colder than the north

Призрачная ночь падает ей в руки лунным светом. В лаборатории нет окон — свет льётся по тонким прозрачным кабелям, вплетённым в стены. Сначала Санса думала, что ей показалось: налитые потусторонним голубоватым свечением провода пульсировали, будто бы огромное механическое сердце, спрятанное где-то в глубине Стены, билось и проталкивало по ним не свет, а кровь. Окон же нет не только в лабораториях, одну из которых Санса в последние дни самовольно облюбовала. Где-то их заменяют, как в апартаментах, выделенных супругам Болтонам, огромные проекции, застеклённые и впаянные в бетон, как если бы были настоящими — окнами, ведущими в большой мир. В общей столовой же антураж разбавляют растения, тянущиеся к потолку из металла и бетона в розоватом мерцающем свечении фитоламп. Стена тянется вверх и вниз от земли, подпирает тяжелое, будто налитое свинцом серое северное небо, заползает вглубь мёрзлой земли — подземные уровни, сплетения бетонированных коридоров, как бледные корни чардрев (о которых Санса знает лишь из книжек о мифологии Севера — последние священные деревья срубили по эту сторону стены ещё сотню лет назад), тянутся всё ниже и дальше. Окон нет, и порой Санса чувствует себя погребённой: стены движутся ей навстречу, потолок упирается в затылок, а лёгкие сжимает спазмом. Для того, чтобы вспомнить, что доступ к подземным уровням строго ограничен, а её уровень допуска слишком низкий, приходится взглянуть на мигающее красным табло: каждому помещению присвоен свой код. Уровень третий — она всё ещё над землей. На днях один стюардов — сотрудников, отвечающих за техническое обслуживание Стены, скучавший на дежурстве, разговорился с Сансой: — Почему нет окон? Нет, ну, м`леди, я университетов не заканчивал, но вы же должны понимать — для безопасности. — Как для какой безопасности, спрашиваете? — Он лениво щёлкал переключателем, и разноцветные мигающие графики и диаграммы сменяли друг друга на экране компьютера. — Так мы же это, на границе заражённых земель, эт-раз. А два, — стюард на мгновение замер, нахмуренно глядя на обновившиеся на экране показатели работы системы вентиляции, — так это вы ж и сами должны знать, м`леди, вы ж, помнится мне, из самих Старков, не на Юге чай выросли. — Температуры, — кивнула Санса больше самой себе, чем собеседнику, краем глаза поглядывая на экран компьютера — тот больше не привлекал внимания стюарда — всё было штатно. — Аномально низкие зимой… Но, подождите, у нас в Винтерфелле были окна! Из специального стекла, конечно, отец говорил… — Санса осеклась, и стюард тут же поспешил вклиниться в паузу: — Конечно, из специального, а м`леди интересовалась, сколько такое стекло стоит и как сложен процесс изготовления? — ехидно поинтересовался он: былая неловкость, сковывавшая его ещё пару минут назад, стоило знатной гостье к нему обратиться, исчезла, будто её и не было. — «Драконье стекло»! — стюард вздёрнул палец вверх и выдержал торжественную паузу. — Его же сейчас не достать. Стену, знаете, м`леди, и так финансированием никогда не баловали, да если бы и были деньги, так всё равно — никто его больше не производит. Санса моргнула: Стена, начинённая аппаратурой, электроникой и научным оборудованием, назначение которого она, получавшая степень по биохимии, не всегда могла определить с первого взгляда, не производила впечатление заброшенности или запустения — и это Санса ещё не спускалась на засекреченные уровни. Стюард, будто бы почувствовав недоумение и незаданный вопрос, вздохнул: — Так это ж только главный «Замок», — «замками», как Санса успела выяснить за проведённые здесь пару недель, служащие Стены называли узловые научные комплексы, — а про остальные и говорить нечего. Ещё как-то