Княжич Олекса. Сказ третий

11. ПИР ПОД ЗВЕЗДАМИ Шаман Гамбу-сутай заканчивал раздавать поручения рабам и подручным, когда у его юрты появился Ягмыр-ака. Ханский советник спешился с коня и раскланявшись перед ним, а затем приказал своим слугам снять с коня украшенный искусной резьбой сундук и преподнести его шаману. - Счастия тебе и благоволения Тэнгри, о всевидящий Гамбу-сутай! – проговорил Ягмыр-ака хвалебно. – Возвратился я из тяжкого похода и спешу засвидетельствовать тебе почтение свое. Прими эти драгоценности в дар богам и духам и вознеси молитву Тэнгри за судьбу мою! Гамбу-сутай знаком повелел рабам принять сундук, а сам пригласил гостя проследовать в юрту. Там, неспешно попивая сутей цай, советник между делом поинтересовался, как проходят приготовления к священному жертвоприношению на сегодняшнем ханском пиру. Шаман ответствовал, что животные, предназначающиеся для жертвы, уже отобраны и сейчас его рабы сгоняют их к юрте хана Бату в ожидании захода солнца. Когда начнется пир, то сотням жертвенных баранов будут вырваны сердца во славу Тэнгри и ханской семьи. - Слыхал ли ты уже о руассе, что прибыл в Улуг Таг вместе с царевичем? – завел Ягмыр-ака разговор о том, ради чего на самом деле он так спешил навестить сегодня шамана. – Дошли ли до тебя слухи о том, что царевич Сартак побратался с этим чужаком? - Отчего же… слыхал о таком, - закивал головой его собеседник. – Об этом только и говорят все! - А слыхал ли ты о том, что владеет этот чужак умеет говорить с духами и лечить хворых, подобно шаману? Косматые с проседью брови Гамбу-сутая удивленно приподнялись от такой вести. - Правда ли это? – спросил он советника. - Не столь важно, правда то или нет, сколь важно то, что к чужаку этому прислушивается сам царевич! И, коли так пойдет и дальше, то слово руасса станет важнее слов ханских советников и твоих слов, о всевидящий шаман! Сам подумай, Гамбу-сутай, чем это может грозить всем нам, верным слугам ханского рода. Усмехнулся шаман небрежно, выслушав озабоченность советника. - Уж не затеваешь ли ты бурю из-за пустяшности, Ягмыр-ака? Я слышал, что руасс этот юнец еще и совсем не кажется умудренным старцем, подобно тебе или мне! - заметил он резонно. – Пускай царевич прислушивается к руассу, но правит улусом хан Бату, а не Сартак! А Бату-хан никогда не станет слушать пришлого чужака без имени и роду. Вздохнул Ягмыр-ака печально, сетуя, что не понимает шаман его намеков. - Забываешь ты, всевидящий, в какие времена мы живем! Великий монгол перетряхнул всю степь, изменил древние родовые традиции, порушил старые порядки, написал новые законы! Те, кто прежде не имел никоих возможностей для возвышения, теперь могут становиться знатью, получать почести, которых раньше были достойны только родовитые люди – а нужно для этого всего лишь умение воевать и побеждать. Не важно, кто ты и кем рожден – твой меч может принести тебе великую славу на службе у хана! Так говорил Чингизхан! И закон этот монголы чтут свято. А значит, ежели руасс и впредь станет выдаваться своим воинским умением, то займет он почетное место подле хана. А если он докажет, что может говорить с духами, то и твое положение, шаман, пошатнется! Уразумел ли ты мысль мою? Отставив в сторону чашу с кумысом, Гамбу-сутай спросил того прямо: - Чего же ты, зевлех, ждешь от меня, заводя такие речи? Наклонившись к нему, Ягмыр-ака зашептал тому на ухо: - Надобно убить этого руасса как можно скорее – ибо, когда он войдет в силу, то мы уже с ним не справимся! Отпрянул от него шаман, глянув настороженно. Поразило Гамбу-сутая отнюдь не намерение советника убить чужестранца – это, как раз, было нечто привычное для жизни приближенных к власти. Ханская ставка кишела интриганами, готовыми на всё, лишь бы заполучить желанное место подле ног Бату-хана. Да и сам хан, как утверждали разносимые ветром слухи, взошел на ханский престол благодаря подлому убийству собственного отца. Конечно, никто бы не осмелился бросить в лицо Бату обвинение в смерти Джучи-хана – ведь за такое тотчас бы последовала