пингвины не летают

Проснувшись, я какое-то время догонял, где я, потом резко повернулся, упирая ладонь в холодную подушку рядом. Работа? Да, наверное, сегодня же выходной, у него смена. Я попытался собрать мозги в кучу и кое-как поднялся. В его комнате из-за солнечной стороны не так прохладно, как в моей, но зато все предметы, загадочные и таинственные ночью, сейчас были яркими, выпуклыми. Я снова мельком глянул на смятую постель, и память зашевелилась, проигрывая что-то совсем личное уже в который раз. Так, всё. Я вышел через час, всё-таки давно не видел маму с сестрой. В этот раз решил не звонить, а нагрянуть так. Я знал, что они будут дома в субботу, потому особо не переживал. В трамвае почти никого — поймал удачное время. За стеклом гранитные сталинки с уютными балконами, где обязательно фиалки или старый велосипед. Этому городу идет солнце: пастель из грязной становится пряничной, рябь на воде отблескивает зайчиками на лобовые стекла машин, люди жмурятся и подставляют щеки. Одиннадцать ступеней вверх, открываю своим старым ключом и по запаху понимаю, что дома. Обедают? Да, точно, я же проспал хрен знает сколько времени. — Дарова. Зайдя, я услышал их голоса на кухне, Лизин высокий, явно что-то доказывающий, мамино редкое «Ага, еще что», улыбаюсь, потому что так знакомо. — Ты чо-о-о-о!.. — Лиза с вытаращенными глазами скользит носками по полу, проезжается по коридору, упираясь в меня руками. — Пхэ, ты нахрена волосы обрезала, дурында? — Чего-о-о, это вместо: «Как тебе идет каре, сестренка»?! — Это когда это я тебя хоть раз называл «сестренка»? — Да вы сговорились все, так нечестно! Мне вот очень нравится, у меня теперь новый образ!.. — Овощи иди доешь, новый образ. — Мама в своем любимом махровом голубом халате, привычная, с завязанными в кулек волосами. — Здравствуй, блудный сын, хоспади, опять вырос что ли? Мы обнялись и прошли на кухню. Я съел всё подчистую, потом съел ещё, и мама заподозрила, что я недоедаю. Эх, нет, мам, я просто с бодуна. — И мне не нравится, что ты так говоришь всегда про него, он просто другой! — Лиза ковыряла овощи, елозила по табуретке и продолжала свое. — И вообще… Вот Жене ты так не говорила… — Лиза, Женя — мальчик, и он в твоем возрасте не встречался ни с кем. — Что-о?! Да я в жизни в это не поверю! Жень, не прикидывайся только, скажи… — Не, я до свадьбы ни-ни. — Да ну вас! Мы пили чай с печеньем, и мама рассказала, как отец три раза ходил на почту и возвращался ни с чем, возмущаясь, что в этой очереди скорее сдохнешь, чем что-то получишь. Папа был вспыльчивым, но веселым, в детстве я хотел так же шутить, водить машину, ругаться матом и пить пиво. — А то, что курит… Ну так Женя тоже курит, и ничего! — Лиза, Жене двадцать два! Так, а вообще-то, сын, какого черта ты всё ещё куришь?! — Мама гневно запахнула халат. — Надавать бы вам всем по заднице, сил нет… — Ты про кого вообще? — Я обернулся на сестру. — Чо за пацан? — Федя! — Глаза у Лизы загорелись, и я рассмеялся. — Идеальное имя для неформала! — Молчи, Жень, только пришёл, а уже надоел! И вообще, у меня, в отличие от некоторых, парень есть! — И чо, может, у меня тоже парень есть, бестолочь. Лиза прыснула от смеха и начала кидаться в меня салфетками, мама улыбнулась, закатывая глаза, и подлила нам ещё чая. Домой я пришел где-то после шести и думал встретить его, но зайдя, вспомнил, что он сегодня в полную смену. Постояв в куртке несколько секунд, я бросил вещи и пошел на улицу. Я не знал, как он отреагирует, когда я заявлюсь в кофейню, но мне хотелось посмотреть на него, как он делает кофе, как улыбается посетителям, потому что он точно им улыбается, я даже знаю как. А