держатся Сумеречная башня и Восточный дозор, а остальные все опечатаны. В половине-то даже и смотрящих нет, закрыли и всё, за отсутствием необходимости… Отрезали кусок земель, как не было, а то, что там люди живут, и то, что любые живые организмы, и зверюшки, и растения на зараженных землях развиваются иначе… — дозорный вдруг замолк и опасливо покосился на неё, особую гостью и знатную леди. Санса понимающе молчала, решив не смущать стюарда неудобными и опасными вопросами: почти всё, связанное со Стеной, проходило под грифом государственной тайны, и информация, доступная простому обывателю, строго отмерялась пресс-секретариатом Дозора. Санса на самом деле была почти уверена, что те, кто сидел на троне в Королевской Гавани, и сами были так же далеки от знания полной картины реального положения дел, как она — от образа счастливой замужней леди, который так охотно тиражировали СМИ. Государство в государстве, подземные ходы и бесчисленные лаборатории, о существовании которых даже не подозревала половина самих служащих Дозора. Что ж, быть может, совсем скоро она будет принадлежать к иной половине постояльцев Черного замка: с допуском высокого уровня. И мнимой защитой от лап дорогого супруга: вряд ли Рамси решит задержаться на границе зараженных земель дольше необходимого. Вчера он поймал её в коридоре: подкрался так тихо, что она, замершая перед огромной мерцающей картой Черного замка, заметила его, только когда он взял её под локоть. Как бы она хотела сохранить в этот момент спокойствие и достоинство! Заметь она его хоть на секунду раньше. Но нет. Санса дёрнулась, как удара. Рамси улыбнулся ласково. И от этой улыбки у неё под солнечным сплетением завязался тугой узел. Липкий и холодный, скользкий, копошащийся, как клубок ядовитых змей. — Супруга, — кивнул он и прилип масляным, облизывающим взглядом к шву на её губе. Змеи внутри пришли в движение. Санса задержала дыхание. Леди должны носить под сердцем желанных детей. Санса тоже носит: маленьких скользких змей, которые шевелятся, будто нерожденные человеческие, когда чуют приближение своего отца. У них есть имена: боль, страх, ненависть… И где-то в глубине, в самом центре тугого копошащегося клубка, самый младший из них, пока ещё хилый и слабый — месть. — Как тебе Стена? — спросил он и тут же продолжил, не дожидаясь ответа и увлекая её под руку дальше по коридору, будто они были влюблённой парой из старых северных сказок, чинно прогуливащейся под навесом из переплетённых красно-белых веток чардрев: — Мне признаться, тут не по душе. — Рамси ласково, самыми кончиками пальцев огладил обнажённый участок выглядывавшей из-под длинного рукава кисти, и Санса впала в ступор. Ноги двигались вперед, в точно заданном Рамси темпе, голова качалась, как у болванчика, создавая иллюзию того, что Санса слышит мужа. Даже, кажется, язык двигался у неё во рту, прижимался к верхнему нёбу, ударялся о зубы, выталкивая сквозь онемевшие губы слова. Санса же замерла. Застыла. Ещё не под наркозом — под местной анестезией. Она была глубоко под водой. Чёрной и плотной, замораживающе-холодной. Сбегая с королевской свадьбы, по итогу которой невеста стала не женой, а вдовой, она прыгнула не в катер с щербато усмехающимся контрабандистом за штурвалом, а прямиком в чёрную, предостерегающе шипящую воду. Волны сомкнулись над её головой ватным одеялом, и теперь до неё доносились лишь отголоски внешнего мира: «…а эти простыни, невозможно спать, у меня началась аллергия…», «…ты была сегодня на обеде?.. Да? Не видел тебя. Еще несколько таких приёмов пищи и у меня точно будет несварение, если не гастрит…», «…ужасная система климат-контроля, тут либо продрогнешь до костей, либо проснёшься в луже собственного пота…», «…сегодня