Ты меня поймала

Ночное освещение на экспрессе всегда было странным. Недостаточно яркое, чтобы хоть что-то в нём отчётливо разглядеть, но достаточно – чтобы видеть очертания предметов и теней. Свет в общих вагонах никогда не гасился, разве что ночью становился менее ярким. Интересно, мельком думает Кафка, бесконечный источник энергии – тоже благословение Эона Освоения, или на экспрессе просто не слишком экономят на топливе? Ищет ли она что-нибудь на экспрессе? Пожалуй, нет – помимо очевидного факта, что воровать со Звёздного Экспресса решится разве что самоубийца, её останавливает тот факт, что воровать было… нечего. Самую большую ценность представлял сам экспресс, вечный памятник Освоению, которому уже давно место в каком-нибудь музее, но он до сих пор рассекает меж звёзд; и, пожалуй, та девочка, которую она своими же руками подарила экипажу. Если бы Кафка решила что-нибудь ограбить, она предпочла бы станцию «Герта». Звёзды похожи на снежинки – можно прикрыть глаза и смотреть, как они мерцают из-под ресниц. Кафка невольно замирает, засмотревшись – она видела космос тысячи раз и за все эти разы не успела привыкнуть. Она ещё успевает услышать шаги, которые скрадывает мягкий ковёр, но обернуться уже нет времени – в спину упирается что-то холодное и недвусмысленно острое. Кафка смеётся, в душе досадуя на собственный промах, и медленно поднимает пустые ладони. – Я тебя поймала, – мягкий, глубокий голос за спиной не оставляет сомнений в том, кто именно подкрался к ней со спины. – Что ты здесь делаешь? – Гуляю, – Кафка пожимает одним плечом – насколько может это сделать. – Запретишь мне? – Боюсь, что да, – голос Химеко не меняется. У неё прекрасно получается угрожать, читать нотации, объяснять что-то или рассказывать о бытовых мелочах одним и тем же тоном. – Экспресс – не место для прогулок посторонних лиц. Почему Пом-Пом тебя впустила? – Не такая уж я и посторонняя, – весело возражает Кафка. Препираться с Химеко, когда та буквально наставила на неё оружие… это вполне интригующе. – Думаю, проводник тоже это знает. Да и ты должна бы это знать. – Моё приглашение уже давно не действует. – Какая жалость, что оно никогда не было мне нужно. Кафка поводит плечами, думая, что именно у Химеко в руках – её обычное оружие? Трость господина Янга? Подвернувшийся под руку острый нож? Не оставит ли она лишних затяжек на пальто, если будет продолжать так неосторожно ей угрожать? – Кафка, – Химеко выделяет её имя, и та блаженно жмурится, мгновенно забыв про раздумья – ей нечасто выпадает шанс слышать, как меняется этот мелодичный голос. – Шутки в сторону. Что тебе здесь нужно? Кафка закатывает глаза. Разговор начинает её утомлять, как и невозможность резко обернуться. Звёзды за окном красивы, но к ним она уже потеряла интерес. Куда занимательнее было бы обернуться и посмотреть в глаза той, кому удалось её поймать. – Расслабься, детка. Ничего особенного. Вы удачно приземлились совсем рядом, и я решила не упускать шанса проведать… старых знакомых. Украсть у вас всё равно нечего. – Тогда уходи, – логично предлагает Химеко, и Кафка смеётся так беззаботно, словно бы услышала хорошую шутку. – Может быть, тогда опустишь своё… оружие? Или собираешься наконец пустить его в ход? Она не ожидала, что Химеко так легко сдастся – но чувствует, как та действительно отстраняется и отступает на шаг назад. Этого хватает, чтобы обернуться – можно вытащить пистолет и в один момент перевернуть игру, но Кафка почему-то этого не делает. Химеко смотрит с настороженным ожиданием, и жаль, что на экспрессе всё-таки недостаточно светло, чтобы разглядеть странные искорки на глубине её глаз. Кафка делает шаг вперёд. Её запястья тут же с изумительной точностью оказываются в захвате – Химеко держит её одними