пингвины не летают

Иногда меня переклинивает. И это не тот случай, когда работаешь без сна с перерывами на покурить, когда в азарте довести дело до конца, утереть нос зубрилам и преподам забываешь, сколько часов провел за экраном в позе креветки. Это не про учебу и не про конкуренцию, и даже не про конфликты с близкими. Дело в интересе, начинающемся с простого любопытства и перерастающем во что-то, что нельзя контролировать, как сон или грипп, как… Я помню, в детстве, когда все казалось новым и неизведанным, я заводил друзей и получалось так легко, само собой, как будто нет ничего легче, чем подойти и начать с привета, переходя в игру. Играть я не разучился, но перестал понимать правила, а может, мне изначально всегда было лучше с собой, с делом, которое нравится и получается, с целями, которые важнее разговоров и ненужных отступлений. Чужая душа — потемки, а я со своей-то никак не разберусь. Дело к ночи, Тима не слышно. Спит? Он, кажется, еще не вернулся с работы, я не слышал, чтобы он заходил в квартиру, хотя вроде за полночь. Без него как-то неестественно тихо, без осторожного скрипа половиц, плеска воды в душе, звяканья посуды. Время застыло в тишине стен, и я лежал без сна, раздумывая, идти ли курить четвертую. Решив добить пачку, я пошел на кухню за спичками, но, войдя в комнату Тимофея, задержался. Все вроде как обычно, на своих местах в творческом разноцветном беспорядке, но в этом хаосе не хватало создателя, того, кто впишется в эту пеструю картину маленького мира. Взгляд остановился на раскрытом скетчбуке, который лежал на кровати среди вырезок цветной бумаги и пастельных карандашей. Я подошел ближе из чистого любопытства и наклонился, присматриваясь. Человек с угольно-черными волосами, серые холодные глаза с прищуром, задумчивая складка между бровей… что за черт, это что, я? Я выпрямился и нахмурился, будто подтверждая сходство. В коридоре повернулся ключ, зашуршала куртка, падающая на пол, знакомо шмыгнул нос. Так. Я стоял у него в комнате обескураженный и чем-то пораженный, пойманный на чем-то странном и вдобавок совершенно не владеющий собой. Сейчас самое время пойти на балкон, куда и собирался, но, кажется, Тим стоял в дверях, и теперь я спиной чувствовал его заинтересованность. Боясь обернуться или выдохнуть громче обычного, я как ни в чем ни бывало стоял, не отрывая глаз от блокнота. Тим хмыкнул что-то и прошел к подоконнику. Затем скрипнула форточка, и подуло прохладой. — Жалко… Я бы не… бы… — он запнулся, будто не зная, как продолжить. Голос его звучал непривычно хрипло, на несколько тонов ниже, будто он за ночь повзрослел или наконец-то перестал притворяться подростком. — Можешь курить здесь, если хочется. Тут я обернулся и посмотрел на него. Он сидел на подоконнике, свесив ногу вниз, положив подбородок на другое колено, и смотрел на меня в упор, не стесняясь, как обычно. — Я не собирался. Это все, что я смог выдать. Предложение курить в комнате заманчиво само по себе, но все же довольно бессмысленно. Он улыбнулся, обнажая зубы, и прикрыл глаза. — Жалко, ты уже видел… Это не готовое, сырое, я бы не стал показывать, конечно, но, может, оно и хорошо… А ты… — он снова посмотрел в упор, прислоняясь спиной к стеклу. — Ты хотел здесь… Знаешь, я иногда слышу, как ты идешь на балкон, тут пол… А ты что… — Тут он засмеялся, да так заливисто, по-детски, что я снова узнал в нем того самого Тимофея. — Ты что, босиком курить собирался? Только сейчас я заметил, что забыл надеть тапки и выперся как есть. Я нахмурился и посмотрел на него как можно более беззастенчиво. — Ну