аллилуйя

В перекошенной деревенской церквушке горько пахнет ладаном и деревом. Голос батюшки, безжалостный, как лезвие, сначала ударяет по вискам, а затем метко прямо по совести. Кит переминается с ноги на ногу, косится на носки кед. Сжимает покрепче в руке серебряный крестик. Прикрывает глаза — ресницы трепещут, потому что волнительно, стыдно и страшно приходить сюда каждый раз. Но он знает точно — необходимо. Вот-вот начнётся исповедь. Выстроится очередь — и будет тянуться, как нуга. Упираясь в затылок крохотной бабулечке в цветастом платке, ожидая своей возможности наконец покаяться, успеешь забыть все совершенные грехи. Шутка, конечно — Киту достаточно глянуть в зеркало, чтобы всё-всё освежить в памяти. За месяцы посещения церквей Кит выяснил, что батюшки бывают двух типов. Первый внимательно слушает, потом задает вопросы, смотрит сочувственно. Второй или отрешённо пялит в пол, пока ты надрывно просишь у Бога прощения, или косится с неким даже презрением, а потом как можно скорее зачитывает молитву — атмосферка такая, будто после всего действа тебя ещё и пнут под зад, чтобы скорее закруглялся. И, как бы забавно не было, Киту по душе второй. Чтоб не вслушивался. Чтобы не было так стыдно. Потому что Кит всегда предельно честен. Впервые он по своей воле пришёл в церковь будучи сопливым восьмиклассником. Ему было пятнадцать, и у него случилось большое горе — слишком большое, чтобы вынести самому. Тогда, полтора года назад, умер Никита. Лучший друг, и, как говорили во дворе, brother from another mother. Умер фактически на глазах. Мучительной, противной смертью наркомана. В свои смешные шестнадцать годов. Кит, самостоятельно вызывавший скорую, сохранявший лицо перед сотрудниками полиции, и перед этим почти без эмоций вытряхивавший из своего рюкзака компромат, держался глыбой трое суток. Даже если хотел покричать — не мог. Ощущал одно: надвигающуюся лавину, которая обязательно собой снесёт и под собой похоронит. Тогда казалось, что вот ещё мгновение, и она обязательно настигнет. Так, конечно, и случилось. Похороны обозначились вот каким событием. Поднявшись на ноги после пары часов истерики на сырой кладбищенской земле, Кит первым делом стал рыскать ладонями по шее, чтобы проверить, не потерялся ли подаренный бабушкой серебряный крестик. Нет, не потерялся. На месте. В утомленную от слёз и боли потери голову полезли безосновательные и, наверное, глупые мысли о «знаке». «Знаке», что с ним ещё не всё потеряно, что он может вылечиться. Прожить жизнь за друга. Ноги тогда сами поплелись в косую часовеньку. И дышать там стало легче. Несмотря на сожженную напрочь слизистую. И вот, полтора года спустя, Кит всё ещё не забросил посещение службы. Сначала ходил почти каждый день. Когда тосковал по Никите так, что горло сдавливало, когда ломало, и, почему-то, когда в жизни материализовалось хоть что-то хорошее — друзья и Миша. Потом времени стало меньше, но воскресную службу он всё равно не пропускал никогда. Даже однажды затащил на неё решительно атеистки настроенного Мишу. Мишу, который, конечно, веру уважал, но понять не мог как ни крути. Он тогда все три часа вошкался, скучал, с трудом подавлял зевки, и выразительно поднимал бровь, глядя на Кита, когда кто-то из прихожан падал на колени. Эксперимент прошел неудачно — Мишка не проникся, и было принято решение больше не таскать его в церковь почём зря. И всё таки, слава Богу. Что не проникся. Что Кит может продолжать ходить один. Потому что эта часовня, кажется, единственное место, где он всё-всё отпускает. Нет, конечно, ему всё так же комфортно и хорошо с друзьями, и, уж тем более, с Мишей. Но это всё-таки другое. В церкви, несмотря на пару десятков других прихожан, он остаётся один с Богом. Там набирается сил продолжать каждодневную борьбу с самим собой. Там понимает, что может, и, главное, имеет право идти дальше. В жизнь, где нет пахнущих дурью хат, зажигалок и ложек, пустых бутылок, тотального морального разложения. В жизнь, где есть Лия, Алиса и Кир. В жизнь, где, конечно, есть Миша.