вообще, странно, что я до сих пор не был в его смену, Ева уже сходила раз шесть. Зато она с ним не целовалась. Я вдруг поймал себя на том, что ехидно улыбаюсь, и встряхнулся. В какой момент я стал обратно превращаться в подростка? В кофейне оказалось людно, но я всё-таки нашел столик и постарался пройти туда как можно незаметнее. Конечно, я сразу его заметил: темно-рыжая взлохмаченная макушка, вздернутый нос и улыбка. Какая-то девушка, переминаясь, заказывала какао, и я наблюдал, как он терпеливо ждет, наклоняет голову набок, говорит что-то, может, советует. Когда она отошла, я напялил одно из излюбленных непроницаемых выражений лица и как ни в чём не бывало подошёл к стойке. — Здравствуйте, мне американо, здесь. Тим чуть вздрогнул, услышав знакомый голос, поднял удивленные глаза, но тут же принял правила игры, вежливо улыбаясь. — Здравствуйте! Что-нибудь ещё? Я видел, как он незаметно закусил щёку, пытаясь то ли не выйти из образа, то ли не заржать. — Да. — Так. — Ещё не придумал. — Понял. Мы стояли какое-то время, глупо смотря друг другу в глаза, как могут смотреть только два придурка в кофейне, разыгрывающие комедию. — А почему вы не спросили, с сахаром или без? — А я знаю, что вы с сахаром не пьете. Я не выдержал и улыбнулся, потеряв на какое-то время всё самообладание. — Да? Это откуда же, позвольте спросить? Теперь не сдержался Тим, ямочки сами нарисовались на лице, выдавая его с головой. — Так мы вчера кофе с вами пили. — Он опустил глаза, переставляя что-то на столе. — Вы что, забыли? Сердце пропустило удар, я сглотнул и ответил тихо: — Конечно, нет. Я сидел за столиком до закрытия, проверял почту по работе и поглядывал на него. Иногда мы встречались глазами, я делал дебильное выражение лица, и он пытался не засмеяться при посетителях. Мне хотелось, чтобы он пришел и сел со мной, но нельзя, поэтому я ждал. В десять Тим пошел закрывать дверь, оставив меня внутри, и я почувствовал себя шестилетним, когда мечталось провести всю ночь в пустом супермаркете, чтобы бесплатно наесться мармеладных мишек. Переодевшись и закончив все свои баристовские дела, он тихо подошел и обнял со спины. Кажется, у меня перехватило дыхание. Я повернул голову. — Всё? Он вдруг качнулся вперед, вплотную прижимаясь к моим губам, перегибаясь через спинку стула. Я взял его за плечо. — Всё, — проговорил он куда-то в губы. По дороге домой мы долго спорили о том, кто Алена по соционическому типу, и, зайдя в квартиру, в итоге пришли к тому, что курица. Тим смеялся, снимая ветровку, а я старался не пялиться. Перекусив сэндвичами, которые он на халяву принес с работы, мы наскоро убрались, и я опять застрял у него в комнате. Удивительное место, хрен выберешься. Как будто я против. Тим врубил телевизор, где на весь экран вылезла морда обезьяны, и нет, это не первый канал, а Дискавери, что же ещё. — О-о-о!.. С таким лицом, как у него сейчас, я последний раз смотрел мультики 2×2 лет в восемь, пока мамы не было дома. Мы сидели рядом, слегка соприкасаясь коленями, и из-за этого я пропустил почти всё, что происходило с обезьянами на экране. — Представляешь, это ведь наши предки. — Шимпанзе? — Ага. — О, вот этот — просто копия Олега. — Точно. В кадре несколько особей, кажется, три женские и один большой волосатый шимпанзе, он вальяжно ходил взад-вперед, не сводя глаз с трех прекрасных дам. Потом показали двух маленьких детенышей, пучеглазых и голеньких. — А ты… Слушай, а ты же вообще не… Никогда не интересовался… — Тим хмурился, пытаясь что-то сказать, теребил фенечки и нервничал. — Тебе когда-нибудь нравились… мальчики? Я застыл от неожиданности вопроса, потом задумался. Вообще-то, никогда. В детстве мне