейчас надевать, потому что ему нравится размытость картинки, расслабляющая сознание и уводящая в другой мир, где нет ни компании, ни президента Ким, ни переживаний за отношения его младшего внука. Есть только он, Чимин и успешно выполняемая цель вылечить его. — Так и знал, что ты скучаешь без моих визитов в свой кабинет, — произносит Чимин, сжимая губами термометр, и заслуженно получает на себе строгий взгляд Юнги. — Не разговаривай, — приказным тоном говорит он и зажимает между указательным и большим пальцами мягкие губы так, чтобы Чимин не смог их разомкнуть. А он и не пытается. Только хочет улыбнуться, непрерывно смотря на Юнги и совсем не смущая его своим заинтересованным взглядом. Юнги хотел бы назвать их гляделки забавными. Интересным случаем, который, как раньше казалось, никогда не должен был бы стать реальностью. Однако он кривит губы в доброй улыбке, а пальцами другой ладони, прижимающейся к щеке, гладит тёплую кожу, наслаждаясь кротостью, с которой Чимин, прикрыв веки, глухо мычит. Юнги держится из последних сил, чтобы не вытащить из его рта термометр раньше положенного времени и заменить его своими губами и языком. Скорее всего, он реально сошёл с ума. — Я должен тебе кое-что сказать. Точнее, — неуверенно начинает Юнги и странно для самого себя улыбается от одного отчётливого осознания, которое завладевает его разумом прямо в эту секунду, — я хочу с тобой этим поделиться, — произносит и улыбается ещё шире, обнажая дёсны, и принимает на себе оправданно нахмуренный молчаливый взгляд от Чимина. — Я… — слова отказываются с плавной лёгкостью выходить из него, потому что ему становится волнительно и даже слегка забавно от того, что Чимин стал первым, с кем Юнги захотел поделиться своим решением. Решением, которое стукнуло ему в голову именно рядом с ним. — Я собираюсь уйти из компании. — Что?! — несильно оттолкнув руку, Чимин широко раскрывает рот в удивлении, что термометр чуть было не падает на кровать. Но, благо, Юнги успевает его вовремя подхватить, и даже не ругает парня за это, потому что температура уже была измерена. Значительно спала, это радует не меньше, чем факт того, что Юнги хочет уйти с должности, ради которой столько трудился. Он знает, что уходит он на место намного лучше. И это будет тот вид выхода из зоны комфорта, за пределами которой Юнги сможет стать счастливее. — Из-за меня? — осторожно спрашивает Чимин, опуская виноватые глаза. Затем хмурит брови и получает в качестве ответа высокомерную усмешку Юнги. — Ты мне, конечно, нравишься, но ты не пуп земли, чтобы я из-за тебя уходил из компании. — Слова звучат не так болезненно, как могли бы быть произнесены, ведь Юнги возвращает ладонь на щёку, незаметно для себя сделав это прикосновение к Чимину своим любимым. После поцелуя, с которым вновь прижимается к его раскрытым в удивлении губам. Не позволяет ему дополнить этот разговор каким-нибудь вопросом, так как лёгкая эйфория овладевает телом и заставляет сердце биться в бешеном волнующем разум ритме. — Я ухожу ради себя любимого, — произносит он в беспрекословно отвечающие на поцелуй губы и лукаво улыбается, чуть царапая нижнюю зубами. — Не знаю, чему радоваться сильнее, — томным шёпотом говорит Чимин и, прижимаясь лбом ко лбу Юнги, звучно втягивает носом воздух, — тому, что я тебе нравлюсь, или тому, что ты делаешь что-то ради себя любимого. — Как видишь, у послушного робота есть сердце, — отшучивается Юнги и, ощутив то, как сильно засосало под ложечкой, глотает слюну. Нужно умыться, покушать и обязательно выпить чашку кофе, иначе головная боль на сегодня ему обеспечена. Но так не хочется покидать горячую постель, в которой нежится Чимин, одним своим существованием утягивая его в вызывающий ленивую истому по всему телу уют. — Оно у тебя всегда было. Как жаль, что я его растоптал. Как хорошо, что ты смог его реанимировать, — шепчет Чимин и целомудренно целует Юнги в щёку, не открывая глаза. Юнги же не