Магия на крови

      Каска очнулась два дня назад, а голове Далии, будто назойливый шепот ветра, постоянно мелькала одна и та же мысль: что же теперь делать?       Телесные раны можно залечить, разорванная плоть постепенно покроется шрамами, сломанные кости срастутся, утерянные конечности можно заменить искусными и не очень протезами. Но что делать с разумом? Что исцелит душу, истерзанную до самых глубин?       Каска, некогда бравая воительница, и предводительница Отряда Сокола в тяжелые дни заточения их командира, теперь напоминала хрупкого ребенка. Время словно повернулось вспять, стерло годы зрелости, опыт битв и тяжесть ответственности. Сознание девушки угасло, рассыпалось осколками памяти, оставив лишь инстинкты и простейшие потребности. Бывшая воительница тянулась к Далии, как к родной матери. Ее губы беззвучно шевелились, пытаясь сложить слова, но речь, как и память, будто покинула ее навсегда. Она бормотала что-то невнятное, взгляд блуждал, не находя опоры в этом мире.       Лекарка с болью в сердце старалась уделять девушке как можно больше внимания, но большая часть ее времени уходила на другой, не менее тяжкий долг — уход за Гатсом. Юноша уже четвертые сутки пребывал в беспамятстве, и его состояние внушало тревогу.       Ему сильно досталось. Помимо левой руки, которую он сам отрубил в отчаянной попытке спасти любимую из лап апостола, Гатс лишился и правого глаза, видимо, в тот миг, когда толпа демонов вновь сомкнула вокруг него свои когтистые объятия. Его тело покрывали множественные раны, оставленные острыми когтями, лихорадка терзала изможденный организм, а потеря крови ослабила его до предела. В первый день Далия с замиранием сердца боялась, что он не переживет всех этих испытаний, что его могучий дух угаснет под тяжестью ран. Но Гатс всегда был сильным. Его воля, закаленная в битвах, не желала сдаваться.       Сама рыжеволосая лекарка очнулась на первые сутки: она открыла глаза в незнакомой пещере, сырой и прохладной, где воздух пах влажной землей и старым железом. Как выяснилось позже, это был заброшенный небольшой рудник, ставший пристанищем для Годо — старого кузнеца-отшельника. Его суровое лицо, изборожденное морщинами, казалось высеченным из камня, а взгляд, колючий и настороженный, редко смягчался. Но компанию ему составляла прелестная девочка Эрика: хрупкая, с лучистыми глазами и улыбкой, способной растопить даже самый холодный камень. Этот ворчливый и суровый на первый взгляд кузнец вырастил ее как родную дочь, даря тепло и заботу, которых она, возможно, никогда не знала.       Далия уже знала, что после Затмения их сюда привез юный Рикерт, которому судьба уготовила оказаться рядом с местом развернувшейся трагедии. Видимо, загадочный Рыцарь-Череп все-таки смог пересечь границу между мирами и вызволить их из того кошмара, где смерть и безумие сплетались в единый клубок.       Последствия пережитого уже были явственно продемонстрированы Каской, ведь ее сломанный разум, как зеркало, отражал весь ужас случившегося. Далия ломала голову над тем, как все это переживет Гатс. Сможет ли его несгибаемая воля выстоять перед лицом такой боли? Выдержит ли сердце, уже достаточно израненное предательством и утратой, еще одно испытание? В глубине души она молилась всем известным богам, чтобы ответ оказался положительным, ведь от этого зависело не только их будущее, но и сама возможность идти дальше, сквозь тьму к свету, который, возможно, еще ждет их где-то впереди.       Лекарка склонилась над небольшим подземным ручейком, ее пальцы ловко перебирали ткань, будто пытались силой воли вернуть ей утраченную чистоту. Повязки, некогда ослепительно белые, теперь хранили на себе следы недавней трагедии. Густые бордовые разводы, въевшиеся в волокна, словно сама боль оставила на них свой отпечаток. Рыжеволосая старательно полоскала их в воде, надеясь хоть немного смыть эту кровавую печать.       Кристально чистая вода, стекавшая по склону и собиравшаяся в небольшом озерке, уже не казалась такой чистой. Едва Далия опускала ткань в поток, алые нити крови медленно расползались вокруг, растворяясь в прозрачных струях. Они тянулись тонкими прожилками, смешивались с быстрым течением и уносились к центру водоема. Там, на гладких камнях дна, оседал едва заметный красноватый налет, словно сама земля впитывала чужую боль, сохраняя ее в себе навсегда.       Далия не сдавалась. Она снова и снова пропускала ткань сквозь пальцы, терла ее о гладкие камни, будто надеялась стереть не только кровь, но и саму память о прошедшей ночи. В ее движениях была упрямая решимость, вернуть этим повязкам прежний, чистый вид, чтобы хоть в этой маленькой детали восстановить ощущение порядка среди царившего вокруг хаоса. Она хотела, чтобы они снова стали белоснежными — как символ того, что даже после самой темной бури можно вернуть свет.       