да. Его смех был похож на колокольчик, на какое-то воспоминание из детства, когда заигрался и смеешься уже потому, что просто захлестнуло. — Тогда поня-я-я-тно! — Он подтянул вторую ногу к себе и обнял колени руками. — Забавно! Ты, главное, не заболей! Я вот… часто что-то болею… — Он шмыгнул носом и покачал головой. — Тебя так просто рисовать, потому что… — он начал ерзать, — потому что ты… Пытаясь смотреть куда угодно, но не на хозяина комнаты, я отошел к письменному столу и зачем-то сел. Пауза слишком затянулась, и я совру, если скажу, что не боялся того, что за ней может последовать. — Потому что у тебя черты такие… понятные. Все красивое понятно, потому что не требует объяснений… — Левая рука потянулась к рубашке, он попытался расстегнуть вторую пуговицу, но то ли рука не слушалась, то ли… — Ты что… выпил? Он поднял на меня глаза, и в этом нашкодившем взгляде я, кажется, прочитал ответ на свой вопрос. — Это… конечно, может быть… — Он опять заулыбался. — Там все пили… Ну и я… Хотелось расслабиться, а в итоге… я только больше… Но это приятно, когда ты… весь такой расплывчатый, такая рябь… в теле… Гм-м… Жарко. Я не хотел, но усмехнулся. Такой он весь искренний, даже слишком, он делился со мной ощущениями, а выглядело так, будто объясняет папе, зачем допил его бутылку водки… Смешной и откровенный, как школьник. — И что ты пил? — Коктейль! То есть такой… Там с апельсином и лимоном и… имбирем, еще был какой-то пивной яблочный… что-то с… сидр, а потом я попробовал кока-колу первый раз, то есть… не то… виски с колой, очень… интересно… — Интересно. — Интерес… Но мне не понравилось просто… шот… очень горло жжет и горячо, как… кипяток. — Ага. — Я бы еще… Но теперь я чувствую, что много как-то, я не был готов к такому… распитию… — Он сполз ногами на пол и снял пиджак. — Потому что я вообще, знаешь, в этом не спец… пить, но, конечно, это все интере… приятно, когда есть с кем или ты доверяешь… человеку… человекам… На щеках румянец, он, конечно, в зюзю пьяный, и больше блеска в глазах и щек его выдавал голос, который теперь был каким-то хрипловатым и низким, тягучим, как мед. Его хотелось слушать, и чтобы он не останавливался. — Голова не болит? — Голова… нет… а должна? — Он обеспокоенно взглянул на меня исподлобья. — Наутро может болеть. — М-да… Это грустно. — Он хотел было опять сесть на подоконник, но съехал куда-то наискосок и теперь находился в каком-то полуподвешенном состоянии. — А что… у тебя есть сигареты? Я посмотрел на него, не скрывая удивления, и после паузы ответил тихо: — Ну есть. — Понятно. Он оттолкнулся и прошел в середину комнаты, слегка покачиваясь, засовывая руки в карманы, не попадая с первого раза. — Я немножко умею… курить… — он закинул голову назад и сказал куда-то в потолок, — чуть-чуть. — Это как? — Вот так. Он опять перевел на меня глаза, и я снова вспомнил их цвет, теперь уже яркий в цвете настольной лампы. Терпко-зеленый, как винное стекло, как папоротник, как августовская трава. — Я бы сейчас… — он закусил губу, не отводя взгляда, — покурил. Я не выдержал и усмехнулся, потому что все это так нелепо и до странного необычно, как будто он посвятил меня в какую-то тайну, или ненамеренно выдал свой секрет. — У меня последняя. — А… тогда… — он замялся и уткнулся в пол, — тогда, конечно… — Можешь покурить, я был бы не против на это посмотреть. Ямочки. Одной рукой он зарылся в волосы, теплая охра лампы вскрывала его рыжеватость. Он, кажется, опять покраснел и, по-моему, не знал, что ответить. — Ладно, если ты… Давай. Прохладный ночной воздух и мелькающий