может перестать любоваться красотой с максимально близкого расстояния, не может насытиться поцелуями, не боится переборщить с хорошим настроением, ворвавшимся в сознание неожиданным смерчем. Приятное ощущение того, что жизнь наладится и всё будет хорошо, заботливо обволакивает собою каждую клеточку его тела. Чимин вызывается приготовить им завтрак. Рассказывает в процессе то, что недавно видел в интернете один очень интересный рецепт омлета с зеленью, который всегда хотел попробовать, но у него не было кого-то, с кем он мог бы разделить момент. Говорил, что готовить для себя одного ему сложно. Осознание того, что Чимин очень долгое время наказывал себя одиночеством настолько, что стал его бояться, настораживает Юнги. Он хочет это исправить. Превратить в очередную долгосрочную цель. Сделать так, чтобы Чимину больше никогда не было одиноко. Чтобы его не мучили панические атаки, чтобы он так не простужался из-за слабого иммунитета, чтобы с Чимином всё было хорошо. Вот чего хочет Юнги. Юнги, который хотел всего самого худшего этому парню. — В шестнадцать лет я серьёзно заболел из-за ослабевшего иммунитета, и это сильно подпортило мне здоровье, — тихо признаётся Чимин, пока Юнги стоит у раковины в латексных перчатках и моет после завтрака посуду в знак благодарности за по-настоящему вкусно приготовленное блюдо. Чимин обещал ему почаще заниматься готовкой, если Юнги не лукавит в своих комплиментах, и он надеется, что утренняя идиллия между ними, приятный штиль их отношений — это отныне навсегда. — В шестнадцать лет? Я… я не помню того, чтобы ты чем-то болел, — задумчиво произносит Юнги, ощущая лёгкий дискомфорт от того, что теперь они могут спокойно говорить о прошлом. Без страха уронить маски притворства и выяснить друг с другом отношения. Больше нет напряжения, с которым приходилось делать вид, что они незнакомы. Больше нет ненависти, с которой Юнги решил распрощаться без обещаний её ждать. — Это началось после того, как ты уехал в университет. В ту самую ночь… — Тяжёлый выдох прерывает речь Чимина, и он отворачивается в сторону, с силой сжимая кулаки по бокам. Белеют костяшки, краснеют подушечки пальцев, прижатые к внутренней части ладоней и, Юнги уверен, кожу болезненно царапают ногти. Нет, он не позволит Чимину вновь отдаться самоненависти. Они же с ним договорились, что больше не дадут негативным эмоциям одолевать их, превращаться в часть тела, управлять ими. Юнги торопливо выключает воду, снимает перчатки, небрежно бросая их в воду в раковине, и берётся за сжатые кулаки Чимина, уставляя пристальный настороженный взгляд в лицо. Замечает, как передние зубы терзают нижнюю губу, а глаза дрожат в попытках сдержать слёзы. — Я заслуживал худшего, я заслуживал смер… — Не смей! — сердито прикрикивает на него Юнги, вдавливая кончики пальцев в твёрдые кулаки. — Не смей просить меня жить для себя, желая при этом самому себе смерти! — Юнги с громким раздражением в голосе выявляет своё недовольство, сильно хмурится и сжимает пальцы вокруг кулаков, постепенно расслабляя их. — Мне не станет легче от того, что ты или кто-то другой страдает. Это не так работает, Чимин. Уж поверь. Я прожил с этим десять лет. Я не хочу больше. Не хочу ходить с грузом обиды на других, с чемоданом ненависти, наполненным одними камнями злости. И думаю, сам ты уже достаточно отплатил за прошлое, — добавляет он уже тише, а пальцы становятся нежнее. Гладят гладкую тёплую кожу раскрытых ладоней, перебирают пухловатые пальчики, сплетают в замок с собственными, пытаются показать свою поддержку. Ту самую, с которой прильнул к нему Чимин. Потому что флешбэки прошлого кажутся сейчас ложными, и Юнги, как бы мучительно больно не было, хочет разъяснить один очень важный момент. — В ту ночь… охранник разогнал вашу шайку, Чимин, — произносит он почти шёпотом, и Чимин поворачивает на него резкий взгляд, полный волнения и немой просьбы не говорить об этом случае. — Как он