мучительная казнь! – но шепот людской, переносящийся от юрты к юрте, ничто не могло остановить. Предательство – вот цена за власть! Все знали то и все были готовы платить свою цену… Нет, насторожило Гамбу-сутая иное! Понял он, для чего явился к нему советник царевича – тот ищет для себя союзника в задуманном деле. А то пришлось не по душе шаману! Да, возможно, руасс это и вправду станет опасен в грядущем, но слова Ягмыра-аки о том, будто тот сможет посягнуть на шаманскую власть не казались Гамбу-сутаю убедительными. Можно, благодаря воинской доблести, стать большим человеком в ханском улусе, но невозможно стать шаманом, не родившись при том в древнем шаманском роду. А потому не верил Гамбу-сутай в мрачные утверждения ханского советника. И не желал он оказаться втянутым в планы Ягмыра-аки - тем более, что не сулило ему участие в этом какой-то особой выгоды. Однако, прямо отказаться от предложения ханского советника значило для шамана нажить себе врага. Ягмыр-ака был поставлен советником в Улусе Джучи еще Чингизханом и слово тюркского мудреца обладало весом в глазах Бату, ведь не даром хан назначил его старшим советником при своем наследнике! А Сартак, если боги будут и дальше благоволить его судьбе, станет следующим ханом Улуса Джучи. Кроме того, много лет Ягмыр-ака щедро одаривал Гамбу-сутая, всякий раз прося его молиться за него перед лицом Тэнгри! Разумно ли отвергать просьбу о вспомоществовании, исходящую от знатного тюрка?.. - Как же ты хочешь сделать это, зевлех? – нарушил свое молчание шаман. - Яд! Вот самый простой путь для исполнения моего намерения. - Так зачем же ты пришел ко мне? Что мешает тебе сделать дело самому? – пожал плечами Гамбу-сутай. – Наполни чашу айраком, добавь зелья и подай питье руассу. - Руасс не доверяет мне! – поморщился Ягмыр-ака. - Он не захочет принять чашу из моих рук. - Ты можешь сказать ему, что отказ от чаши станет для тебя оскорблением. - Если руасс откажется пить, а я стану требовать этого, то царевич Сартак заподозрит неладное. А когда руасс занеможит и умрет, то меня обвинят первым – ведь слишком очевидным будет след! Нет, тут уловка необходима. - О какой уловке толкуешь? Хитрая улыбка мелькнула на бледных губах ханского советника: - Из твоих рук, всевидящий шаман, он возьмет чашу с отравой. Лицо Гамбу-сутая потемнело, а глаза тотчас же вспыхнули гневом: - Должно быть ты, Ягмыр-ака, держишь меня за барана, раз полагаешь, что я рискну навлечь на себя подозрения! – воскликнул он возмущенно. – На кого же подумают, когда умрет руасс, коли тот умрет от яда? Ты пришел в мою юрту желая зла мне?! Знатный тюрк тут же сложил руки на груди, призывая того к миру: - Ну что же ты гневишься, Гамбу-сутай! И в мыслях у меня не было подвергнуть тебя опасности, клянусь вечным Небом! Не кричи и выслушай меня до конца, - заговорил он торопливо. – Сам рассуди! Да кто же заподозрит тебя? Ты – шаман, передающий волю Тэнгри и духов! Кто посмеет хотя бы бросить тень сомнения на тебя, кто решится навлечь на себя гнев неба за попытку очернить тебя?.. – проникновенно заглянув в старческие глаза шамана, Ягмыр-ака прибавил многозначительно: - К тому же, разве не сумеешь ты объяснить смерть руасса гневом Тэнгри, который решил покарать его? Разве не в твоей власти, о Гамбу-сутай, говорить с богами и духами и передавать их волю народу?.. Произнеся это, советник выудил из-под полы маленькую бутылочку из темного-зеленого хитанского стекла, заткнутую пробкой. Он положил бутылочку на ковер неподалеку от Гамбу-сутая, не настаивая, чтобы тот принял сосуд прямиком из его рук, и закончил мысль свою: - Исполни просьбу мою и, клянусь Тэнгри, я щедро отплачу тебе за такую услугу! Не дожидаясь окончательного решения шамана, Ягмыр-ака поднялся на ноги, и поклонившись напоследок, покинул юрту. Гамбу-сутай еще сидел некоторое время неподвижно, погруженный в свои раздумья. Он колебался, не зная, как поступить. Конечно, он мог отказаться участвовать в плане ханского советника – Гамбу-сутай не боялся Ягмыра-аки и знал, что тот