Назови по имени

      Звенящая тишина в просторном зале. Она отражается от величественных стен, усиливается, проникая глубже, пронизывая кости через кожу и плоть. Давит, норовит расплющить и не оставить ничего после, и малейшего пятнышка. Наполняет уши, рвёт барабанные перепонки, душит, сжимает горло стальными ледяными лапами. Вопьются ли когти в тёплую плоть?..       Холодно.       Холод ползает по телу огромной склизкой змеёй сдавливает, заставляет онеметь и постепенно терять волю к жизни, дрожать в благоговейном ужасе. Пальцы не сгибаются. Не могут сжать меч, не могу сжать кулаки, не могут. Глаза толком не видят сквозь прозрачную искажённую пелену — раздражает, обезоруживает сильнее, ослабевает, уязвляет, — но бледное вытянутое лицо упрямо стоит перед глазами слишком чётко.       — Ваше… Глухой кашель разносится сквозь гнетущую тишину. Разрезает, бьёт по ушам ещё безжалостней. Нутро скручивает сильнее. Он придвигается ближе, пытается зажать руками зияющую рану на темнеющей ткани. Белоснежные перчатки наливаются алым, в нос бьёт резкий, почти тошнотворный запах, щиплет глаза, заставляет сморгнуть влагу, открыться сильнее. — Не говори… Береги силы, продержись немного, лекари скоро придут… — тараторит быстро, чётко, слишком явно норовясь сорваться на дрожь. — Ты выживешь, Руи.       В ответ в него врезается тускнеющая желтизна внимательных глаз. Они не пронзают острым взглядом, — словно затупившийся клинок, скользят по мягкому лицу. Чёрт. — Вы как всегда уверенны, мой король. Руи слабо улыбается, и внутри что-то странно отчаянно обрывается.       Так не должно быть. — Я твой король, иначе и быть не может.       Голос становится немного тише. Руи стискивает зубы и жмурится, судорожно выдыхая, с измученным кряхтением, и Цукаса разрывает своё одеяние, перевязывая рану как получается — неумело и криво из-за юношеской неопытности, спешки и предательски дрожащих рук. — Король спасает рыцаря… — усмехается тихо и кладёт ладонь на импровизированный, стремительно наливающийся мерзко-страшным цветом бинт. — Даже в романах такого… — Заткнись.       Руи слишком удивлённо вскидывает брови, когда Цукаса всхлипывает и, дрожа, придвигается ближе. Дыхание перехватило, но рыцарь не смеет сказать и слова. Взгляд Цукасы бегает по нему, панически, почти истерически. Руи хмурит брови в немом вопросе и тут же морщится, тихо стеная, сводя их к переносице. — Пожалуйста… Не смей умирать, — голос, привычно низкий и громкий до оглушения, уверенный и величественный, подстать принцу, сейчас звучит надломлено и слабо. Это не похоже на приказ, лишь на отчаянную мольбу. Его Величество отчаянно молчит. Внутри что-то жалостливо сжимается.       Руи больно почти физически. — Ваше Вели… — Молчи! — Цукаса бессильно сжимает кулаки и дрожит уже явно. Плечи в роскошном одеянии и подчёркивающих статус золотых эполетах — точно, он же хотел посвятить своё правление военному делу — бахрома на них подрагивала, вторя хозяину. Слёзы безудержно падают прямо на алое пятно, обнажая скрытый в глубине страх. — Просто потерпи немного… Ты будешь жить! — Голос срывается, ломается окончательно. Всхлипы вырываются из груди непривычно тяжело, по-настоящему больно. — Скажи… Руи недоумевающе поднимает голову, глядя на Цукасу, что пытается собрать мысли в кучу и заставить язык повиноваться, а голос звучать хоть на грамм не так жалко. — Я не король… Сейчас не король! Назови меня по имени! Руи поражённо выдыхает. Светлые глаза стали ещё больше, жалостливо блестят из-под недлинной чёлки растрепавшихся волос, что скрывали влажные щёки с бледными веснушками. Мягкие черты, совсем не присущие королевской крови, всё ещё остаются привлекательными.       Это не Его Величество Тенма Цукаса II.       — Цукаса. Тот падает ему на грудь, безудержно и громко рыдая, прижимая к себе. Руи слабо кладёт руку на хрупкую спину и с неким упокоением прикрывает глаза.       Потому что это его Цукаса.       Всхлипы постепенно смолкают. Тело обмякло, лежа на другом, прохладном, неподвижном, пачкая белоснежное одеяние. Время замирает, тронный зал наполняет тишина…       … Зрительский зал содрогают овации.