узнал, что там… происходило на заднем дворе? Вряд ли он, сидя в здании школы, слышал что-то кроме шума ливня. — Юнги совсем не легко говорить. Он выдаёт свою слабость вибрирующим голосом и заметной хрипотцой от того, как сильно пересохло горло из-за неприятных воспоминаний. Воспоминаний, что спустя десять лет хотят выявить его неправоту насчёт произошедшего. — Чимин… — осторожно зовёт Юнги, словно боясь спугнуть загнанное в угол дикое животное, которое просто не знало, каково это: не быть зверем. Не причинять боль, не быть жестоким чудовищем, не становиться таким, каким его воспитали в стае. — Юнги, не… — Это был ты? — Юнги спрашивает резко, уверенно, режет воздух ледяным тоном голоса, что даже видно, как волосы на голых предплечьях Чимина встают дыбом. Сам парень не прячет глаза, смотрит исподлобья, виновато и обескураженно. Словно раскрыли большую тайну, которую он годами пытался скрыть. И у него это хорошо получалось. Потому что Юнги все эти десять лет жил с мыслью, что Чимин в ту ночь убежал, не стал до конца наслаждаться зрелищем, устроенным его друзьями. Оказалось, Чимин был тем, кто спас его от уничтожительной травмы, похуже той, которую причинил ему сам. — В тот момент я понял, какими отвратительными мы были. Каким был я. Увидел в твоих глазах всю причинённую тебе боль. До сих пор не перестаю видеть, Юнги. Я был причиной того, что они делали с тобой, поэтому не мог позволить им разрушить тебя. Не когда понял, что моя жестокость к тебе родилась из-за моей неправильной любви, — Чимин еле внятно бормочет, но Юнги понимает каждое слово. Осязает каждую букву на коже, чувствует то, что ему хочет передать Чимин. Начинает многое для себя понимать. Это успокаивает. Старые раны хотят затянуться, нераскрытые тайны оказываются слишком очевидными. Чимин был тем, кто в ту ночь позвал охранника, спасшего Юнги от изнасилования садовым шлангом на заднем дворе школы, которую окончил с отличием. В день, когда с высоким баллом поступил в лучший университет страны. — Ты заболел в ту ночь, — произносит он, не сумев придать тону голоса вопросительной интонации. Очередное наказание за свои поступки, по мнению Чимина. Поэтому неудивительно, что он запускает своё здоровье, отказываясь лечиться. Это объясняет и слова Тэхёна о том, что у Чимина есть какая-то травма, связанная с больницами. Как же многое сейчас стало понятно, что у Юнги начинает кружиться перед глазами. Словно в помутнённую голову наконец стал поступать свежий воздух. Открылись окна, охлаждая душную комнату, и впустили внутрь солнечные лучи, освещающие мрак души. — Родители не рассказывали мне об этом, — удручённо бормочет Юнги себе под нос, пытаясь вспомнить, говорили ли они вообще что-то о здоровье его старого обидчика. Он старается не думать о том, обрадовался бы ли он в те годы тому, что Чимин серьёзно болен. Юнги не хочет знать. Тех лет больше нет. Есть только нынешний Чимин, сокрушающийся от своих проступков так сильно, что не перестаёт жевать нижнюю губу и пытается спрятать глаза в пол. Но Юнги не позволяет ему этого сделать. Нехотя расцепляет пальцы, чтобы обхватить ими горячие щёки и приподнять лицо на себя. Юнги хочется побыть сильным. Ради Чимина. А не против него. — Они не знали. Мои предки никому не рассказывали. А точнее, отец запретил говорить о том, что у него сын слабак. Узнай он тогда о том, что его сыну нравится мальчик с цокольного этажа, я не знаю, что бы он со мной сделал, — с ядовито-горькой усмешкой лепечет Чимин, и, когда пытается вновь опустить взгляд, Юнги не даёт ему спрятаться. Смотрит в его глаза пристально, требовательно, поскольку заслуживает той решительности, с которой Чимин и вызывал в нём эти чувства. Ведь Юнги благодаря ему понял, как же много он заслуживает. — А сейчас этот мальчик… этот мальчик сейчас тебе нравится? — без должной робости спрашивает Юнги и натягивает на лицо смущённую улыбку, в ответ на которую получает уже более позитивный смешок. — Сейчас мне безумно нравится сильный молодой мужчина, в которого этот мальчик вырос, — отвечает Чимин и тянется к губам Юнги за поцелуем, на который ему охотно отвечают.*
