пингвины не летают

Необычно, когда реальность приятнее сна. Когда, открывая глаза, выныривая из темноты сомкнутых глаз, ощущаешь счастье нахождения в этом самом моменте. Я лежу, боясь пошевелиться, боясь потревожить его сон. Каштановые спутанные волосы по подушке, сильные плечи, помню, как крепко держит в руках, как ему это легко. Это было так глупо, но я упал в эту любовь сразу, не раздумывая, как только увидел его за дверью. Он тогда открыл мне, суровый и хмурый, я подумал, что с ним поладить будет сложно, но ошибся. Казалось, это какая-то шутка, я будто видел его раньше, во сне, когда ходишь с кем-то, кого точно знаешь, но не можешь разглядеть точных черт. И когда он заговорил, этот низкий глубокий голос тоже что-то мне напомнил, что-то из детства: когда мы бабушкой смотрели старые французские фильмы. Я никогда ничего в них не понимал, потому что они были записаны на диск в оригинале, так бабушка хотела вспомнить язык. И тогда ощущения были те же: красиво и непонятно. Женя был воплощением всего того, чего у меня не было: серьезный, закрытый, абсолютно спокойный, иногда казалось, что нет ничего, что могло бы выбить его из колеи. Он много работал, курил и мало разговаривал. Честно, поначалу я его побаивался. Особенно сложно было смотреть в глаза: он никогда не отводил взгляд, смотрел прямо в упор, иногда не моргая, и это немного пугало, как будто он сейчас возьмет и съездит тебе по башке. Но мне хотелось, безумно хотелось узнать его, что он любит, о чем думает, молчит. Наверное, первое время я его бесил, не знаю, я сам себя бесил, но ничего не мог с этим поделать, мне хотелось подружиться, и я делал всё, чтобы заполучить хоть немного его внимания. Как тогда, сидя на полу в коридоре четырехлетним хлюпающим ребенком, я прислушивался к дверному замку, когда повернется ключ, и он зайдет, пахнущий дождем и одеколоном, поднимет меня и прижмет к себе, потому что ему это легко. Потому что ему это ничего не стоит: подкинуть меня к потолку, защекотать до икоты, проиграть в прятки, хотя мои ноги торчат из-за занавески. Но он появлялся так редко, оттого ли каждый его приход становился для меня праздником? Я был тем еще плаксой. Знакомый звук, внутри что-то переворачивается, сердце стучит и выпрыгивает — сейчас он зайдет и меня увидит, интересно, каким он меня видит? Обхвачу его ногу и буду вот так сидеть и, конечно, заплачу тихонько, незаметно вытру мокрую щеку о штанину, а он там сверху такой большой и сильный, скажет: «Ну чего ты?», а я ничего, я только хочу приклеиться к нему, быть его маленькой частью. У папы темные рыжие волосы и зеленые глаза, он такой красивый, что соседка Оля забыла, зачем приходила. Я всегда гордился тем, что похож на него, мама же фыркала, начиная свое: «И как я умудрилась…» Они не ладили. В моих воспоминаниях они либо кричали, либо не разговаривали друг с другом, что-то постоянно не клеилось, и я часто чувствовал вину, потому что, может, без меня было бы лучше. Я как-то нашел фото, где они вместе на фоне школы, юные, семнадцатилетние, счастливые. Мама родила меня рано, слишком рано, как любила говорить бабушка, в восемнадцать лет человек еще ребенок, конечно, он не готов. Не знаю, хотел ли папа детей, может ли парень хотеть завести ребенка в восемнадцать? Я старался не думать об этом, потому что ответ напрашивался сам собой. Когда пошел в школу, он совсем исчез. Хуже всего было то, что мама молчала и на любой мой вопрос про него хмыкала раздраженно либо вовсе уходила от ответа. Но я не мог ее винить, что она могла мне сказать? Знаешь, сын, папа нашел другую женщину и теперь у него другой сыночек, он его любит и отвозит в школу, целует перед сном и играет с ним в прятки. Мне кажется, я бы умер, если бы узнал это тогда. В то время я лез ко всем подряд, к одноклассникам, старшим ребятам во дворе, учителям и маминым знакомым. У нее какое-то время был ухажер, дядя Сева, я не отходил от него ни на шаг, потому что боялся, что он тоже уйдет. А когда он в самом деле ушел, исчез куда-то вслед за папой, я подумал, что, наверное, так и должно быть, может, им всем нужно исчезать в какой-то момент. И еще мальчики. Мне нравились сразу все мальчики, даже двоечник Вася, который меня мутузил. Я обожал Гришу, своего соседа по парте, чихать он на меня хотел, а мне казалось, что круче него только старшеклассники, курящие за забором школы. Мне нравился Даня, высокий и суровый, когда он смотрел исподлобья, внутри холодело, и мне нравилось. Ярослав обзывал меня сопляком и однажды больно зарядил мячом между ног, но зато он бегал быстрее всех, и я хотел, чтобы он как-нибудь толкнул меня посильнее, просто так, не знаю зачем. Я вообще был странным ребенком, то есть были у меня какие-то своеобразные желания, в которых я боялся признаться даже самому себе. Началось все в четвертом классе, я пришел домой после тренировки, не уставший, перевозбужденный. Я любил легкую атлетику, бег и прыжки, а