свет проезжающих вдалеке машин, улицы спали под тусклыми фонарями. Тим мялся и смотрел, как я зажигаю спичку, в губах зажата моя последняя сигарета, и я не знал, что произойдет дальше, как будто сценарий этой ночи обрывался и дальше можно только фантазировать. На конце тонкой деревянной палочки возник огонь, и я осторожно поднес его к губам напротив. Тимофей пододвинулся ближе и затянулся, да так глубоко, что я охренел. Было в этом всем что-то неправильное, но приятное, как когда делишься с другом чем-то личным, когда доверяешь что-то сокровенное… Черт его знает что, все это почему-то нереально мне доставляло. Тим стоял, руки в карманах, и выдыхал серый дым. Он не кашлял и не жмурился, просто стоял и выдыхал, как будто это совершенно ничего, как будто он, а не я каждый день смолил на балконе. — А ты, я вижу, не первый раз. — Да. Вот так просто он ответил мне на ненужное замечание и вынул левую руку, беря сигарету двумя пальцами. Я поздно сообразил его затею, он вынул сигарету изо рта и протянул ее к моим губам. — Теперь ты. Я смешался и просто обхватил, по привычке затягиваясь. Я смотрел на него, пытаясь понять мотив или разобраться в том, что у него там на уме, но вся беда в том, что он совершенно ничего не скрывал, особенно сейчас, когда нас разделяет вытянутая рука и дружеская дистанция. — Никогда бы не подумал, что ты куришь, — протянул я. — Только когда… хочется. Мы стояли и курили, он уперся бедром в чугунную перегородку и без зазрения совести смотрел, как я выдыхаю дым ему в лицо. Я думал, он отвернется или поморщится, но парень, похоже, слишком пьяный или… Он снова потянулся вперед и сказал так тихо, что я еле расслышал: — Дашь еще? Я передал ему сигарету, и он улыбнулся. На улице стало светлей. Мне редко хочется говорить с человеком по душам или просто так, но все происходящее неминуемо текло куда-то, куда я не знаю. Вспомнив кое-что, я посмотрел сквозь темные ветки деревьев, на тени, сеткой окутывающие фасад дома напротив. — Ты меня по памяти рисовал? Он вдруг неловко покачнулся, и я зачем-то дернулся, хватая его за рукав. Тим посмотрел на мою руку и наклонил голову набок, скрывая улыбку. — Ну да, а как… еще. — Не знаю. Я понял нелепость моего действия как всегда с запозданием и разжал пальцы. — Я бы тебя сфотографировал… Но у меня нет камеры и я… — он вздохнул и затянулся, — стесняюсь. Мне стало жарко в толстовке, лето, похоже, обещает быть теплым… Пока он пьяный и курит, можно, наверное… Да вообще-то много что можно. Я вдруг испугался своих мыслей и снова уперся в фасад и кроны тополей. — Так а… — не зная, что говорить, я просто пытался заполнить какой-то пробел, — чего тут… — Да я и сам не знаю, глупость какая-то. Оно и понятно, что глупость, тут и добавить нечего. Вся эта ночь какая-то сплошная… — Но мне кажется, что тебе… Не очень бы этого хотелось. — Чего… именно? — Не все… любят, когда их… фотографируют, да и… лучше нарисовать, мне нравится… рисовать, — он докурил до фильтра, — тебя. Я слушал его голос, и смысл доходил медленно, я терялся в его откровенности, и будто сам уже немного поднабрался. В спящей тишине доносился далекий шум машин, а совсем рядом был его голос, непривычно-тягучий, обнаженный, как любая правда. Иногда меня переклинивает. — Ты только меня и зверей рисуешь? Опять эти дурацкие ямочки на щеках, непосредственность, с которой он реагировал на мои вопросы, поражала и обезоруживала. — Зверей, детей и тебя. Прекрасно. — Понятно. — Я могу перестать. — Не нужно. — Хорошо. Что-то я совсем поплыл от этой жары, какая-то неправильная весна.