Юнги впервые за свою карьеру ловит себя на мысли о том, что суббота проходит незаметно. Ни тебе раздумий о том, что нужно работать, а он засиживается и отдыхает пусть даже в нерабочий день. Никакого чувства бесполезности и тревог о том, что если он не заедет в офис хотя бы на час, в понедельник его отчитают за то, что он филонит от работы. Были лишь вырождающиеся во что-то глубокие чувства к Чимину, с которым он провёл весь день в его квартире. С попытками заставить его лежать в постели, чтобы полностью излечиться к понедельнику. С совместным просмотром какого-то фильма, во время которого лекарства Чимина подействовали так, что тот заснул у Юнги на плече. С последующей беседой о прошлом во время ужина, заказанного на дом. И с не желающими останавливаться ни на секунду влажными поцелуями, когда город настигла ночь. Юнги и не думал о том, чтобы уйти. Чимин больше не боялся остаться в одиночестве. Кажется, понял, что его десятилетний срок наказания наконец завершился. Иногда были сообщения от Хосока. Но друг, привыкший к тому, что Юнги редко смотрит в мессенджер по выходным, не стал тревожить его звонками. И это хорошо. Он не смог бы соврать ему о том, где и с кем находится. Потому что Чимин обнимал его не только физически при любом удобном случае, как напоминание о том, что он не бредит из-за высокой температуры, но окутывал собою сознание Юнги. Давал знать, что закончилось не только одиночество Чимина. Юнги будит Чимина невесомым поцелуем в лоб. Убивает одним выстрелом двух зайцев: проверяет температуру и в лишний и совсем не насыщающий раз прикасается к этому парню. Понимает, что когда покинет компанию, будет безмерно скучать по его назойливости. Хоть и Чимин ещё не знает о том, что Юнги собирается работать с Намджуном, он поддержал его решение уйти. Больше из-за того, что тогда они смогут встречаться более официально, ведь не будут связаны оковами своих должностей. Просто двое школьных знакомых, которые спустя десять лет решили наверстать упущенное, осмыслили непонятое, узнали друг друга с других сторон и влюбились. Чимин больше не переживал о том, что скажет отец, узнай о том, что его сын влюблён в человека своего пола. Юнги не боялся привязаться к кому-то, наивно полагая, что его рано или поздно бросят. Даже если так, он научился учиться на своей боли и брать из горького опыта только слово «опыт», без приставленной к ней горечи. — Я чувствую себя охрененно, — сонно произносит Чимин и, не открывая глаза, лукаво улыбается. Заставляет Юнги слегка усомниться в реальности происходящего. Он второе утро в постели Чимина лицезрит его волшебную улыбку, направленную лишь на него. Эта сказка слишком сладкая, чтобы так легко её переварить и поверить в её правдивость. — Полежишь ещё день в постели, сможешь завтра вновь заниматься своими… эээ… техническими делами в отделе, — усмехается Юнги, плавно опуская губы со лба к уже не таким обжигающим вискам и задерживает их на скулах, когда Чимин громко смеётся. — И это, блять, наш корпоративный секретарь, который даже не знает, чем член совета директоров занимается у себя в отделе, — говорит он сквозь заливистый смех, который не хочется затыкать. Но приходится, потому что над Юнги побеждает желание поцеловать налитые кровью слегка потрескавшиеся губы. Он не брезгует вобрать в рот отмершую с них кожу и обнимает пальцами зарумянившиеся щёки, что моментально поднимаются в своей температуре. — Член совета директоров не должен ругаться матом, директор Пак, — плутоватой улыбкой отвечает Юнги и вновь ненасытно чмокает податливые губы, не понимая, как все эти годы жил без постоянных поцелуев. — Если ты будешь целовать меня при каждом моём ругательстве, боюсь, я начну говорить, как блядский сапожник, — с такой же хитринкой в