пальцами, уверенно, крепко, но недостаточно, чтобы удержать на самом деле. – Так мне правда уйти? – вполголоса переспрашивает Кафка. – Или я могу осмотреться хотя бы в этом вагоне… под твоим надзором? Меня больше всего интересует диван. – Ты сядешь, – с ничего не выражающей, почти приклеенной улыбкой обещает Химеко. – Но не обязательно на диван. – Твоё лицо тоже подойдёт. Всё происходит быстро, возможно, даже слишком – Химеко легко тянет её к себе, и, прежде чем Кафка успевает отреагировать, резко отталкивает в сторону. Звук их падения на диван кажется неизмеримо громким в тишине, хотя вряд ли способен кого-то разбудить. Кафка усмехается, глядя снизу вверх – непривычное положение! – в лицо Химеко. – Издашь хотя бы звук – сюда сбежится вся команда, – рассеянно обещает Химеко, усаживаясь сверху. Разрез её платья обнажает полные белые бёдра, и Кафка тянет к ним руки, за что получает ощутимый шлепок ладонью. – Разве не тебе стоит этого бояться? – с усмешкой спрашивает она, игнорируя безмолвный запрет. – В каком положении они нас найдут… Химеко вздыхает и снова перехватывает запястья Кафки – в этот раз ей приходится побороться за право избежать лишних прикосновений, но в конце концов, ей удаётся. Кафка под ней, с беззащитно закинутыми за голову руками, выглядит странно и необычно, даже при учёте того, что с лица не исчезает издевательская улыбка. – Я бы на твоём месте волновалась, что тебя здесь найдут. Химеко удерживает её запястья одной ладонью. Кафка недовольно возится, изгибается, пытается вывернуться, но само положение оказывается до ужаса неудобным – особенно при учёте того, что большей части движений мешает прижавшаяся к ней Химеко. Она чувствует тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, видит почти сияющую белоснежную кожу, на которой так и хочется оставить пару следов, но… ничего не может поделать. Пока свободная ладонь Химеко неторопливо, изучающе проходится по её телу, от шеи до живота, Кафка вспоминает прошлый раз – как она неприкрыто любовалась Химеко, связанной по рукам и ногам, и как та отводила глаза, чтобы не заглядывать ей в лицо. Неужели ситуация всё-таки поменялась? Нельзя сказать, что ей это нравится – но, пожалуй, её это волнует. По телу, вслед за тонкими пальцами, разбегается приятное тепло – Химеко удивительно ловко справляется с её рубашкой даже одной рукой, расстёгивает пуговицы и ремни, откидывает в сторону, оставляя Кафку перед ней в одном белье. – Тебе придётся отпустить меня, если хочешь продолжить, – предлагает Кафка с невинной улыбкой, и Химеко возвращает ей эту же улыбку. – Если. Её прикосновения похожи на пытку – медленные, дразнящие, обещающие больше, но всегда останавливающиеся на полпути. Кафка снова пытается вырваться, чтобы перехватить инициативу, но Химеко сжимает её крепче. – Как работают эти твои перчатки? – недовольно интересуется Химеко, пытаясь стянуть перчатку с левой руки Кафки. Ей приходится прижаться всем телом и задействовать обе руки – Кафка пользуется ситуацией, чтобы оставить укус на её шее. – Так я тебе и сказала, – усмехается Кафка. Оказаться связанной с помощью своих же средств не входит в её планы… Пока не входит. Прикосновения Химеко становятся всё более раскованными – она без стеснения оглаживает грудь, скрытую под тканью, проводит пальцами по бёдрам, легко справляясь с застёжками ремней. Кафка закусывает губу и смотрит максимально нахально, надеясь, что скоро у Химеко устанет рука, держащая её запястья. – Скажешь, – почти мурлычет Химеко, склоняясь к её уху, - если захочешь большего. Как бы ни хотелось признавать, она права. Ткань кажется невыносимой, ненужной – мешает ощущениям, которые Кафка хотела получать полностью. Она вообще не привыкла оказываться в чьей-то власти и подчиняться чужим