Она на мгновение замерла, наблюдая за этим мрачным танцем красок, а затем невольно бросила взгляд на Каску. Девушка стояла под струями ручейков-водопадов, тонкие потоки воды падали с неровного свода пещеры, разбиваясь о ее плечи и короткие волосы, рассыпаясь брызгами, похожими на россыпь драгоценных камней. Впервые за несколько часов лекарка смогла отвлечь Каску от себя: теперь та затихла, почти завороженная наслаждалась журчанием воды и эхом, отражающимся от каменных сводов. Ее лицо, обычно искаженное страхом или пустотой, сейчас казалось почти безмятежным. Девушка водила ладонями по поверхности воды, ловила капли, улыбалась чему-то своему, словно ребенок, впервые увидевший дождь.       Далия вздохнула, чувствуя, как в груди смешиваются горечь и слабая, едва теплившаяся надежда. Но радость была недолгой, взгляд скользнул к собственному левому запястью. Она отложила постиранные повязки и подняла руку, вглядываясь в метку жертвы. Рана не желала затягиваться, несмотря на все ее усилия. Даже магия, обычно послушная и надежная, здесь оказалась бессильна. Края метки зияли разрезанной плотью, словно не желая зарастать, будто сама плоть сопротивлялась попыткам ее залечить.       Невольно рыжеволосая потянулась к клейму и начала расчесывать его. Сначала осторожно, потом все сильнее, почти до боли. Кожа вокруг метки покраснела, края раскровились, несколько капель крови скатились по руке, упали в воду, расплываясь новыми бордовыми разводами. В этот миг девушке отчаянно захотелось отрезать себе эту руку лишь бы избавиться от этой проклятой метки, которая, казалось, кричала в ее сознании: «Ты принадлежишь ему». Она сжала зубы, пытаясь унять дрожь в пальцах, а затем глубоко вдохнула, стараясь успокоить бурю эмоций внутри.       Но ее отвлек шорох: тихий, едва уловимый, донесшийся из того места, где лежал Гатс. Словно предчувствуя что-то, Далия резко повернулась. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, разгоняя кровь по жилам.       Гатс очнулся.       Он лежал на грубом ложе из мха и старых шкур, бледный, с запавшими глазами, но взгляд его был осмысленным: не пустым, как все эти дни. Его уцелевший глаз медленно сфокусировался на ней, и на мгновение во взгляде промелькнуло узнавание. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не смог, ведь пересохшее горло явно сдавило спазмом. Юноша лишь слегка приподнял голову, пытаясь сесть, но тут же застонал от боли, схватившись уцелевшей рукой за перевязанный бок.       – Гатс… – выдохнула Далия, и собственный голос дрогнул. Она бросилась к нему, забыв о метке, о крови, о повязках, которые хотела отстирать до блеска. Забыла обо всем, что терзало ее душу мгновение назад. – Лежи, не вставай! Ты еще слишком слаб…       Девушка опустилась рядом, осторожно поддерживая воина за плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как тяжело и прерывисто он дышит. В его взгляде читалась смесь боли, усталости и какой-то отчаянной решимости, словно он уже знал, что впереди их ждут новые испытания, что весь прошедший кошмар еще не закончила.       Видимо, услышав шум, к ним спустились Рикерт и Эрика. Их силуэты появились в проеме входа, обрамленные мягким светом наступающих сумерек, пробивавшимся сквозь каменные своды. Рикерт шел первым, его лицо, обычно оживленное юношеским задором, сейчас было бледным и напряженным. За ним семенила Эрика, ее светлые волосы, собранные в аккуратный пучок под чепцом, слегка растрепались от быстрого спуска, а глаза, большие и выразительные, широко распахнулись при виде очнувшегося Гатса.       – Гатс, ты очнулся! – воскликнул мальчик, голос его дрогнул от облегчения, а в глазах заблестели слезы радости. – Я уже думал, что опоздал… Ты четыре дня не двигался, даже несмотря на то, что Далия пыталась тебя вылечить…       Гатс с трудом сфокусировал взгляд. Его голос звучал хрипло, будто он давно не говорил, а каждое слово давалось с неимоверным усилием:       – Где я?       – Это холмы возле моего дома, – довольно сказала Эрика, ее голос зазвучал чуть звонче, словно сама радость пыталась пробиться сквозь гнетущую атмосферу пещеры. – А это папин рудник. Вы здорово нас напугали! Рикерт вдруг появился здесь и сказал, что с ним раненые люди. А это оказался ты, Гатс…       Она улыбнулась, но улыбка вышла нервной, дрожащей. Девочка явно пыталась скрыть беспокойство, которое все еще жило в ее душе после их появления.       – Я тоже был удивлен, что вы уже знаете друг друга, – слабо улыбнулся Рикерт, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд скользнул по лицам собравшихся и задержался на Далии, словно ища в ней опору.       Далия сама была удивлена, узнав от юной Эрики, что Гатс провел у Годо те самые полгода, когда он вернулся из Кушана в Мидленд.       – Этот странный всадник… – тихо промолвила лекарка, ее голос дрогнул, а пальцы невольно сжались в кулаки. – Именно он привез нас сюда.       – Всадник? – переспросил Гатс, нахмурившись. В его единственном уцелевшем глазу мелькнула тень чего-то более глубокого, будто в памяти шевельнулись обрывки забытых видений.       – Эти раны… Спасение Гриффита… Что там случилось, Гатс? И что с остальными? – настойчиво спросил Рикерт, голос которого дрожал от тревоги.       – С остальными?.. – словно в бреду повторил воин. Взгляд его затуманился, будто он снова оказался там, в кошмаре Затмения. Перед глазами промелькнули лица товарищей, крики, кровь, тьма, поглощающая все вокруг…       Вдруг он резко сел, словно облитый холодной водой. На лице тут же расцвело напряжение, и оно исказило черты, сделало его старше и изможденнее, подчеркнуло глубокие морщины у рта и тени под глазами. Воин схватил Рикерта за грудки верхней рубашки, притянул к себе и практически закричал, в его голосе смешались разом отчаяние и мольба, боль и надежда:       – Каска! Что с ней? Где она?!       Эрика отступила на шаг, прижав ладони к губам, глаза расширились от испуга. Рикерт замер, не зная, что ответить: на его лице отразилась вся гамма чувств. Растерянность, страх и желание помочь. Далия почувствовала, как внутри все сжалось: она знала, какой ответ будет самым честным и самым болезненным одновременно.       Лекарка медленно повернулась в сторону озерца, где под струями ручейков все еще стояла Каска. Девушка водила ладонями по воде, ловила брызги, улыбалась чему-то своему. Ее движения были плавными, почти детскими. Солнечные лучи надвигающегося заката, пробивавшиеся сквозь расщелины в своде, играли на ее волосах, создавая иллюзию безмятежности. Но Далия видела больше: видела пустоту в ее глазах, отсутствие осмысленности в улыбке, то, как она иногда замирает, словно пытаясь вспомнить что-то важное и забытое.       Лекарка сглотнула ком в горле и тихо произнесла, стараясь, чтобы голос не дрожал:       – Она здесь, Гатс. Но она… изменилась.       Юноша проследил за ее взглядом. Его рука, все еще сжимавшая рубашку Рикерта, ослабла. Лицо исказилось от боли — не физической, а той, что проникает глубже любой раны, разъедает душу, лишает сна и покоя. Он отпустил мальчика и медленно, с трудом поднялся на ноги, опираясь на плечо Далии. Каждый вдох давался ему с усилием, мышцы дрожали от напряжения, но он стоял, упрямо выпрямившись, словно бросая вызов самой судьбе.       В пещере повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь журчанием воды, эхом отражающимся от каменных стен, и прерывистым дыханием Гатса. Даже Каска, казалось, почувствовала перемену в воздухе. Она обернулась, на мгновение встретившись взглядом с Гатсом. Юноша тут же спустился к Каске, ступая по скользким камням на дне озерка. Вода доходила ему до голени, облепляя израненные ноги, а бордовые разводы от его еще не заживших ран расплывались вокруг, словно зловещие узоры на кристально чистой поверхности. Он протянул уцелевшую руку, стараясь вложить в этот жест всю нежность, на которую был способен: ему отчаянно хотелось прикоснуться к девушке, обнять ее, прижать к себе, ощутить тепло ее тела и убедиться, что она жива, что с ней все в порядке.       Но Каска была далеко не в порядке. Стоило ей заметить, как воин приближается к ней, как ее тело мгновенно сжалось, словно она увидела не своего возлюбленного, а хищника, готового наброситься на нее. Плечи дрогнули, спина выгнулась дугой, руки инстинктивно прикрыли лицо — каждый мускул выдавал первобытный, всепоглощающий страх.       – Каска, что с тобой? Все уже позади! – с болью в голосе произнес Гатс, делая еще один осторожный шаг вперед. Его голос звучал хрипло, надломлено, в нем слышалась мольба, отчаянная попытка достучаться до той, кого он знал столько лет. – Это же я, Гатс… Ты меня не узнаешь?       Но эти слова лишь еще больше напугали девушку. С ее губ сорвался открытый крик: пронзительный, полный животного ужаса, он эхом отразился от каменных сводов пещеры, заставив Рикерта и Эрику вздрогнуть. Каска отпрянула, поскользнулась на мокрых камнях, но устояла, широко раскрыв глаза, полные слепого страха.       Гатс, не выдержав, попытался схватить девушку за руки — его пальцы дрожали от напряжения, в груди клокотала смесь отчаяния и гнева:        – Да хватит тебе, это уже не смешно!       Но в тот же миг Каска, словно загнанный зверек, укусила его за руку — не сильно, но резко. Затем, со всех ног, она бросилась прочь, проскользнула мимо Эрики и Рикерта, подбежала к Далии, прячась за ее спиной. Ее тело била крупная дрожь, зубы стучали, а пальцы судорожно вцепились в ткань одежды лекарки, будто это была единственная опора в мире, который вдруг стал чужим и враждебным.       Далия тяжело вздохнула, чувствуя, как в груди сжимается болезненный ком. Она осторожно положила ладонь на плечо Каски, погладила ее по волосам, стараясь успокоить. Взгляд ее встретился со взглядом Гатса. Как донести до него, что его возлюбленная, некогда бесстрашная воительница, теперь ничем не отличается по разуму и поведению от неразвитого ребенка? Что та сила, стойкость и мудрость, которые когда-то делали ее равной ему в бою, теперь исчезли, стертые кошмарными событиями Затмения, оставив лишь хрупкую оболочку, полную страха и беспомощности?       – Тише, тише… Все хорошо, никто тебя не обидит, – мягко прошептала Далия, поглаживая Каску по спине. Ее движения были плавными, успокаивающими, словно она убаюкивала испуганного ребенка. Пальцы осторожно пригладили спутанные темные волосы девушки, а голос звучал так нежно, что даже журчание ручейков в пещере, казалось, притихло, прислушиваясь к мелодичному голосу.       Затем она подняла взгляд на Гатса. В ее глазах читалась вся тяжесть истины, которую предстояло озвучить. Далия не хотела причинять ему боль, ведь эту же боль она и сама чувствовала острой занозой в сердце, но выбора не было.       – Гатс… – ее голос звучал тихо, но твердо, словно она давала клятву, – Каска… она не притворяется. Ее разум больше не тот, что прежде.       Гатс замер, будто окаменев. Каменная стена за его спиной, казалось, стала единственным, что удерживало его на ногах. Его лицо исказилось от боли, мускулы напряглись, брови сошлись на переносице, а уцелевший глаз расширился, не желая принимать услышанное. В этом взгляде читалось все: неверие, отчаяние, острая, режущая боль, от которой перехватывало дыхание.       – Что ты несешь? – прошептал воин, и в этом шепоте прозвучала такая мука, что даже Рикерт и Эрика невольно переглянулись, затаив дыхание. Юноша сжал кулаки, его плечи дрогнули, а Эрика незаметно придвинулась ближе к мальчику, ища поддержки.       Рыжеволосая опустила взгляд, подбирая слова, которые не ранили бы еще сильнее. Она чувствовала, как внутри все сжимается от боли за обоих — за Гатса, чья душа сейчас трещала по швам, и за Каску, чья душа словно рассыпалась на осколки.       – После того, что произошло… – лекарка запнулась, сглотнула ком в горле, чувствуя, как к глазам подступают слезы, – ее сознание словно откатилось назад. Теперь она как маленький ребенок. Она не помнит многого, не узнает людей, ее страхи и реакции примитивны, практически инстинктивны. Как у младенца, который еще не научился отличать добро от зла, друга от врага и хорошее от плохого.       Гатс пошатнулся, словно от удара невидимой рукой. Он отступил на шаг, прислонился к каменной стене, и его рука скользнула по шершавой поверхности, вновь ища опоры. Каменные прожилки под пальцами казались грубыми и безжалостными, как сама реальность, в которой он теперь оказался. Взгляд, прежде полный ярости и решимости, теперь был полон отчаяния и неверия. Он смотрел на Каску, прячущуюся за Далией, и не мог поверить, что эта испуганная девушка — та самая воительница, которая когда-то сражалась рядом с ним плечом к плечу.       – Но… как? – юношеский голос дрожал, срывался, словно он говорил впервые после долгого молчания. – Мы же… мы должны ее вылечить! Ты же лекарка, Далия! Сделай что-нибудь!       Рыжеволосая покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы, прозрачные, горькие, они скатились по щекам, оставляя влажные дорожки.       – Я пробовала все, что знаю, – тихо произнесла она. – Травы и снадобья не помогают. Ее разум поврежден не телом, а чем-то более глубоким. Тем, что случилось там, во время Затмения. Это не рана, которую можно зашить или залечить отваром. Это… это след, выжженный в самой ее душе. Свою магию я не могу использовать, потому что не знаю последствий ее воздействия на разум. Что если я сделаю только хуже?       Каска, почувствовав напряжение в воздухе, еще крепче вцепилась в Далию. Ее губы задрожали, и она тихонько захныкала, словно ребенок, потерявшийся в толпе. Звук этот, такой слабый и жалобный, эхом отозвался в сердце Гатса, заставляя его сжать кулаки до побеления костяшек. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять бурю эмоций внутри, но боль все равно рвалась наружу, столь острая, неумолимая, разрывающая душу на части.       Он вновь вздохнул и лишь направился к вырубленной из камня ступенькам, ведущим наверх, к выходу из пещеры. Далия видела, как сумерки стелились по земле, словно густой фиолетовый дым, поглощая очертания скал и сглаживая резкие грани утесов. А здесь в глубине пещеры, где воздух был плотным и пах сырой землей и тлеющими углями, Рикерт в отчаянии сжимал кулаки, голос его дрожал от напряжения:       – Гатс, стой! Куда ты идешь?       Но воин не обернулся. Его походка была тяжелой, будто каждый шаг давался через силу, а плечи, широкие и когда‑то непобедимые, теперь казались придавленными невидимой тяжестью. Он поднимался к выходу, не отвечая и не останавливаясь, будто зов, звучавший где‑то за пределами пещеры, был сильнее любых слов.       Далия стояла в полумраке, наблюдая за этой безмолвной трагедией, и в груди у нее все сжималось от дурного предчувствия. Когда последние лучи заката угасли, растворившись в синеве ночи, она приняла решение. Тихо, почти шепотом, она обратилась к юной Эрике, чьи глаза были огромными от страха, но в них светилась готовность помочь:       – Присмотри за Каской. Она… она сейчас особенно уязвима. Я скоро вернусь.       Девочка кивнула, закусив губу, и придвинулась ближе к Каске, словно пытаясь укрыть ее своим хрупким теплом. Далия накинула на плечи потрепанный плащ, запахнула его потуже и шагнула в темноту.       Царившая ночь встретила ее холодом и шепотом ветра, который будто бы повторял чьи‑то забытые имена. Поле, раскинувшееся за холмами, было бескрайним морем высокой травы, чьи стебли шелестели, словно переговаривались между собой. Далия шла, спотыкаясь о корни, пробираясь сквозь заросли, пока наконец не увидела того, кого искала.       Гатс лежал на спине, раскинув руки, дождь уже лил не переставая, струясь по его лицу, смывая грязь и кровь, обнажая измученные черты. Вода стекала с темных волос, собиралась в лужицы возле плеч, он лежал неподвижно, будто сливаясь с самой землей.       – Гатс! – выкрикнула Далия, и голос ее сорвался, смешавшись с шумом ливня. – Что ты творишь?! Зачем ты ушел? Ты же знаешь, что это небезопасно! Ты мог погибнуть! В твоем то состоянии!       Он медленно повернул голову, взгляд его был туманным, будто он видел не ее, а что‑то за ее спиной, в иной реальности. Не успела Далия вновь попрекнуть юношу, как внезапная, острая, жгучая боль пронзила ее левое запястье. Она вскрикнула, отдернула руку и в свете сверкнувшей молнии, разразившей небеса, увидела, как выжженное клеймо начало набухать, чесаться, а затем кровоточить само по себе. То же самое происходило и с Гатсом: его собственная метка на шее пульсировала багровым светом, словно живое существо под кожей, заставив его встать на ноги.       Воздух вокруг них дрогнул, стал вязким, как застывающий мед. Из темноты, из самой ткани ночи, начали проявляться силуэты — бестелесные, текучие, лишенные четких очертаний. Их глаза горели голодным огнем, рты растягивались в беззвучных воплях, а когти, казалось, были сотканы из теней и звездной пыли. Они тянулись к Гатсу, жаждая его плоти и крови, их шепот был похож на скрежет костей.       – Нет! – закричала Далия, выхватывая клинок на бедре, хотя понимала, что сталь едва ли поможет против существ, рожденных без телесной материи.       Внезапно пространство раскололось с оглушительным треском, похожим на удар грома, от которого содрогнулась сама земля. Воздух задрожал, искажаясь, словно тонкая ткань, и в этой бреши, в эпицентре вихря первозданной тьмы, появился он — Рыцарь‑Череп.       Его доспехи чернели, словно выкованные из сгустившейся ночи, поглощая всякий свет, который осмеливался коснуться их поверхности. Ни отблеск молнии, ни случайный луч не могли уцепиться за эти гладкие, угловатые пластины — они просто исчезали в их бездонной глубине. Всадник взмахнул своим клинком. Меч рассек воздух с резким, пронзительным звуком, оставляя за собой шлейф искр, которые не гасли сразу, а еще несколько мгновений висели в воздухе, медленно угасая, как последние угли костра. Тени, до этого жадно тянувшиеся к Далии и Гатсу, отпрянули с шипящим звуком, напоминающим вой обожженных зверей. Они извивались, корчились, отползая в самые темные углы поляны, но не исчезали совсем — лишь затаились, выжидая.       – Отступите! – голос Рыцаря‑Черепа гремел, перекрывая вой ветра, раскатываясь над полем. – Эти души не для вас!       Демоны отступили, растворяясь в темноте, но Далия отчетливо чувствовала их присутствие — их липкие, холодные взгляды скользили по ее коже, их дыхание и призрачное присутствие щекотало затылок. Они кружили неподалеку, кружили, как стервятники над умирающей добычей, выжидая момента, когда рыцарь отвернется или ослабит бдительность.       Рыцарь‑Череп медленно опустил клинок. Он повернулся к ним, и его фигура в этот момент казалась не просто таинственным призрачным воином, а частью самой ночи, ее стражем и проклятием одновременно. Он был воплощением сумрака, его голосом и его волей.       – Теперь, когда метки пробудились, – произнес он, и слова его звучали как приговор, как неумолимый закон мироздания, высеченный в камне времен. – Вы целиком принадлежите астральным обитателям. Каждую ночь они будут слетаться на ваши клейма, словно мотыльки на пламя, стремясь завладеть телами и душами, обещанными Рукой Бога.       Далия сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран. Она почувствовала, как холод страха пробирается под кожу, ползет по венам, сковывая мышцы, заставляя сердце биться неровно, судорожно.       – Значит, нам не будет покоя? – прошептала она, и ее голос прозвучал слишком тихо, слишком слабо на фоне грохота стихии и эха слов всадника.       Рыцарь‑Череп медленно склонил голову, будто взвешивая каждое слово, оценивая его вес и последствия. Его шлем чуть повернулся, и алое пламя в глазницах вспыхнуло ярче, осветив на мгновение бледное лицо Далии, ее широко раскрытые глаза, полные тревоги.       – Покоя не будет. Но твоя метка, смертная, – он пристально посмотрел на ее кровоточащее клеймо, – особенная, как и говорила Слоан. Это не просто знак жертвы. Это клеймо принадлежности. Ты принадлежишь только Фемто. Только он имеет право поглотить тебя.       Гатс резко выпрямился в полный рост, а взгляд стал острым, как лезвие того самого меча, что только что рассекал тьму. В его глазах вспыхнула ярость, но под ней таилась тревога — тревога за Далию, за Каску, за всех, кто оказался втянут в эту игру высших сил.       – Что ты имеешь в виду? – его голос прозвучал глухо, но твердо, без тени страха.       – Апостолы тоже будут тянуться к ней, – продолжил Рыцарь‑Череп, не сводя с нее алых сияющих глаз, которые теперь, казалось, видели не только ее тело, но и душу. – Но не для того, чтобы поглотить. Они будут пытаться доставить ее к своему повелителю. Для них она не добыча, а дар, предназначенный лишь для их повелителя.       Дождь продолжал лить, мощные струи воды смывали кровь с их открывшихся ран, струились по лицам, смешивались со слезами и потом. Но никакие потоки воды не могли смыть тяжесть услышанного, не могли очистить воздух от гнетущего предчувствия. Над полем повисла тишина — густая, зловещая, почти осязаемая. Казалось, сама ночь затаила дыхание, прислушиваясь к биению их сердец, ожидая, что будет дальше.       