голосе произносит Чимин. — Из меня хуёвый бадди, — с наигранным сожалением в тоне ухмыляется Юнги и хочет вновь припасть к полюбившимся вкусным губам, потому что скоро его внутренний педантичный реалист вспомнит о том, что он провёл практически весь вчерашний день, нежась на диване и кровати в объятиях Чимина. Но ему не дают даже приблизиться к ним, как Чимин толкает его за плечи на спину и одним неожиданным движением оказывается верхом на животе Юнги. — Чим… Чимин… — бормочет он, растеряв всю свою напускную твёрдость, когда видит в чужих глазах слишком много похотливого желания, что почти вытекает из парня на нём чуть ли не слюной, которой он смачивает приоткрытые губы. Выдыхает шумно из них и смотрит с ещё большим коварством в выражении лица. — Самый лучший бадди, — коротко смеётся Чимин, нагибаясь над испуганным лицом. Чуть скользит телом вниз, определённо нарочно задевая задней точкой пах Юнги под собой, отчего он неосознанно мычит сквозь сжатые зубы. — Это нормально, что я возбудился от твоего мата? — спрашивает томный шёпотом, скорее всего, прекрасно зная, что ответ будет отрицательным. Юнги его ему и не даёт. Лишь позволяет жадно целовать свои губы и соблазнительно ёрзать у себя между ног. — Что… ты… — Юнги пытается как-либо возразить, а тело уже вовсю отзывается на прикосновения, заставляя дыхание захватывать от возбуждения, а член твердеть. Вот так вот легко. Стоило Чимину несколько раз потереться ягодицами о его пах, как Юнги готов потерять своё хвалёное самообладание, которое позволяло ему годами воздерживаться от секса. — Пожалуйста, — слишком убедительно просит Чимин, явно не желая как-либо воздерживаться со своей стороны. Наоборот, ускоряет темп своих фрикций параллельно с ритмом поцелуя, лишая Юнги рассудка от той настойчивости, с которой язык толкается ему в рот. Руки Юнги сами по себе поднимаются чуть вверх, чтобы робко огладить выглядывающие из домашних шортов оголённые крепкие бёдра, сжатые у него по бокам. — Блять, — пришёптывает Чимин в искусанные зубами губы Юнги, который чувствует, как тот еле держится на весу, упираясь ладонями в тонкую мягкую подушку. — Я так тебя хочу, Юнги, ты бы знал, — бормочет в секундных перерывах между поцелуями, на которые Юнги еле успевает отвечать, больше отвлекаясь на напрягшиеся под его пальцами мышцы накачанных бёдер. Ладони проскальзывают под ткань шортов, подушечки пальцев горят от температуры, с которой их встречает натянутая кожа, желание снять с Чимина эту часть одежды становится жизненно необходимым. — Мы не можем, Чимин, — словно в бреду отвечает Юнги, ничем не демонстрируя ему свои слова. Вопреки им несильно толкается бедром в увеличивающие темп своих движений ягодицы и поскуливает, словно раненый щенок, когда Чимин припадает губами к его шее. Целует ненасытно, смачно, не жалея слюны, пошло причмокивая губами так, что Юнги готов потерять самообладание и забыть о том, кто он и где находится. Лишь бы помнить о том, что он с Чимином, вызывающим в нём необъятное желание к своему телу. — Что именно? — в отчётливо игривом тоне спрашивает Чимин, что Юнги даже может прочувствовать на распалённой коже своего кадыка его ухмылку. Представление того, с каким ехидством Чимин должно быть сейчас улыбается, заставляет Юнги усилить жадную хватку на твёрдых бёдрах и дойти кончиками пальцев до нижней кромки белья. — Ты говорил, что у тебя были сексуальные партнёры. Ты же не соврал, Юнги? — внезапно спрашивает Чимин и резко поднимает голову, уставляя на него растерянный взгляд, выдающий волнение за сексуальную жизнь Юнги. — Я что, настолько жалок, чтобы об этом врать? — без обиды смеётся он, понимая мотив того, почему на него сейчас так смотрят. Юнги слишком заврался в последние недели. Он вполне мог бы придумать и ложь про сексуальных партнёров, чтобы не казаться в глазах Чимина неудачником. Хотя сейчас понимает, что такой исход личной жизни Юнги для этого парня оказался бы очередной