мне пришлось мыть голову под ледяной водой…». Они остановились. Точнее, остановился Рамси, Санса же затормозила на полшага позже, аккуратно высвободив руку из его ласково-цепкого захвата. Развернулась на полкорпуса и улыбнулась приклеенной улыбкой пластиковой куклы. Улыбку хотелось содрать, как пластырь, под которым кожу изводит неунимающийся зуд. Санса улыбалась и смотрела на Рамси — блуждающим взглядом, всегда соскальзывающим с линии пересечения их взглядов. Если притвориться, что ей отшибло память и старые боги благословили её амнезией, она могла сказать, что он был красив. Объективно приятен (если не смотреть ему в глаза). Красивее своего благороднейшего лысеющего и не стареющего, а будто бы обращающегося в камень батюшки. Густая грива волос, точеный подбородок, чувственные губы. Санса вздрогнула едва заметно для себя самой, когда объект её беспристрастного анализа облизнул полные губы, и подумала о том, как они, налитые жиром и кровью, чудесно будут лопаться под ударами чего-то тяжелого и металлического, например, молотка — как переспелые ягоды чёрной смородины. — Супруга, — обратился к ней Рамси и ухмыльнулся еще шире, натягивая розоватую кожицу еще туже. Он продолжал улыбаться, почти доброжелательно, а чувственные губы, лоснящиеся сытостью, никак не хотели лопаться и истекать смородиновым соком. — Супруга, — позвал он её в третий раз за их недолгое случайное рандеву, и Санса почувствовала дрожь, пробившую позвоночник. И осознала, что истекать смородиновым соком сейчас придется ей. Санса моргает: перед глазами пляшут слепящие огоньки. Санса жмурится до рези в глазах, когда лоб прошибает резкой болью, а горло спирает спазмом. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Она всего лишь слишком долго смотрела на пульсирующие светом каналы, поэтому сейчас перед ее глазами слепящая белизна. И свистящее «ссссупруга», ввинчивающееся в ее уши, и смачный удар головы о стену, заставивший весь мир поблекнуть — уже не больше, чем воспоминания. Сколько еще таких воспоминаний ее ждет впереди? Ночь льется ей в руки флуоресцентным мерцанием светодиодных кабелей. Ложится на шею призрачными руками дорогого супруга. Санса открывает глаза и опускает взгляд на сложенные на коленях дрожащие собственные руки. Супруга. Он всегда обращался к ней должным, соответствующим их статусу, ее, дочери Старков, статусу образом. Подавал ей руку, придерживал двери и отодвигал стулья. Помогал надеть пальто, приседал перед ней на одно колено, застегивая босоножки. Чтобы через несколько часов, ухватившись покрепче за длинную шпильку, впечатать подошву изящной женской туфельки ей в лицо. Неделю назад он трижды сказал «Супруга». Огладил ласково костяшки ее пальцев в своих мясистых ладонях, а после впечатал ее лбом в стену. Они не были в собственных апартаментах. Они стояли посреди коридора, где за день могли пройти сотни служащих стены. Её бы услышали, если бы она закричала. Позвала на помощь. Но Санса молчала. Его руки легли ей на шею, заставив обернуться. Он огладил ее лицо, размазав выступившую на лбу кровь. — Прекрасная, — прошептал Рамси почти влюбленно. И взял за руку, ведя её за угол — как оказалось, в ближайшую санитарную комнату. Рамси взял ее почти нежно. И она действительно потекла. Она была просто телом, давно мертвым и сгнившим внутри. Бездушной куклой. Иначе как? Как объяснить самой себе? Горячая липкая кровь стекала по её лицу, а бедра била дрожь нежеланного оргазма. Нежеланного, но случившегося. Санса смотрит на десятки препаратов, выстроившихся в ряд на застекленных полках лаборатории. Даже тех, к которым у нее есть доступ, было бы достаточно, реши она закончить всё сейчас. Ведь боль заканчивается со смертью? Но разве кукла может умереть?