нравилось играть с мальчиками, бегать и драться, нравилось отнимать игрушки и наматывать круги вокруг игровой площадки. Я обожал соревноваться в том, кто дальше плюнет, прыгнет, бросит палку, но не помню, чтобы мне нравился кто-то всерьез. Сказать по правде, мне и девочки не нравились, уж больно много они выпендривались и жаловались. Помню только… Был один мелкий пацан, новенький, пришел к нам в четвертом, он вечно за мной ходил, делился конфетами, давал списывать, нагонял после школы, чтобы дойти вместе до остановки. Я особо не хотел с ним дружить: он не был крутым, как другие мои друзья, и не шарил за игры, но почему-то, особенно, когда рядом никого кроме нас не находилось, мне нравилось его присутствие. Он особо не болтал, потому что я затыкал его, но я любил то, как он поддакивал и с открытым ртом смотрел, как я хвастаюсь. А однажды он пригласил в гости, где я в шутку сказал, что он похож на девчонку, и снял с него штаны. После этого он спросил: «Если бы я был девочкой, ты бы в меня влюбился?» и так жалобно посмотрел, что я чуть не прыснул от смеха. Не помню, что я ответил, кажется, что-то в своем духе, но это воспоминание периодически всплывает в памяти, как что-то, что нельзя забывать. — Да нет. — Я посмотрел на него. — А тебе? — Да. Тим заерзал на месте, меняя положение, и мне вдруг стало немного обидно, сам не понял почему. — Мне всегда они… нравились. Только я думал, что у всех так. — Он взглянул на меня как-то грустно. — Мне кажется, я вообще ничего не понимал. — В смысле? — Ну я… Думал, что обниматься и целовать друзей в щеку нормально… Всегда хотелось, чтобы кто-то обнял… Защи… — Тим запнулся, снова хмурясь. — Сейчас, когда вспоминаю это, понимаю, что, наверное, у всего этого есть какое-то психологическое объяснение. Наверное… мне просто не хватало… папы. Я непроизвольно придвинул руку, касаясь его. Не знаю, что значил этот жест, но поддерживать я скорее не умею. Мне трудно его понять, я вырос в полной семье, с деньгами всё нормально, мама никогда всерьез не ругала, а от папиных нагоняев было скорее смешно. — А он… Ушел или что? Сказав, я тут же пожалел, наверное, об этом не особо приятно говорить, да и очевидно же, что ушел, нахрена спрашивать. — Да, я тогда в первый класс пошел… Он… Редко бывал дома, а когда был, я вечно вис на нем, ходил по пятам, просил поиграть… Мне кажется… Он не очень-то хотел детей… заводить. Я не знал, что сказать, мне стало как-то неловко, и я перевел взгляд на телевизор, где менялись виды скал и гор. Я вдруг вспомнил наше знакомство, первые дни сожительства, когда он рассказывал всё подряд, дарил какие-то безделушки и готовил завтрак. Ему так явно не хватало внимания, может, мужского, а может, просто человеческого. Я развернулся и взял его лицо руками, заглядывая в глаза. — Расскажи про пингвинов. Мы лежали на полу, я слушал, а он говорил. Время снова отошло на второй план, как и обезьяны. — И они легко распознают друг друга по голосу, хотя видимых ушей у них нет… А ещё если у самки умирает детеныш, она может украсть чужого! Вот так… Когда им холодно, они прижимаются друг к дружке и греются, а ещё… пингвины моногамны, то есть… Любят одного пингвина всю жизнь. Я посмотрел на него и повернулся на бок, прижимаясь вплотную. Наши носы коснулись, и стало щекотно от его теплого дыхания. Я опустил голову вниз, зарываясь туда, где шея переходит в грудную клетку и залез руками под его футболку. Под пальцами горячо, можно провести вверх, вниз и застыть. Тим обхватил мои плечи и положил подбородок на макушку. Убаюканные теплой майской ночью, мы могли бы уснуть на полу, на земле, на снегу. Согретые теплом друг друга, мы уснули бы и на льдине.