причиной возненавидеть себя за то, в какого человека он и его друзья смогли его превратить своими поступками. — А парни у тебя были? — кокетливо прикусывая нижнюю губу, интересуется Чимин и явно пытается скрыть смущённую улыбку, которая совсем не соответствует тому, что вытворяет его пятая точка, частыми толчками ударяющаяся ягодицами об затвердевший член Юнги. Юнги становится неловко от подобного вопроса. Бывшие партнёры по сексу совсем не то, чем он хотел бы делиться, однако хорошо понимает чужую в этом заинтересованность. — Один раз, — честно признаётся он, хоть и с длинной выдержкой, за которую успевает вытащить одну ладонь из-под штанины чиминовых шорт и на своих словах уложить её на ягодицу поверх тонкой ткани. — Ты был… — Заметно то, с какой осторожностью из Чимина вырываются эти вопросы. И скорее всего, дело не в том, что он сам смущён этой темой, ведь его тело говорит о поразительной развязности, когда одна рука блуждает по торсу Юнги, беспощадно играя на клавишах его самообладания. — Сверху, — перебивает его Юнги, легко угадав конец его очередного вопроса, и в качестве ответа получает кусачее чмоканье в полуулыбающиеся губы. Чимин долго на них не задерживается и опускается своими обратно к шее, вынуждая Юнги болезненно прикусить нижнюю, потому что сильное желание не отпускает ни на секунду. — Так почему мы не можем? — задаёт свой вопрос Чимин следом куда-то в ключицы Юнги. Задевает свободной рукой его сосок, несильно царапая ногтями через ткань своей же футболки, вырывает из Юнги тихий полустон от такого простого прикосновения. — Потому что… — Юнги честно старается придумать причину, по которой он сейчас не может заняться с Чимином сексом. И на самом деле, их было бы полно. Начиная с того, что он до конца ещё не осмыслил, что не ненавидит Чимина, а влюблён в него, и заканчивая тем, что тот болен и слаб даже для простого петтинга. Аргументы пропадают вместе с футболкой, за край которой Чимин тянет вверх, чтобы снять её с Юнги. И он послушно позволяет избавить себя от неё, поднимая руки и измываясь от возбуждения, выдающееся выпирающим из-под пижамных штанов стояком. Хороший вопрос, Чимин. Почему они не могут? Почему Юнги не может в редкий раз сделать то, что ему на данный момент хочется? А хочет он сейчас, здесь и до одурения Пак Чимина. Чимина, что вылизывает узорчатыми движениями кожу его груди, поочерёдно задевает зубами соски, протяжно мычит ему в рёбра, пересчитывая их кончиком языка. Пальцы блуждают по бокам, и он опускается телом ниже так, чтобы столкнуться носом с низом живота, покрытым нередкой полоской волос. — Чимин, ты не… — пытается как-либо возразить Юнги, догадываясь о слишком явных намерениях этого парня. — Я хочу, — томным шёпотом перебивает его Чимин и без каких-либо препятствий стягивает резинку штанов вдоль слегка подрагивающих от волнения бёдер. Юнги чуть приподнимается на локтях, чтобы полюбоваться видом того, что Чимин собирается сделать, и сталкивается глазами с его плутоватой улыбкой, которую он быстро обращает на выпирающий из-под нижнего белья ожидающий ласки член. Затем прячет губы в лёгком поцелуе сквозь ткань и вынуждает Юнги учащённо дышать ртом в неконтролируемом вожделении. Чимин слишком хитёр, а Юнги слишком слаб перед таким Чимином. Пижама стянута до середины бёдер, резинка сковывает движения ног. А когда Чимин осторожно с мучительным выжиданием опускает и нижнее бельё, откровенно издеваясь над Юнги своим неторопливым темпом, член и его потребность в чужом тепле вызывают мучительный дискомфорт. Яйца тяжелеют, руки затекают из-за напора, с которым Юнги впивается локтями в постель. Во рту пересыхает, что не хватает слюны его намочить, а размытое зрение на мгновение становится внезапно точным. И видит Юнги лишь то, как Чимин припадает губами к головке его члена. Ощущает их мягкость на тонкой коже. Чувствует игривый язык на уздечке. И с проигрышем падает головой обратно на