еще все, что касается групповых занятий, потому что наблюдать за сильными ребятами в группе это… волнительно. В тот день мы делали пресс, разбивались на пары, я сидел у Ромы на бедрах и держал, пока он, краснея и напрягаясь, поднимался и опускался, вверх, вниз, вверх, вниз… А потом еще лучше, потому мы меняемся, и теперь он сидит на мне, и все как-то стыдно и неловко, но я стараюсь изо всех сил, чтобы он думал, что мне легко, что я тоже сильный и крутой. И вот я лежу на кровати дома, и в голове какая-то мешанина образов, и я ничего не могу с собой поделать, хочется сжать ноги посильнее или потереться обо что-то, унять этот зуд… У меня всегда была богатая фантазия, уходящая в такие дебри, что самому стыдно. Ведь стоит только представить что-то, что было, как Рома крепко держит за талию, давит и ерзает, считает вслух: один, два… И вот он ведет руки выше, задирая футболку, дышать все труднее, три, четыре, он наваливается всем телом, тяжелый и мокрый, пять, шесть, семь, он сжимает пальцы на моей шее, и так приятно, восемь, девять, так больно, но так… Стыдно, потому что мурашки и все пульсирует от висков до того, что неловко называть, и я лежу и жмурюсь то ли от удовольствия, то ли от стыда, мне хорошо и плохо одновременно, и так будет еще много, много раз. Я любил общаться с девочками, но это, пожалуй, все, что я любил с ними делать. В старших классах я дружил с Лизой, она часто приглашала к себе поделать уроки или посмотреть что-то, так вот, у нее был старший брат и конечно, он не обращал на меня никакого внимания. И было что-то в этом приятное, что безумно привлекало и подстегивало, что-то в том, что ему совершенно нет до меня дела. Бедная Лиза, знала бы она, что он делал со мной в моих бесконечных неконтролируемых фантазиях. В шестнадцать меня совсем приперло, и я сделал что-то, чего нельзя было делать. Это было в летнем лагере, где чувства как будто бы обостряются, я поцеловал вожатого, ошибочно полагая, что он будет не против. Думал я так, потому что он был единственным представителем мужского пола, интересующемся моей персоной. Он спрашивал, как дела и что я там рисую, и плевать, что он говорил так и с остальными, он обратил на меня внимание, а это уже что-то. Он был несколькими годами старше, мне всегда нравились парни постарше, не знаю почему, но он тогда казался взрослым и умным, мне хотелось говорить с ним, смотреть на него, быть рядом. И я чмокнул его в губы, не выдержав, когда мы возвращались с дискотеки, было темно, и я почему-то думал, что если это сделаю, то, может, он и не заметит. И вот тогда-то исчезнуть хотелось уже мне, чтобы не видеть, как он отшатнулся, как толкнул в плечо, как больно было вдруг осознать, что ошибся, так ужасно ошибся. По-моему, я так и ходил потом все дни до отъезда домой, уставившись куда-то в землю, и стоит ли говорить, что он больше ни разу ко мне не подошел. Мама так и не знает. Я едва ли отважился бы сказать ей об этом, она, наверное, до сих пор думает, что мне сложно найти девушку из-за стеснительности или чего-то еще. Только знаю, что ей бы все это не понравилось. Если что-то подобное мелькало в фильме или еще где, она говорила: «Фу, господи боже» и кривилась. Я и сам знаю, что фу. Но ничего не могу с этим сделать. В какой-то момент я спрятал все это подальше. То есть перестал надеяться на чудо, на то, что смогу найти своего человека. Конечно, по ночам не выдерживал, и все вылезало наружу, опять фантазировал и прятал мокрое лицо в подушку, забирался под одеяло и ныл. Плакать и дрочить — это смешно, но не тогда, когда это становится реальностью. Реальностью, в которой мне просто хотелось уткнуться в кого-то и лежать так. Поэтому когда я увидел Женю, мне стало плохо. Оттого, что это невозможно, он слишком серьезный, слишком равнодушный, слишком красивый… И, конечно, он натурал, по-другому и быть не может, он выглядит как парень, у которого давно уже было с женщиной, и не с одной, и ему уж точно не придет в голову интересоваться мной по-настоящему. И я уже привык. Но в этот раз… В этот раз, я, видимо, сошел с ума или еще что, потому что терять-то мне было что, квартира была хорошей, комната — солнечной и уютной, и сосед… Как же сильно я втюрился. И мне повезло. Я не знаю, как и за что, что я такого сделал, но мне повезло. Потому что он лежит сейчас, уткнувшись мне в шею, закинув руку, приобнимая, и мне так тепло. И мы у него в комнате, где не совсем понятно, день сейчас или ночь, и это совершенно неважно. Я тянусь к его волосам, каштановым и жестким на ощупь, зарываюсь пальцами. Он спит так безмятежно и не хмурится, как обычно, и мне так хочется поцеловать его, придвинуть еще ближе к себе. — Мгм… Разбудил? Я убираю руку, прячу под одеяло, попутно натягивая его себе на глаза. — Мх… верни… обратно. — А? Женя нашаривает мою руку под одеялом и вытаскивает ее, кладя себе обратно на голову. Я улыбаюсь, продолжая гладить его по волосам. Мое.