не сумеет пошатнуть его положение в глазах хана. У шамана в улусе своя, особенная власть, с которой все принуждены считаться! Вот почему советник не угрожал ему, а всего лишь просил об услуге… «Но разумно ли выступать против Ягмыра-аки ради какого-то пришлого мальчишки? – обратился сам к себе Гамбу-сутай. – Старший советник царевича прежде был дружен со мною, так стоит ли мне подтачивать эту дружбу своим упрямством? И правда, чего мне стоит влить яд в чашу и напоить им руасса, а после сказать, что тот погиб по воле небес?» Подобрав бутылочку, шаман спрятал ее за пазухой, а затем призвал к себе раба. - Принеси-ка сюда сундук, что преподнес советник! – распорядился Гамбу-сутай. Когда сундук оказался подле него и шаман смог рассмотреть золотые и серебряные украшения, монеты и украшенные рубинами кубки, то улыбнулся он удовлетворенно – Ягмыр-ака, как и всегда, оказался весьма щедр! То ли еще будет, когда выполнит просьбу советника? Перебирая пальцами золото и серебро, шаман вспомнил слова Ягмыра-аки о том, что руасс будто бы может видеть скрытое от людских глаз, уподобляясь тем самым шаману. «Видать этот руасс тот еще ловкач, раз сумел убедить царевича в этом! - хмыкнул Гамбу-сутай пренебрежительно. – Может Ягмыр-ака прав! Угрожает мне сей мальчишка! Хороший ловкач может речами своими затуманить разум хана и убедить в чем угодно…» Не допускал шаман мысли о том, что руасс и правда может говорить с духами. Какая небылица! Уж кому-кому, Гамбу-сутай знал твердо – нет таких, кто умел бы говорить с духами и богами! Ведь он сам никогда за свою жизнь так и не сумел услышать потусторонних голосов и не встречал тех, кто умел бы делать это… В юности Гамбу-сутай еще верил, еще надеялся, что когда-нибудь боги и духи заговорят с ним. Тогда наивным он был, неоперившимся! И только потом понял – нет на самом деле никаких духов, никаких богов, о которых твердят шаманы, танцуя вокруг костров и стуча колотушкой в бубен. Никто не шепчет им откровения на ухо, никто не поет о воле богов! Нужно лишь ловкачество, не более того, чтобы обдурить легковерных сородичей, приходящих к шаманской юрте с желанием услышать волю богов. Нужно лишь обрядиться в шаманские одежды, издавать побольше шума – и вот все уже верят в то, что устами твоими говорят божества… Сперва, по молодости и неопытности, Гамбу-сутай стыдился вранья своего и страшился всякий раз, когда приходилось ему вещать о воле богов, что выдаст он поневоле себя. Он даже думал отказаться от шаманской доли и вести жизнь простого кочевника. Но не того от него ждали родичи его и соплеменники! Появился на свет Гамбу-сутай в роду, где испокон веков рождались шаманы и потому все ждали от него вступления на эту стезю. А потом, спустя некоторое время, он и сам понял, насколько благоприятна шаманская доля – он жил, не зная тяжелого труда и не должен был нести воинскую службу, соплеменники и сам хан осыпали его дорогими подношениями, обогащая Гамбу-сутая. А всего-то надо было уметь станцевать с бубном у костра, да раздавать туманные пророчества – и вот к тебе трепетно прислушиваются, испытывают священное благоговение и жизнь твоя становится легкой и сладкой! Но даже имея людской почет и богатства, должен Гамбу-сутай помнить – всегда может найтись другой ловкач, чьи речи покажутся хану слаще нектара! Да, несомненно, прав Ягмыр-ака, прав! Нельзя недооценивать возможных соперников, нужно завсегда пребывать начеку! И потому следует ему избавиться от руасса, как бы не покровительствовал ему царевич Сартак! Когда солнце начало клониться к закату, Гамбу-сутай отправился к юрте хана Бату. Сопровождали его многочисленные подручные, обязанные помогать ему во время жертвоприношения. В окрестностях ханской юрты, на лугу, расчищенном от юрт, повозок и заградительных щитов, уже сложили дрова для жертвенного костра и принесли жертвенный камень – большой и плоский кусок гранита - куда полагалось сложить сердца забитых во славу Тэнгри и ханского рода. Кругом, по краю луга, расставили множество с полотнищами лазуритового