пингвины не летают

За месяц, прожитый вместе, мы не то чтобы часто общались, инициатива в основном исходила от него, но быстро гасла под моим непониманием мотива его вопросов. Я часто искренне не понимал, что ему отвечать, он умел каким-то образом поставить меня в тупик несуразностью своих формулировок. Серьезно, что отвечать человеку, который во время завтрака ни с того ни с сего вдруг выдает: — Ты когда-нибудь хотел бы услышать, о чем думает комар? Типа… Да, хотел. Очень хочу знать, о чем думает эта паскуда, высасывая из меня вместе с кровью остатки сна и любви к братьям нашим меньшим. Или что? Нет, не хотел. На кой хер мне это сдалось? К счастью, часто он сам отвечал или просто продолжал какую-то свою цепочку размышлений. — Я думаю, что они не виноваты. У них не было выбора родиться… человеком или хотя бы бабочкой. Они умрут, если не выпьют кровь, поэтому им приходится… ее пить. Браво. Он сейчас зачем-то оправдал комара. — Должен был быть среди них тот, который подумал, что это неприятно, даже отвратительно… гм… то есть, что люди убивают их за это, ну и они могли бы кусать других млекопитающих… он бы начал спрашивать себя, а так ли сильно он хочет есть и вообще… зачем он живет… — Кажется, ты сильно преувеличиваешь умственные способности комаров, — я еле сдерживался, чтобы не заржать. — Да, — он усмехнулся и, улыбаясь, продолжил, — о них не очень интересно. Но… знаешь, было бы здорово узнать, о чем думает бабочка. А когда, — в глазах у него появился огонек, он отложил ложку, так и не притронувшись к хлопьям, — а когда она выползает из кокона? Летит к воде, а в отражении совсем не она, и она не понимает, кто это, и где она, та гусеница, где себя искать, и если… допустить, что это все-таки она, то почему… почему такая красивая? Он вопросительно, будто ожидая услышать от меня ответ, поднял на меня глаза, и тут я зачем-то вспомнил, как он на днях так же назвал меня красивым. Я отвел взгляд и начал быстро запихивать в себя хлопья с молоком. Потом запоздало понял, что этот дурак, кажется, серьезно ждет от меня какой-то реакции и сказал: — Откуда бабочке знать, что она красивая? — я доел и собрался было вставать, но зачем-то добавил. — Ей никто не говорил. Тим удивленно и как-то задумчиво посмотрел на меня, потом хмыкнул себе куда-то в плечо. Я не знаю почему, но я резко разозлился на самого себя, что вообще вступил в этот диалог из какой-то плохой американской мелодрамы и, вставая из-за стола, заключил: — И не скажет. Апрель в этом году был теплым, но дождливым. Я устал каждый раз сушить вещи после универа, поэтому все-таки раскошелился на зонт. Ненавижу вещи, которые ломаются быстрее, чем успеваешь к ним привыкнуть, поэтому стараюсь покупать что-то дорогое. Зато надолго. Как-то в один из дней я шел с Евой после пар, и ей приспичило выпить кофе. Шел дождь, который все больше становился похожим на ливень, и зайти в кофейню рядом с домом показалось довольно-таки разумной идеей. Мы выпили кофе, переждали дождь и как-то разговорились, выходя на солнце, короче, просрал я свой зонт в этой кофейне, а он, собака, реально дорогой, я хоть и стал зарабатывать больше, не привык покупать себе вещи за такую цену. Это абсолютно на меня не похоже, но у Евы язык подвешен что надо, она и мертвеца разговорит, — вспомнил я о зонте дома, когда за окном снова забарабанил дождь. Дело было в районе одиннадцати, смысла бежать туда не было никакого, и я, униженный и оскорбленный, сидел теперь и кусал локти от обиды за свои шесть кусков. Через полчаса, когда я почти сумел убедить себя, что деньги в жизни — не главное, в дверь постучал Тим, он обычно так и приходил домой где-то к двенадцати. Я открыл, а там он, с моим зонтом, весь мокрый и потрепанный, как дворовый черный кот. Он протянул мне его и улыбнулся: — Держи, не теряй. Я сначала ничего не понял. — Тоже там сегодня кофе пил? — Да не, я… — Он небрежно провел рукой по мокрым волосам. — Я там работаю, Ваня сказал, кто-то оставил сегодня, чтобы завтра, если спросят… а это твой, я же знаю. Я взял у него зонт и повесил на ручку двери. Так вот где он подрабатывает, как-то до этого и не заходил разговор… а где он учится вообще с таким графиком? Приходил он в двенадцать почти каждый день. — Спасибо. — Кажется, он дрожал, и я спросил тихо. — А чего не открыл-то его, пока шел? Он посмотрел на меня исподлобья и улыбнулся уголками губ. — Боялся сломать. Этот дуралей болел неделю, а кашлял еще, наверное, все три, но на работу ходил. Меня почему-то очень подмывало спросить, где он учится, но задавать рандомные вопросы было больше по его части, и я не решался. Не знаю, зачем мне вообще сдалась эта информация, но, честно говоря, я просто не мог себе представить, на кого он мог учиться. Иногда мне казалось, что на кого угодно. А иногда казалось, что