правилам – но Химеко сегодня, кажется, её переиграла. Охотница оказалась добычей, так должна ли она упорствовать? – Не эта, – вздыхает Кафка, когда пальцы Химеко сжимают напряжённый сосок под тканью. – Перчатка. На второй есть кольца. Просто… нажми. Оказывается, оказываться в собственной паутине довольно… больно. Кафка удивлённо распахивает глаза, когда её обжигают острые и тонкие нити, так легко подчинившиеся Химеко. Легко, как она сама. Эта боль пьянит почти так же, как руки Химеко, прикосновения которых теперь вдвое больше – они скользят по всему телу, будто вознаграждая её за покорность. – Умница, – Химеко легко кусает её за мочку уха, прежде чем выдохнуть это издевательское слово. – Всегда бы ты была такой послушной. Кафка не отвечает – она чувствует, как по её телу расходятся волны боли и удовольствия, которое тут же притупляет боль. Химеко задумчиво исследует её тело пальцами, не оставляя без внимания ни одного сантиметра кожи. Пальцы ласково очерчивают соски, скользят ниже, ниже, останавливаются на линии живота – и снова поднимаются выше. Эта игра не имеет конца, от неё уже кружится голова, и Кафка начинает жалеть, что так легко сдалась. – Ты обещала большего, – недовольно напоминает она, вздрагивая от очередного провокационного прикосновения. Химеко смеётся – мелодичный, переливчатый смех, едва слышный. – Я говорила лишь о том, что ты захочешь. Где она только успела этому научиться?! Кафка пытается податься навстречу, дыхание сбивается, а руки начинают затекать – ей хочется освободить их и вернуть всё на привычные рельсы. Химеко цокает языком и пропускает ладонь ей за спину, нащупывая застёжку от лифичка. К счастью, она справляется с одеждой легко, почти привычно – а вот сама и не думает раздеться, заставляя Кафку пожирать её глазами. – Мне нравится, – оценивающе бросает Химеко. – Ты, кажется, говорила, что ценишь красоту – жаль, я не смогу для тебя запечатлеть. Губы у Химеко горячие и мягкие – она дразнит Кафку, проходясь губами по её телу, позволяя себе ненадолго коснуться кожи языком, чтобы вызвать особенно громкий вздох. Кафка не готова терпеть дольше – она обвивает Химеко ногами и закидывает руки ей на плечи, чтобы они оказались в одной связке. – А если я теперь закричу? – усмехается она в полуоткрытые губы Химеко, прижимая её ногами и руками. Химеко пробует было вырваться – но Кафка не намерена сдаваться второй раз. Вместо ответа она неожиданно получает поцелуй – в нём есть всё та же медленная, дразнящая ласка и совершенно нет нежности, по крайней мере, ей очень хочется так думать, когда язык Химеко скользит по её губам, а руки продолжают мягко и уверенно ласкать тело. – Попробуй, – Химеко неожиданно отрывается и облизывает губы. – У меня на кону всего лишь репутация перед экипажем. У тебя – гораздо больше, – её пальцы мягко ложатся на губы Кафки, и та проводит по ним языком. – Свобода, – она проталкивает ей один палец в рот, – дело твоей жизни, – второй, – всё, что отберёт у тебя КММ, – третий. Кафка не в силах даже издать более-менее осмысленный звук, кроме протестующего стона, пока Химеко медленно водит пальцами вперёд-назад, не обращая внимания на то, что Кафка сжимает их зубами. – Если рискнёшь, я буду только рада. Влажные пальцы скользят по её телу, Кафка выдыхает стон вместе с кашлем и восхищённо смотрит на Химеко. Такой она ей нравится даже больше, чем раньше. И, разумеется, она не начинает кричать. Химеко, кажется, собирается довести её до исступления – то небрежно играет с сосками пальцами, то проводит по ним языком, заставляя жмуриться от контраста температур, то оставляет алые метки на рёбрах, то едва-едва касается подушечками пальцев, будто требуя, чтобы Кафка прогибалась навстречу. Ей кажется, что она уже совсем потеряла грань