цвета, на которых золотом сверкали печати хана Бату. Тут же, неподалеку от полотнищ, установили бубны, размерами своими достигавшие человеческого роста – ведь большое жертвоприношение требовало большого грохота, дабы звуки священнодействия достигли неба и самого Тэнгри! Вот, наконец, огненный солнечный круг коснулся горизонта, залив облака кровавым закатом. К месту торжества стягивалась знать. Нойоны подъезжали верхом, спешивались и, передав конскую узду в руки рабов, направлялись к двум разожжённым священным огням. Миновав священные костры - очищающие их от возможного зла, что могли таить они в сердцах своих – знатные придворные усаживались на ковры перед низкими столами, где расторопные рабыни уже расставили золотые и серебряные блюда с яствами. Покуда шаман готовился к закланию жертвенных животных, из своей юрты появился Бату-хан. Облаченный в шелковое ханьфу, окрашенное цаффером (1) и сплошь покрытое золотой вышивкой, властитель Улуса Джучи величественной походкой прошествовал по расстеленным по земле персидским коврам под громоподобный бой бубнов. Его подданные поспешили вскочить на ноги и усердно отвешивали поклоны, а хан отвечал им благосклонными взглядами. Бату занял место во главе стола, по правую руку от него расположился царевич Сартак, а по левую сыновья от младших жен. Шаман встал перед шаманом и начал свою речь: - Да восславится хан Бату, наш владыка и отец! Да славится царевич Сартак за доблесть свою и успехи воинские! Имена их записаны в вечности! Имена эти гремят и в небесах и на земле, подобно голосам богов! – провозгласил Гамбу-сутай, воздев руки к пламенеющим в закатных лучах облакам. – Вечный Тэнгри благословил род Борджигин – род серых волков! – и по праву царствуют они над всеми народами и землями! О великое вечное Небо, о всемогущий Тэнгри, прими же эти жертвы, что приготовили мы, и даруй великому монгольскому роду величия и процветания! По особому знаку шамана его подручные начали резать скот, вырывая им сердца. Когда гранитный алтарь наполнился горячими и еще пульсирующими сердцами, то Гамбу-сутай, взяв в руки свой бубен, принялся лицедействовать: он приплясывал и скакал вокруг огромного костра, то распевая песни, то подвывая подобно волку, а в то время его помощники одно за другим бросали в прожорливый огонь сердца жертвенных животных. - Вечный Тэнгри принял жертву! – объявил наконец Гамбу-сутай в конце церемонии. – И ниспосылает он свою благодать на хана Бату и весь его род! Все пирующие поддержали его дружным радостным возгласом, подняв чаши с айраком к небу, затем пролили несколько капель хмельного напитка в знак приношения Тэнгри и только после этого коснулись устами чаш, делая глотки. - Джир! (2) Джир в честь царевича Сартака! – вскричал кто-то из знатных нойонов, перекрикивая шум пира. - Да! Джир в честь царевича! – поддержали его прочие пирующие гости. Улыбнувшись согласно, хан Бату спросил присутствующих: - Кто же прочтет джир? Со своего места поднялся нойон Ашиг-егу из рода Доглад и объявил, что желает сказать джир. Это показалось уместным всем присутствующим и самому хану Бату, ведь старшая дочь Ашиг-егу – девица по имени Навчин - еще в детских годах была сосватана на Сартака. Бату-хан обещал этому нойону поженить своего сына и его дочь после великого Курултая, на котором решится будущее Улуса Джучи. Оправив свои одежды, Ашиг-егу подбоченился и, произнося слова напевно, прочел джир: Ведает о свершившемся ветер свободный, Ведает земля, ведают реки, бегущие с гор, Рожден был волчонок высокородный, Предок великих волков – великий монгол! Знать тут же зашумела восторженно, а нойон продолжил: Бьется сердце его – аки топот копыт, А речи его – как вода, что жажду утоляет! Подобно орлу над степью он летит, А взгляд пылающие искры испускает! И вновь нойоны поддержали его дружными восклицаниями. Ремесло его – война! Острый меч слуга ему! Доблесть – вот его душа! А Тэнгри – покровитель! Счастливая звезда всегда ведет его в бою, И потому имя героя вы скорее восхвалите!.. Все присутствующие на пиру