Рыцарь‑Череп медленно поднял руку. В свете молний его перчатка сверкнула, словно выкованная из застывшего звездного света: тонкие линии узоров на металле мерцали, будто далекие созвездия, случайно запечатленные в холодной стали. Он указал пальцем в темное небо, где клубились грозовые тучи, тяжелые и зловещие, похожие на спины древних чудовищ, готовых обрушиться на землю. Его голос, сухой и древний, как сама память мира, разорвал тишину, перекрывая вой ветра и раскаты грома:       – Вы теперь находитесь на границе. На той тонкой грани, что зовется «Промежутком», – каждое слово звучало весомо, будто падало с небес тяжелыми каменными плитами. – Это не мир живых и не мир мертвых. Это пространство между ними, место, где реальность истончается, а завеса между мирами становится прозрачной.       Он сделал паузу, и ветер, будто вторя его словам, завыл пронзительно, поднимая траву в безумный хоровод. Листья и мелкие ветки взмывали в воздух, кружились, словно духи, пытающиеся что‑то сказать, предостеречь, предупредить. Молния вспыхнула особенно ярко, на мгновение осветив фигуру Рыцаря‑Черепа — он казался не человеком, а воплощением самой границы миров, стражем порога, который нельзя переступить без последствий.       – Здесь, в Промежутке, вы видите то, что скрыто от глаз обычных людей. Мир, недоступный смертным, – его голос стал тише, но от этого звучал еще более пугающе. – Ваши метки — это маяки, которые светят сквозь тьму, привлекая тех, кто обитает по ту сторону. Они чувствуют их, как мотыльки чувствуют пламя свечи издалека и неотвратимо.       Далия, все еще сжимавшая рукоять кинжала так, что костяшки побелели, медленно опустилась на колени. Ее дыхание было прерывистым, влажным паром вырываясь изо рта в холодном воздухе. Взгляд метался между Рыцарем‑Черепом и кровоточащей меткой на своем запястье. Та пульсировала слабым красным светом, словно второе сердце, отсчитывающее какой‑то зловещий ритм. Далия чувствовала, как холод Промежутка просачивается сквозь кожу, проникает в кости, заставляет кровь стынуть в жилах, а дыхание сбиваться.       – Крепитесь, – произнес всадник медленно, чеканя каждое слово. – Они будут преследовать вас до самой вашей смерти, ведь вы для них — словно факелы, брошенные во тьму. Это реальность, в которой теперь придется жить. Такова судьба получившего клеймо. Твое тело, до последней капли крови, было принесено в дар обитателям тьмы. И этот дар нельзя отозвать.       Гатс резко вскинул голову. Он стиснул рукоять ранее брошенного всадником ему меча так сильно, что пальцы задрожали от напряжения, а костяшки побелели до синевы. В его взгляде читалась мучительная смесь гнева, неверия и безысходности, будто он пытался найти хоть какую‑то лазейку, хоть намек на иной путь, но реальность безжалостно захлопывала перед ним все двери.       – Судьба… – прошептал он, и это слово эхом отозвалось в его сознании, как приговор, высеченный на камне вечности.       Он сглотнул, сжал зубы, и в следующий миг в его голосе прорвалась вся накопившаяся ярость:       – А не заткнуться бы тебе на хер?! Я не верю в эту чушь! Мы не игрушки в руках каких‑то высших сил! Мы будем бороться!       Молния снова вспыхнула, озарив пространство призрачным светом, а дождь усилился, словно сама природа плакала над их участью. Ветер завывал, как тысяча потерянных душ, а тьма вокруг сгущалась, напоминая, что граница миров — это не метафора, а жестокая реальность, в которой им теперь предстояло существовать.       Гатс, не сводя глаз с фигуры в костяных доспехах, хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы. В его взгляде плескалась смесь презрения и бессильной злобы.       – Может, продолжишь нести свою высокопарную чушь уже после того, как меня загонят до смерти, черепушка?! – прорычал он, выплевывая слова, словно проклятия. Голос дрожал от напряжения, но в нем не было страха, только вызов.       – Судьба?! Жертва?! Хватит говорить загадками! – выкрикнул Гатс, и голос его, подобно грому, перекрыл шум ливня.       Воин сделал шаг вперед, мышцы на его руках вздулись от напряжения, а на лице заиграли желваки. Капли дождя стекали по его скулам, смешиваясь с кровью из мелких еще не заживших порезов.       – Побеждает тот, кто остался в живых! Суть в том, что это война! Она такая же, как любая другая!       Гнев внутри воина достиг точки кипения, словно раскаленный металл, готовый разорвать ковку. Он резко развернулся, рассекая воздух мечом с оглушительным свистом. Лезвие, словно коса смерти, описывало смертельную дугу, отбрасывая демонов назад, разрывая их бледные тела на части.       Рыцарь-Череп замер, словно пораженный этой простотой и жестокой логикой. А Далия, все еще сокрушенно сидевшая на коленях чуть позади, почувствовала, как в груди разливается тепло. Не от надежды, а от гордости за столь сильного человека, который даже перед лицом вечности отказывался склонить голову.       Гатс стоял в самом эпицентре хаоса, окруженный со всех сторон жуткими, искаженными призрачными существами, чьи рты были растянуты в вечных криках, а когти тянулись к его плоти. Дождь хлестал по земле, смешиваясь с проступающей кровью, но воин даже не замечал этого. Его тело было напряжено до предела, словно натянутая тетива.       – Передайте от меня этим уродливым бледнорылым ублюдкам, что я отправлю вас всех обратно в ад! – проревел он, вкладывая в эти слова всю свою ненависть и решимость.       С этими словами юноша снова ринулся в атаку. Меч взметнулся вверх, рассекая небо, а затем обрушился вниз, словно молот богов, разрывая плоть демонов и заставляя их вопли сливаться в единый, ужасающий хор. Гатс был неудержим, он не собирался умирать, не собирался сдаваться. Он собирался выжить, несмотря ни на что.       – Я буду охотиться и убивать... – прорычал он, и в его тоне не было ни капли страха, только ледяная решимость.       Гатс сделал шаг вперед, наступая на вязкую грязь, и его голос зазвучал еще громче, обращаясь ко всем тварям, что осмелились к нему приблизиться:       – ...всех этих проклятых монстров... – он сжал рукоять меча так, что побелели костяшки, а вены на шее вздулись от напряжения. Его дыхание стало прерывистым, но в глазах горел неугасимый огонь.       Гатс замер на мгновение, его взгляд скользнул по оскаленным мордам демонов, по их когтистым лапам и пустым глазницам. Был виден их страх, их ненависть, и это только разжигало его ярость.       – ...и всех вас... – прошипел он, и в этом обещании не было ни капли сомнения. Голос сорвался на хрип, но в нем звучала абсолютная, несокрушимая воля.       С этими словами он вновь ринулся вперед, словно смерч. Меч взметнулся вверх, рассекая воздух с оглушительным свистом, а затем обрушился вниз, словно молот богов. Гатс зарычал, и этот рев перекрыл все звуки мира.       – ...до единого! – выкрикнул он, вкладывая в эти слова всю свою ненависть, всю боль и всю неукротимую жажду мести.       Гатс был неудержим. Для него не существовало усталости, не существовало ран — существовала только цель. И он собирался достичь ее, перемалывая врагов в кровавую пыль, пока последний из них не падет у его ног.       Дождь хлестал по его телу, стекал по напряженным мышцам, но казалось, что воин не чувствовал ни холода, ни сырости. Весь мир сузился до одной точки — до лезвия его меча, вонзенного в плоть призрачных врагов.       – Я... – выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучала вся тяжесть прожитых мучений, вся боль утрат и вся горечь предательства. Голос сорвался на хрип, но в нем не было слабости — только сталь.       Гатс сжал рукоять меча крепче, чувствуя, как металл пульсирует в его ладони, отзываясь на ритм его сердца. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, а вены на шее вздулись, словно канаты.       – ...объявляю войну!!!! – взревел он, перекрывая грохот ливня.       Этот крик разорвал тишину, как удар молнии. Он был адресован не только демонам, окружившим его плотным кольцом, но и всему мирозданию, всем силам, что пытались его сломить.       Под проливным дождем, среди хлещущих молний и воя демонов, Гатс застыл в неестественной, напряженной позе. Он стоял на коленях, опираясь уцелевшей рукой на рукоять меча, словно сама тяжесть мира давила ему на плечи. Его обнаженная грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а вокруг, словно голодные тени, кружили искаженные существа, готовые вцепиться в любую уязвимость.       Рыцарь‑Череп, наблюдавший за сценой из тени — там, где тьма сгущалась особенно густо, — слегка наклонил свой скелетный шлем. Его пустые глазницы сверкнули в отблеске молнии, словно два осколка лунного льда, отразившие на мгновение всю тяжесть мироздания.       – Хмм… настоящий борец, – произнес он, растягивая слова, и его голос звучал так, будто доносился из глубокой пещеры времен. – Несомненно. Он пережил Затмение благодаря этой силе. Той самой, что горит внутри, как неугасимый огонь.       Гатс услышал эти слова, и они обожгли его, как раскаленное железо, приложенное к открытой ране. В памяти вспыхнули образы прошлого: боль утрат и тяжесть проклятия нахлынули волной, сдавливая грудь, заставляя сердце биться неровно. Он стиснул зубы так сильно, что в висках застучала кровь, чувствуя, как внутри просыпается та самая ярость. Дикая, первобытная, почти животная, о которой говорил Рыцарь.       Когда призраки демонов внезапно отступили, Гатс замер. Его дыхание стало прерывистым, рваным, капли дождя стекали по лицу, смешиваясь с потом. Он резко вскинул голову, пытаясь осознать смысл этих слов, уловить связь между прошлым и настоящим, между проклятием и судьбой.       – Уже все? – хрипло выдохнул он, и в его голосе, обычно твердом и решительном, проскользнула нотка неуверенности, почти детской растерянности.       – Нет, – раздался сухой, отрывистый голос таинственного всадника, оборвав мысли воина, как лезвие перерубает веревку. – Они просто нашли другой факел. Более яркий. Более заметный.       – Факел… Опять эти чертовы загадки! – прорычал Гатс сквозь зубы.       Но Далия первая поняла, о каком факеле говорит загадочный незнакомец. Ее глаза расширились, дыхание перехватило. Ведь помимо них двоих есть клеймо еще у одного человека…       – Каска… – невольно сорвалось с девичьих губ, тихо, почти шепотом, но в тишине, наступившей после отступления демонов, это слово прозвучало как удар колокола.       