***

      Дверь гримерки хлопает за спиной Цукасы уж слишком громко. В ушах всё ещё звенит от яростных аплодисментов, но это всё равно заставляет Руи поморщиться и оглянуться. Цукаса стоит спиной к нему, и плечи его мелко, но заметно для наблюдательного, острого взгляда дрожат, а вместе с ними и длинный красный королевский плащ как-то печально трепыхается в тусклом освещении старой лампы. Напряжённые руки стащили с головы корону и с силой сжимают, норовя с треском сломать важную часть костюма — Цукаса сам выбивал её кровью и потом был бесконечно горд собой, когда всё же удалось. Руи не видит чужих глаз, но и без этого знает: это выступление отличается от всех проведённых ранее. В рыжем омуте не горят воодушевлённые огни удовлетворения — Руи не видит, но ему и не нужно. В нём точно не было гордости за себя, гордости за группу, за выступление, искреннего и яркого наслаждения реакцией публики. Стоя в нескольких шагах от него Руи нутром, выворачивающимся наизнанку, чувствует, как Цукаса разрывается: не то от эмоций, не от боли — эта мысль вышибает из лёгких воздух глухим коротким ударом. Сейчас в гримерке стоит словно бы вовсе не Цукаса. Некто иной, чужой, но до странного одновременно родной, до трепетного изнывания где-то глубоко внутри, где-то в груди, под рёбрами и в животе.       — Цукаса-кун? Голос такой неуверенный и хриплый, словно он кричал без остановки добрых пару часов, а не тихо шептал редкие фразы среди чужих отчаянных всхлипов и мольб. Тот вздрагивает резко, и эполеты, обрамлённые роскошной, обозначающей ступень в социальной пирамиде и личностное превосходство, бахромой совсем не изящно расходятся вкривь на плечах. Не было ничего, кроме этого мимолетного вздрагивания. Ни словечка, ни малейшей примечательной реакции. Руи не по себе. Он закусывает губу, ощущая себя виноватым и непонятно, потому что винит себя в состоянии Цукасы, или из-за того, что растерял свою пусть даже в какой-то степени наигранную уверенность и не может ничего исправить. Или…       Тело реагирует чуть быстрее, чем отчего-то затуманенное сознание. В два больших спешных шага Руи преодолевает непозволительно большое расстояние между ними и с напором резко разворачивает к себе. От неожиданности корона выпадает из чужих рук, противно брязгая об пол, и катится куда-то к стене, крутится колесом и замирает с дребезжащим звоном. Но не она волнует Руи, вовсе не она. Его сейчас на части разрывают большие, полные боли и слёз глаза, глядящие на него так уязвимо и жалостливо.       Цукаса громко шмыгает носом и как-то загнанно упирается взглядом в чужие глаза. Он превосходный актёр, таких ещё поищи и во всём мире не сыщешь. Но каким бы невероятным в своем деле он ни был, как ни восхищался бы им Руи, он знает: это настоящие слёзы. Всё более, чем реально. Цукаса Тенма сейчас стоит перед ним и плачет, подавляя отчаянно рвущиеся наружу жалобные всхлипы. Губы изламываются в волнах дрожи, что случалось часто при волнении, но сейчас, глядя на это, Руи хочется взвыть. Это невыносимо.       Цукаса плевал с высокой колокольни на всё: на то, что в гримерку может войти абсолютно кто угодно и застать их в не лучшем положении; на то, что его белоснежный костюм и так запачкан, а котта Руи была залита фальшивой кровью, отвратительно, до тошноты реалистичной. Он врезается в него с тихим подвыванием, пряча лицо в чужом костлявом плече. Руки смыкаются на талии Руи и сжимают с особой силой, что тот не сдерживает резкого оха.       Подвывание сменяется немым криком, приглушённым тканями одежд. Дрожь тела оказалась заразна и передалась при контакте, и Руи, широко распахнув глаза, так и остался стоять, слишко медленно переваривая произошедшее.       Его всегда искренне восхищала эмоциональность Цукасы. Его страсть в глазах, любовь к любимому делу и способность скрыться в сюжете с головой, став не просто актёром, а настоящей частью истории, её героем, что проживает события раз за разом на репетициях, а потом и на сцене. Восхищала живость и искренность эмоций, но Руи никогда не думал, что они могут быть искренними настолько, что в какой-то момент реальность и выдумка из листов сценария смешаются в его голове. Это… Тоже поражало. Цукаса удивительный, Руи не устанет повторять.       — Пожалуйста… Не смей умирать, — не то цитирует реплику своего персонажа, не то искренне умоляет Цукаса, поднимая голову, вечным ярким пламенем во взгляде ослепляя. Нет, второе, напоминает себе Руи — сейчас всё реально, сюжет давно остался далеко позади.       Возможно, в иной ситуации Руи отпустил бы совсем неуместную шутку на эту тему и получил бы обиженный возмущённый удар по спине, но сейчас он скорее глотнет яду, чем поступит так жестоко. Он лишь ласково запускает руку под плащ, касаясь плеча, а другую запускает в уложенные и залитые дешёвым лаком пряди волос, уничтожая получасовые старания Нене. Так очаровывающе, успокаивающе улыбается Цукасе, заставляя зрачки его любовно и с долей наивности расшириться.       — Конечно, конечно. Я не имею права оставить Его Величество без защиты. Сюжет сценария давно остался позади. Руи его и не придерживается, на него не намекает. Он вполне серьёзен, абсолютно искренен. Он уверенно провозглашает Цукасу своим королём и покорно склонит перед ним колено, если потребуется доказать честность его слов и убеждений.       Цукаса шипяще усмехается, устало улыбаясь. Вот она страсть, вот она гордость, вот оно удовлетворение. Всё то, чего так не хватало. Всё позади, сейчас всё реально и всё хорошо. Пусть это глупо, пусть. Пусть вся эта сцена глупа до невозможного. Это неважно, когда они лишь вдвоём в тускло освещённой пыльной гримёрке обнимаются в костюмах рыцаря и крон-принца, уже короля. Пусть. — Назови, — Руи склоняет голову в немом вопросе, и тот продолжает. — Назови меня по имени. Руи улыбается мягко и, заглядывая прямо в глаза, произносит на грани шёпота: — Цукаса.       Когда Эму и Нене, наконец, входят в гримёрку, ничего с той сцены не осталось. Слёзы высохли, а корона лежит на трельяже, тускло поблёскивая где-то в углу полки. Руи поворачивается к ним и не то приветственно, не то ещё зачем-то махнув рукой. Но тут же Цукаса хватает его за подбородок и вновь поворачивает лицом к себе, продолжив пытаться стереть с бледного лица следы от струйки «крови» — на удивление стойкой! — тёкшей изо рта рыцаря, тело которого медленно и мучительно покидала жизнь.       — Не вертись, Руи, иначе так и останешься неопрятным вампиром! А ведь для него Руи согласен быть кем угодно.