ни на кого. С его пристрастием к каналам и книгам про природу, животных и цветочки можно было предположить, что на каком-нибудь биологическом. С другой стороны, стал бы он так рассуждать про чертовых комаров и бабочек, нет, он скорее на каком-нибудь филологическом или, боже, философском, кто знает. Вообще, я мог бы поступить проще и пробить его в соцсетях, но, кажется, у этого любителя живой природы их не было. Ходил он, кстати сказать, с кнопочным телефоном блэкберри, это те, у которых на каждую букву по кнопке, и не особо спешил покупать себе какой-то другой. Странный, короче, он тип. Узнал я случайно от своего же однокурсника Олега, когда отдавал ему комп. Он зашел ко мне с утра, в воскресенье, мы собирались потом засесть за долбаный тест по C++, Тим еще не ушел на работу и копошился где-то на кухне. — Я этого Сергея Владимировича в рот ебал, я зуб даю, он опять там в конце привел задачу, которую только он сам решил в мохнатом две тысячи… Пхэ-э, дела, дарова, Сазонов. Сазоновым, по всей видимости, был Тимофей, который, завидев Олега, как-то слегка изменился в лице. — Привет, — сказав это, он быстро ретировался, а через пять минут и вовсе ушел. — Вы знакомы? Олег хмыкнул, закрывая пустой холодильник, потом начал шарить по верхним ящикам. — Так а чо ты не сказал, что с Тимой живешь, он с мелкой на одном потоке в Герцена. — В Герцена? На каком факультете? — А вы, ребята, я смотрю, за месяц очень подружились, — он засмеялся, потом, найдя какой-то старый хлеб и банку такого же доисторического меда, начал доставать тарелки. — Педагогическом. В голове как-то не срасталось. Я в какой-то момент начал думать, что на художественном, потому что рисовал-то он все-таки хорошо и что-то слишком уж часто для хобби. — Нихрена себе. Учитель, получается. — Ага, учитель, будущий Сергей Владимирович, все они бл… ха, — он наконец открыл банку с медом и, не жалея, зачерпнул оттуда целую столовую ложку. — Этот гаденыш сестре моей нервы тогда нормально так помотал. — В смысле? — Да чо, втюрилась она в него на первом курсе не по-детски, а он ее отшил. — Чо?.. — Ничо… Слушай, у вас вообще когда-нибудь пожрать нормально есть? То, что Тим может помотать нервы, это я могу понять, но отшить девчонку? Вообще кого-то отшить? Нет, ясно, что он смазливый, зеленоглазый, весь такой темно-рыжий, ямочки… но он же как ребенок. Ну, в смысле, что он порой несет, это вообще можно записывать и в КВН. — Погоди, он типа ее просто взял и отшил? Или просто отказал? — Да чо ты пристал, я помню что ли… Она тогда вроде к нему и так, и сяк, а он ей однажды такой: «Алена, ты милая девочка, но мне с тобой даже поговорить не о чем», ха-а, вот гондон-то… — Чего… — Она тогда так плакала, потом чет книжки начала читать, короче, вроде и на пользу Сазонов пошел… Ты, блин, сам у него спроси, вы вообще что ли не общаетесь? — Да так… не, общаемся, почему. Нихрена себе он ферзь, так даже я девушек не поворачивал. Хотя, может, он реально настолько прямолинейный… Сказал бы тогда, что милые девочки его не интересуют, как, в общем-то, и любые, потому что, похоже… — Давай, короче, хорош меня объедать, открывай этот идиотизм Сергея Владимировича. Домой Тим пришел позже обычного, может, не хотел опять налететь на Олега. Тот уже ушел, выжрав у меня весь хлеб с медом, хлопья и козинаки, которые у нас, оказывается, были. Надо признаться, смотрел я на соседа теперь немного другими глазами. — А ты не говорил, что в Герцена учишься. А с хрена ли, с другой стороны, он должен мне говорить, я же вроде и не спрашивал. Я-то ему тоже ничего про себя не рассказывал, хотя догадаться нетрудно, атрибутика ИТМО у меня на каждой третьей вещи. Не то чтобы я обожал свой универ, но мерча нам там выдавали завались, не универ, а фан-клуб. Тим как-то запоздало отреагировал и, скинув вещи на кровать, прошел ко мне на кухню. — Да… Опять это его «да», как мне дальше разговор вести. Я, видимо, совсем привык, что словоохотливые экстраверты обычно делают это за меня. — Ты хочешь быть учителем? Тим вдруг весь просиял, развернулся ко мне всем корпусом и широко улыбнулся. — Воспитателем. — Воспитателем? — В детском саду. Я смотрел на него и не мог понять, как можно говорить это так торжественно, как будто он говорит — космонавтом или депутатом госдумы. Он стоял у подоконника, и его мальчишеская детская улыбка не сходила с лица, вздернутый нос и щеки покраснели с улицы, весь он был какой-то светлый и теплый, как солнце. Казалось, он просто говорит о своем призвании и делится этим легко, с радостью. Рукава серой толстовки закатаны по локти, руками он держался за стул, и побелевшие костяшки его пальцев выдавали то, как сильно он сейчас на самом деле нервничает. Только сейчас я заметил, как едва заметно у его улыбки дрожали губы. — Здорово, — сказал я.