между реальностью и ощущениями – порой она совершенно беззастенчиво вскрикивает, и на её губы снова ложится ладонь Химеко, напоминая о том, что она недавно сказала. Кафке уже всё равно, она слишком привыкла получать то, что хочет, и теперь чувствует себя в ловушке. Стоны сменяются всхлипами, ещё немного – и она будет умолять о продолжении, забыв даже о своей гордости. Лично она бы именно так и поступила – дождалась бы, пока Химеко под ней забудет обо всём и начнёт умолять. Но Химеко – совсем другая, её ладонь легко ложится на внутреннюю сторону бедра, и Кафка с готовностью разводит ноги. Разумеется, Химеко не даст ей получить ничего просто так – её прикосновения совсем невесомые, и Кафка тянется за большим. Она может только догадываться, в каком именно виде её запомнит Химеко, и в этом есть что-то раздражающее, что-то, вызывающее ненависть, и что-то чертовски возбуждающее. – А если теперь я прогоню тебя прочь с экспресса? – словно бы у самой себя задумчиво спрашивает Химеко, проводя самым кончиком пальца по влажному, горячему клитору. Кафка закусывает губу, чтобы не издать очередной слишком громкий стон и сжимает пальцы в кулаки. – И останешься ни с чем, – Кафка усмехается, хотя губы и дрожат, она дрожит от напряжения уже всем телом. – Тебе ведь тоже этого хочется. Химеко качает головой. Разумеется, Кафка знает её куда лучше, чем хотелось бы – и разумеется, она не купится на дешёвую угрозу. Химеко аккуратно разводит пальцами половые губы, позволяя себе прикоснуться к Кафке по-настоящему – и та вжимается затылком в диван, подаваясь бёдрами навстречу. Даже сейчас она её дразнит – позволяя наслаждаться прикосновениями, резко обрывает их и заставляет буквально умолять о новых касаниях. Кафке уже не кажется, что она сошла с ума – она в самом деле сходит с ума, по всему её телу разбегается мелкая дрожь, а стоны она не в силах контролировать, несмотря на все предупреждения Химеко. Когда в ней оказываются сразу два пальца, Кафка чувствует себя вознаграждённой – все ощущения немедленно смешиваются, растекаясь по телу жаром, она чувствует себя наконец-то целой, она чувствует себя… принадлежащей Химеко, и ей это даже нравится. Химеко проталкивает в неё пальцы всё так же медленно, заигрывающе целует внутреннюю сторону бедра, заставляя Кафку только представлять, как нежно она касалась бы её языком. Ей хотелось бы быстрее, сильнее – но у неё есть только эта рассеянная, медленная ласка, от которой просто нестерпимо горячо. Каждое прикосновение становится слишком сладким, слишком долгожданным – и когда Химеко медленно проводит большим пальцем по её клитору, чуть прижимая, Кафка не выдерживает. Химеко успевает накрыть ей рот ладонью, и Кафка с удовольствием пользуется этим, чтобы вцепиться в нежную кожу зубами, чтобы причинить ей хоть немного боли, той же самой, которую ей причинила эта нежность. Химеко морщится, но руку не убирает, пока Кафка не перестаёт выгибаться всем телом и издавать сдавленный стон. Химеко улыбается, ловя потемневший, помутневший взгляд Кафки и отодвигается от неё, позволяя той глубоко, жадно вдыхать воздух – он кажется ледяным и колючим. – Неплохо, – хрипло шепчет Кафка, когда наконец приходит в себя. Повинуясь её желанию, тонкие нити легко провисают, позволяя ей высвободить руки. Химеко приподнимает бровь – безмолвный вопрос. Кафка усмехается. – Детка, это же мои перчатки, – тянет она, разминая запястья. – Ты думала, я позволю себя поймать, если не захочу? Химеко не успевает ничего ответить – её губы оказываются безжалостно смяты чужими губами, а тело немедленно оказывается во власти чужих прикосновений – уверенных и безжалостных. Почему-то она уверена, что сегодня её щадить точно не будут. Но с другой стороны, позволила бы она это, если бы не хотела?