подушку, когда Чимин вбирает в рот всю длину, не жалея ни себя, ни Юнги, сходящего с ума от прекрасного чувства полноценности. Пак Чимин, отсасывающий Мин Юнги. Активно скользящий своими воздушными губами вдоль его члена, ласкающий пальцами одной руки его мошонку, другой еле держащийся на весу, мычащий под нос в унисон со стонами Юнги, толкающий в стенки своего горла головку так, что бёдра неосознанно подаются вверх, вырывая из краёв глаз Чимина блестящие капельки слёз. Пак Чимин, доводящий Мин Юнги до оргазма. Покорно принимающий в себя результат своих манипуляций, проглатывающий его сперму с особым усердием, вылизывающий остатки вдоль его члена, слишком грязно высунув язык, что Юнги не может прекратить тряску своего тела, смакующего полученное удовольствие. Очень красиво. Очень хочется видеть Чимина таким ещё не раз и не два. — Ты точно болел все эти дни? — с довольной усмешкой спрашивает Юнги с одышкой, никак не стараясь привести дыхание в норму. В этот раз ему нравится то, как давит на лёгкие из-за недостатка кислорода и переизбытка чувств. — Ага, притворялся, чтобы не ходить на работу, — в такой же манере отвечает Чимин, и Юнги уже не видит, какой сейчас танец исполняют черти у него в глазах, так как опускает веки, боясь делать лишних движений, что расплещут дурманящее сознание послевкусие сладкого оргазма. — В школе ты тоже так делал, — подмечает Юнги без привычной себе боли, которой обычно сопровождаются воспоминания о тех годах. — А ты, наоборот, ходил в школу, даже когда болел, — с короткой усмешкой отвечает Чимин. Юнги, резко распахнув глаза, приподнимается на локтях, чтобы вглядеться в его глаза и увидеть в них догадку, которая случайно совпала с реальностью. Ведь Юнги и вправду отказывался лежать в постели, даже когда высокая температура мучила головной болью, а тело ломило от жуткой усталости. Не потому что боялся пропустить уроки, а потому что боялся оставаться дома в одиночестве, когда взрослые уходили на работу. Юнги боялся находиться в полной беззащитности там, где Чимин мог сделать с ним всё что угодно. — Значит, ты реально следил за мной? — в бесконтрольно настороженном тоне бормочет Юнги, заворожённо вытаращив в удивлении глаза на Чимина, вытирающего пальцами уголки губ. — Почему это звучит так, словно я за тобой сталкерил? — беспечно усмехается тот и встаёт на ноги, пряча в пол глаза. Это даёт Юнги многое для себя понять. В первую очередь, убедиться и уже твёрдо поверить в то, что Чимин без шуток был в него влюблён в школьные годы. И, кто знает, может их чувства были бы взаимными, не отрицай он свои и постарайся для начала просто с ним подружиться. — Зато это объясняет то, откуда ты знаешь про мою привычку напевать мелодию, когда я завязываю галстук, — отвечает Юнги после слишком долгого молчания, за которое он успевает торопливо одеться, полностью потеряв какое-либо желание продолжать их утренние игры. Он встаёт следом на ноги, чтобы надеть очки, оставленные на столе, у которого стоит Чимин и задумчиво смотрит на Юнги. — Отку… — Ты рассказал об этом Намджуну. По пьяни, — пожимает плечами Юнги и старается быть как можно беззаботным, под стать самому парню. — Приятно, что ты думаешь обо мне, когда пьян, — выдаёт следом, по-доброму улыбаясь. Принимать старые чувства Чимина становится сложнее, чем их нынешние отношения, но он старается. Как и сам Чимин, который вымученно вздыхает, подходя ближе. Падает лбом на плечо Юнги, слегка качая головой, и обнимает его за талию, утягивая в тепло своего тела. — Я думаю о тебе, Юнги, с того самого дня, как узнал о том, что ты работаешь в компании моего деда, — произносит Чимин, и очередное откровение белым шумом отзывается в ушах Юнги, который нехотя отстраняется, чтобы вглядеться в виноватые глаза. — Ты… знал? — не сумев скрыть своего удивления в голосе, спрашивает он, вытаращив глаза в сильном замешательстве. — Я даже больше скажу. Я попросил председателя Кан сделать тебя