воздели к небу чаши с айраком и громогласно прокричали: - Имя его Сартак!.. Сартак!.. Царевич Сартак горделиво улыбался, слыша со всех сторон восхваление своего имени. Вновь и вновь его сердце наполнялось блаженством от осознания того, что великие планы отца его отныне стали осязаемыми и все это благодаря ему, Сартаку! Впрочем, сердце немедленно напомнило ему – нет, не только благодаря ему! Не окажись подле него Неврюя, то не известно, как бы повернулась судьба. Вспомнив о том, кого он нарек своим побратимом, царевич принялся высматривать руасса среди пирующих, но в стремительно сгущающихся сумерках и многолюдности никак не мог отыскать его. Подозвав к себе старшего кешиктена, он приказал ему разыскать руасса. Дэйсецен поспешил исполнить его волю, отправившись искать руасса за одним из многочисленных столов. - И правда, где твой анда? – заговорил хан Бату, расслышав повеление сына прислужнику. – Я уже столько слышал о нем, а до сих пор так и не увидел. Смущенный неожиданным вниманием отца, Сартак ответил, что сейчас того разыщут. - Почему ты не желаешь узнать его имя и род? – продолжал отец, при этом не глядя на сына, а скользя взглядом по лицам приближенных. – Почему позволил руассу сохранить тайну? Этих расспросов следовало ожидать! Когда Сартак прибыл в Улуг так, то хан Бату прежде всего допросил его в подробностях о том, что произошло с караваном в пути. Тогда было не до истории о том, что подвигло Сартака так возвысить чужестранца и наградить его званием анды. Но после царевич все же обмолвился о Неврюе, предвидев, что советники все равно доложат хану обо всем – и потому лучше поведать отцу самому историю его сближения с руассом. Бату-хан, выслушав сына, повелел нукеру отправиться к Неврюю и наградить того золотом, что принесло Сартаку облегчение – значит, отец не осуждает его поступок. - Он… Этот руасс – в нем течет благородная кровь. Он не простолюдин, а знатного происхождения, подобно нам. Вы и сами это поймете, отец, едва увидите его! - слегка запинаясь, пояснил нерешительно царевич. – Не ведаю, какими судьбами он угодил в рабство, но сердце мое велело мне обойтись с ним как с равным, а не как с низким пленником. Порешил я так: коли желает он сохранить тайну своего рода, то пусть будет так. - И ты не веришь, что он может быть лазутчиком? Сартак бросил быстрый взгляд на отца и проговорил негромко, так, чтобы его мог услышать только сам Бату: - Как я и сказал, отец, руасс не мог знать моих планов и не мог связаться с… - он едва не произнес имя «Чагатай», но вовремя осекся и закончил мысль так: - Он никак не мог якшаться с нашими врагами. Бату-хан только едва заметно кивнул, принимая его доводы. Размышления Сартака повернули в тревожную сторону, отодвинув назад его блаженное настроение. После того, как царевич сполна поведал отцу подробности своих злоключений по пути из Персии в Дешт-и-Кипчак, то попросил он Бату о возможности говорить с глазу на глаз. Поняв, что Сартак желает сообщить ему нечто чрезвычайно важное и сокровенное, Бату немедля отдал приказ нойонам, нукерам и советникам покинуть юрту. Убедившись, что ничьи уши не смогут уловить звука их голосов, Сартак рассказал отцу о сведениях, полученных от вражеского воина. Стоило Бату-хану узнать, что за нападением на караван стоит его дядя – могущественный хан Чагатай – как лицо его окаменело и потемнело от бурных чувств, что пытался он сдержать. «Я подозревал это, однако не желал верить… Знал я, что Чагатай ненавидит меня, но мог ли предположить, что он может решиться на такое?.. А теперь от правды этой никуда не денешься! - совладав с собой, тихо проговорил отец. – Раз уж так, значит, не остановится Чагатай на содеянном! Попытается он снова опрокинуть меня, это несомненно! Ему мои намерения завоевать западные земли – как кость поперек горла! Он ничем не побрезгует, лишь бы очернить меня перед ханом Угэдэем…» «Хан Чагатай не желает расширения великого монгольского улуса? – решился спросить тогда Сартак. – Он хочет нарушить заповедь Чингизхана, повелевшего своим