пингвины не летают

Мокрые ветки беспорядочно царапали окно, сквозь щель форточки пробивалась осенняя прохлада. Я завернулся в одеяло, параллельно нашаривая рукой его бедро. Но вместо него там сейчас холодная простыня. Ушел к себе? Уже не помню, когда мы последний раз спали раздельно. Стало неуютно, и я приподнялся на локтях. — Тим? Я прошел в его пустую комнату, свет нигде не горел, темно. — Ти-им? Я нашел его сидящим на полу рядом с батареей. Лицо на коленях, и дышал он как-то странно, через раз. — Тим, ты чего здесь? — я тронул его за плечо, опускаясь на корточки. Он вздрогнул, будто испугавшись. Взгляд отрешенный, тревожный. — А… я не… я ничего… Он снова спрятал лицо где-то внизу, вытирая глаза, шумно вдыхая в себя воздух. И его взъерошенные волосы, рваные вдохи, трясущиеся пальцы — все это мне не понравилось. — Тим, что с тобой? — Я серьезно посмотрел на него, взяв за плечи. — Н-ни… — Он громко всхлипнул и опрокинулся на меня, как кукла. — Это не… Я попытался поднять его, но он тяжело уткнулся мне куда-то в грудь, мешая. Выдохи становились все более настораживающими. — Тим… так. С тобой уже такое было? Что… — я аккуратно переместил его голову чуть назад, — что мне сделать? Мне в какой-то момент стало страшно, что я не знаю, чем помочь. Почему он не разбудил меня? Что с ним? — Тим, может… скорую вызвать, я не знаю, ты… — Нет. Нет… — Он резко вдохнул и задержал дыхание, и, кажется, я задержал вместе с ним. — Паническая… атака… это бывает, это… ничего, надо просто… Я слышал об этом, но никогда не сталкивался. Что его напугало? Страшный сон, кошмар? Надо как-то отвлечь или… Я быстро встал, налил воды из чайника и протянул ему стакан. — Пей, Тим, все… все нормально. Не знаю, кому я это говорил, ему или больше себе. Он посмотрел на меня мельком, глаза мутные, тяжелые. Я поднес стакан к его губам, придерживая за плечо. Тима потряхивало, он сделал два больших глотка и закашлялся. — Ну-у… тише, все, маська, иди сюда, что ты… Прижав его к себе, я начал гладить волосы, говоря первое, что придет в голову. Убаюкивая, я качнулся вперед, потом назад, целуя куда-то в ухо, пытаясь сделать хоть что-то. — Чщ, вот видишь, я же здесь, все хорошо… ты со мной, не бойся, маленький… Он вцепился мне в футболку, дыхание чуть выровнялось. Так бывает у детей, когда они наплакались, мелкими рваными вдохами он спускался по моей руке. Мы сидели так еще долго, может, пять минут, может, двадцать, я все гладил его по спине, по темной растрепанной макушке. — У м-меня давно… этого не было, я н-не знаю почему, п-почему сейчас… — он сказал это так безжизненно, что я вздрогнул. — У тебя часто такое случалось? — Б-бывало… и каждый день… — он заерзал на полу, придвигаясь ногами, — но не так уж долго… это когда экзамены или… Он казался таким маленьким, мне захотелось спрятать его под футболку. — Тим, не бойся будить меня. В любое время. Пожалуйста… Мне тяжело, когда… когда тебе плохо. — Прости, я и… Я мягко накрыл его рот рукой и поцеловал в лоб. Почему он такой? Беззащитный и невнимательный к себе, как будто это и правда ничего, как будто это неважно, что он сидит тут на полу в два часа ночи и задыхается. Как так получается, что те, кто заслуживают любви больше всего на свете, считают себя недостойными ее? — Хочешь чай с сахаром? Или… теплого молока с медом, давай? Мне его мама в детстве давала перед сном иногда. Ветки покачивались, шуршали темной листвой. Где-то вдалеке, на черном небе виднелись бледные полосы самолетов. Конфорка щелкнула два раза и зажглась синим ободком. Я поставил медную плошку с молоком греться, прикрыл крышкой. Он смотрел на меня, не мигая, будто был не здесь, а где-то там, далеко, в своих мыслях. Нос и щеки покраснели, глаза блестели. Даже сейчас, в такой момент он оставался красивым. Я подошел к нему, протягивая руку. — Хочешь — ложись, я тебе принесу. Тим взял мою руку и провел по ней пальцами: вверх, вниз, потом положил на нее щеку. — Когда мне было восемь, мама привела мужчину… не дядю Севу, а другого… уже… А я играл у них в комнате, то есть переставлял мамины флакончики на балконе, пустые, из-под духов такие… Было поздно. Двенадцать или что-то около того, я иногда засыпал у мамы, там как будто было безопасней, она ругалась, но иногда разрешала. Я испугался, что она опять… поругает, что я у нее, что не сплю, спрятался за этажеркой на балконе, надеялся, что они уснут, и тихо выйду. Он… был такой ужасный, бородатый, совсем не похож на папу, я видел сквозь стекло, как он на нее смотрел, так противно, так… — Тим отвернулся, досадливо утыкаясь куда-то в пол. — И я не знал, что это… понимаешь? Она так… мне казалось, он ее мучает, что ей больно… Я боялся шелохнуться, вдохнуть, думал, если задержать дыхание, время остановится, и смогу… что-то смогу сделать… Я не мог не смотреть, не мог пошевелиться, думал, он ее задушит, а потом и меня… Но я как будто и не там был, будто отделился на какое-то время, так было легче. И я не знаю, сколько там сидел, выбежал, когда они вышли на кухню, у меня так легкие болели, до утра, наверное, было так тяжело, знаешь… дышать… Тим посмотрел на свои руки и наклонился чуть вперед. Я опомнился, выключая молоко, положил две ложки меда и начал размешивать, попутно пытаясь осмыслить все, что он сказал. — Может, не стоило это… рассказывать. Но у меня после этого так бывало… такие моменты, когда… страшно и дышится через силу… Я подошел к нему и поднял на ноги, обнимая. Теперь мне многое было понятно: его забота о детях, те слова однокурсницам про то, что не всем стоит их заводить. Я пытался представить что-то такое у себя в семье и не мог. Мы с сестрой шикали на родителей, когда они целовались, пусть даже в щечку, я орал «фу» и паясничал, все это было так обыкновенно, так несерьезно. Какие-то вещи действительно начинаешь ценить лишь со временем. — Тим, рассказывай, если хочется… я всегда послушаю. Он крепко сжал меня, кладя голову на плечо. Теплый и мягкий. Я включил дискавери и принес еще подушек из своей комнаты. Тим пил молоко маленькими глотками и посматривал в мою сторону. Я устроился рядом, забираясь ногами под одеяло. — Вкусно, — он улыбнулся, разворачиваясь ко мне.