моим бадди. — Слишком много неожиданной информации на одно утро, которое так хорошо начиналось. Юнги пока не совсем уверен, но ему не нравится то, что он сейчас узнаёт. — Чтобы продолжить свои издевательства надо мной? — неосознанно срывается он, не спрятав недовольства в дрожащем голосе, и так же на автомате хмурит брови, ощущая как потеет нос, что мост очков начинает медленно скатываться по нему. Юнги понимает, что его голосом говорит всё тот же восемнадцатилетний он, который всё пытается вырваться наружу и добиться своего отмщения. И он его получает, потому что взгляд Чимина поникает. Он опускает голову к своим ногами, и Юнги замечает, как его кулаки по бокам опять сжимаются до неестественной белизны. «Давай же, добей его. Скажи ещё чего-нибудь болезненное, что Чимин вполне себе заслужил. Измучай его так, как он в своё время истязал тебя. Как он захотел поизмываться над тобой, намеренно вернувшись в твою жизнь спустя десять лет». — Прости, я… я не хотел говорить это… — заикаясь, бормочет Юнги, блуждая глазами по сторонам, и не находит себе места, где мог бы спрятаться от чувства стыда. Он не хочет вновь видеть в глазах Чимина ненависть к самому себе. Они оба достаточно много лет прожили в тёмной холодной пещере негативных чувств. Как к самим себе, так и к окружающим. — На самом деле, я думал в первый же день извиниться перед тобой, но понимаю, почему ты решил, что я хотел над тобой поиздеваться. Ведь такой он я, — цедит сквозь сжатые зубы Чимин, и Юнги не понимает: злится он сейчас на самого себя или на него? — Почему ты этого не сделал? — всё же спрашивает Юнги, пусть и осознаёт, что сейчас это всё не имеет значения. Очередное «если бы…» вряд ли сотрёт последний месяц из их памяти. Полные противоречивых чувств, боли и попыток принятия себя. Юнги понимает, что даже рад тому, что Чимин не сделал этого в первый день. — Струсил, — с неожиданной искренностью признаётся Чимин и поднимает влажные глаза. — Я как был трусом, так и оставался им все эти годы, Юнги. Посещал психологов, пытался стать лучше, знакомился с людьми, встречался, влюблялся, жил, как нормальный человек, но всё равно сохранил в себе мерзкую трусость, не позволившую просто взять и извиниться перед тобой в первый же день. — Чимин, — тихо зовёт его Юнги и делает шаг вперёд, уничтожая им пустоту между их телами, — всю свою жизнь я считал, что люди не меняются. Даже я. Я думал, что останусь всегда таким, каким был в восемнадцать лет. И в первые дни нашего с тобой времяпровождения продолжал в это верить. — Ладони утешающе поглаживают румяные щёки, и Юнги мысленно радуется тому, что Чимину вернулся его естественный цвет кожи. — Ты далёк от идеала, Чимин. Но я вижу твои старания. Честно вижу. До точки «хороший человек» никто не дойдёт. Важнее, по направлению к этой точке идёт ли человек. И ты на этом пути, — в негромком тоне произносит и положительно кивает собственным словам, надеясь убедить Чимина в том, что он заслуживает его прощения. Даже если трус, даже если был мерзавцем десять лет назад, даже если продолжал жить свою жизнь все эти годы. — Мин Юнги, ты всегда был таким мудрым? — не изменяя себе, усмехается Чимин, но совсем не портит своей шуткой момент. Наоборот, заставляет Юнги прижаться к себе поцелуем, углубить его в серьёзные чувства, поделиться своей мудростью и открытиями, к которым он пришёл с помощью самого Чимина. — Кажется, время реально лечит, — с долгожданной искренней безмятежностью пожимает Юнги плечами, вглядываясь в улыбающиеся глаза. — Раны уже не болят так, что хочется сдохнуть. Удивительно, — тихо смеётся следом и принимает крепкие объятия, за которыми тянется Чимин, укладывая щёку ему на плечо. — Я был идиотом, что упустил такого парня, как ты, — слышит Юнги и ощущает тёплое дыхание на мочке своего уха, от которого становится до мурашек приятно. Или от слов, которые ему говорит человек, в чью ненависть к себе он столько лет отчаянно верил.