потомкам завоевать все земли, до которых смогут дойти монгольские лошади?» «Чагатай не желает усиления моего! Если сумеет он лишить меня власти, то затем подомнет Улус Джучи под себя, - хмуро ответил ему отец. – Чагатай отнюдь не против великого военного похода, что расширит владения монголов – напротив, он жаждет возглавить этот поход! А коли так станется, что всё-таки возглавит, то заполучит все западные земли в свое управление. Вот какие чаяния им движут!» «Что же вы станете делать теперь, отец?» - с осторожностью осведомился царевич. Бату-хан помолчал немного, размышляя о чем-то, а потом промолвил: «Пока что – ничего. Крепко уясни, сын мой, такую мудрость: прежде чем делать шаг, нужно обдумать его не единожды! Мысль пусть и быстрее ветра, однако мысль, пылающая гневом, становится подобна мечу в руках слепца. Лишь дай огню гнева погаснуть – и тогда увидишь верный путь. А потому сейчас оставь мысли о наших врагах – сегодня я повелеваю тебе, Сартак, лихо пировать да наслаждаться айраком и песнями! Пускай сегодня твое сердце заслуженно радуется!» «Как скажете, отец!» - покорно склонил голову его сын. Впрочем, выполнить наказ отца и забиться в веселье, Сартак не сумел. Гнетущие мысли о затаившемся среди ханской свиты предателе и о коварном Чагатае, плетущем сети предательства при дворе Великого хана Угэдэя, не давали царевичу покоя. Он гадал, что же предпримет его отец в ответ на нападение воинов Чагатая на караван, как отомстит тому?.. Меж тем перед ханом и его приближенными развернулось уже другое зрелище: писаные красавицы в завлекательных нарядах – невольницы, привезенные в Улус Джучи из завоеванных монголами земель – принялись танцевать, завораживая захмелевших мужчин гибкими движениями своих тел. Стоило какой-нибудь красавице оказаться неподалеку от стола, как кто-нибудь из раззадорившихся нойонов норовил схватить ее за руку или за край шелковых одежд. Когда красавице удавалось вырваться, то нойоны хохотали во всю глотку и подбадривали друг друга, призывая изловчиться и все-таки захватить в свою власть одну из невольниц. - Господин мой хан! Отыскал я руасса, - сообщил возвратившийся Дэйсецен. – Он уже спешит сюда! Сартак увидел своего названного брата. По его походке нельзя было подумать, что руасс куда-то спешит – он шагал спокойно, как ходит свободный человек по родной земле. Словно не был Неврюй чужаком для места этого и всех этих людей, словно не шел он на поклон к господину всех окрестных земель, а сам был знатным господином. Врожденное достоинство сквозило во всех его движениях и даже если б захотел он показаться простолюдином, то не сумел бы скрыть того! Когда руасс остановился против хана Улуса Джучи, то шум пира приутих – все взгляды устремились на него в ожидании. Закон, изданный великим монголом Темуджином, требовал от любого чужестранца упасть на колени перед представителем династии Чингизидов, в то время как монгол знатного происхождения имел право лишь поклониться. Покуда шагали Александр и Дэйсецен к столу Бату-хана, старший кешиктен успел шепнуть юноше, что от него потребуется упасть на колени и коснуться лбом земли, выказав тем самым почтение и покорность хану. Оказавшись перед очами Бату-хана, Александр поклонился ему. Лишь в этот миг Сартак сообразил, чем грозило его побратиму приглашение на ханский пир! Он и не подумал прежде, что тот, кто стал ему названным братом и кого он называл Неврюем, откажется упасть на колени перед ханом. А ведь следовало предвидеть то! Как Неврюй в Персии отказался вставать на колени перед ним, царевичем, так он не пожелал упасть ниц и перед ханом Бату! Испуганный за судьбу своего побратима, Сартак вздрогнул и побледнел. Дэйсецен, видя чувства своего господина, подскочил к руассу и рявкнул на него: - Падай на колени перед ханом! Оставаясь невозмутимым, Александр произнес твердо: - Нет. ______________ 1) Цаффер – вещество, которое использовали для получения глубокого синего цвета. 2) Джир – народные сказания, песни и декламационные стихи, исполняемые исключительно мужчинами.