И Гатс это услышал. Ужас осознания резко отразился на его лице: брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, а в уцелевшем глазе вспыхнула такая смесь боли и ярости, что на мгновение он показался не человеком, а воплощением самой мести.       Вмиг он приставил острие меча к горлу Рыцаря‑Черепа — не угрожая в полной мере, но демонстрируя готовность идти до конца. Сталь сверкнула в отблеске молнии, едва коснувшись темного металла доспехов.       – Одолжи‑ка своего коня на минуту, приятель, – произнес Гатс, и в его голосе звучала не просьба, а приказ, отданный с той же непреклонностью, с какой он шел в бой.       Но загадочный воин ничего не ответил. Рыцарь‑Череп, невозмутимый и спокойный, словно не замечая бушующей вокруг бури, медленно повернул к нему свой скелетный шлем. Его пустые глазницы сверкнули в отблеске молнии: не злобой, не насмешкой, а каким‑то древним, вековым пониманием. В следующее мгновение он лишь коротко кивнул, схватил юношу и Далию за руки — резко, но не грубо, и закинул их обоих на коня позади себя.       – Я везу вас двоих уже второй раз. Не свалитесь.       И они помчались. Конь Рыцаря‑Черепа рванул вперед, словно ветер, вырвавшийся из плена, сквозь поля, где трава клонилась под тяжестью дождя, сквозь чащобы леса, где деревья, казалось, пытались схватить их ветвями. Ветер ревел в ушах, пытаясь заглушить раскаты грома, а конь мчался с такой скоростью, что мир вокруг терял очертания, превращаясь в вихрь тьмы и света, в танец стихий, в котором только одно оставалось неизменным — цель впереди и те, кто должен был ее достичь.       Гатс пытался перекричать шум стихии, обращаясь к молчаливому воину в костяных доспехах. Ветер рвал его волосы, дождь хлестал по лицу, а молнии, вспыхивающие над головой, на мгновение выхватывали из тьмы силуэт Рыцаря‑Черепа — неподвижный, величественный, словно высеченный из самой ночи. Гатс жаждал узнать, как именно Рыцарь‑Череп спас их, как сумел опередить надвигающуюся опасность, прочесть в этих пустых глазницах хоть каплю объяснения. Но Далия почти не слышала их диалога — их слова тонули в реве бури, смешивались с грохотом грома и свистом ветра.       Ее сознание было заковано в ледяные тиски одной‑единственной мысли: найти Каску, увести ее в безопасное место, пока тьма не поглотила ее. В груди билась отчаянная надежда: хрупкая, как последний огонек свечи на ветру, но оттого еще более драгоценная.       Внезапно Гатс резко выпрямился. Голос, перекрывая свист ветра, прозвучал отрывисто и жестко:       – Вон она!       Конь, словно почувствовав напряжение, резко затормозил, вздымая копыта в брызгах грязи и воды. Земля под ногами дрогнула, а капли дождя, отброшенные движением, на миг повисли в воздухе, будто застывшие слезы неба. Гатс не стал медлить ни секунды — он спрыгнул на землю, едва касаясь ее ногами, и рванул вперед, к одинокой фигуре, едва различимой в вихре дождя.       На пригорке, залитом бледным светом луны, пробившимся сквозь тучи, стояла знакомая тонкая фигура в одной лишь длинной рубахе — Каска. Она казалась хрупкой, почти бесплотной, но в то же время — единственной опорой в этом мире, сошедшем с ума. Ветер трепал ее волосы, дождь стекал по бледному лицу, но она не шевелилась, словно ожидая их прихода с самого начала времен.       Далия сорвалась следом, пытаясь окликнуть его, но расстояние было уже слишком велико. Ее голос утонул в реве стихии, а ноги скользили по мокрой траве, покрытой слоем опавших листьев и веток. В этот момент Рыцарь‑Череп, не поворачивая головы, бросил ей сквозь шум бури:       – По какой‑то причине духи ее не трогают. Хотя их собралось здесь достаточно много.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые тучи над головой. Далия на мгновение замерла, пытаясь осознать сказанное, но не стала задерживаться. Она бежала, скользя по мокрой траве, огибая поваленные деревья, устремляясь туда, где Гатс уже настиг Каску.       Когда она приблизилась, картина, открывшаяся перед ней, заставила сердце сжаться. Гатс стоял перед Каской. Его руки тянулись к ней, словно пытаясь заключить в спасительные объятия, защитить от всего мира. Он что‑то спрашивал, кажется, о том, почему она ушла, Его голос звучал хрипло, надломлено, с нотками отчаяния. Но ответ так и не прозвучал. Каска лишь молча смотрела на него — ее глаза были пусты, а лицо непривычно бледным, как мрамор, капли дождя стекали по щекам, будто слезы, которые она уже не могла пролить.       В одно мгновение все изменилось. Воздух вокруг них сгустился, став почти осязаемым. Дождь на секунду замедлил свое падение, а ветер затих, словно затаил дыхание. Молния вспыхнула особенно ярко, озарив сцену призрачным светом, и в этом мгновении Далия уловила что‑то странное — едва заметное мерцание вокруг Каски, тонкий ореол тьмы, который то появлялся, то исчезал, словно дымка над болотом.       Гатс замер, его рука, протянутая к Каске, дрогнула. Воин тоже это почувствовал — что‑то не так. Что‑то в самой сути происходящего вдруг перевернулось, и мир, только что казавшийся понятным, снова стал чужим и опасным.       Лицо Каски исказилось с ужасающей быстротой: из усталого и отрешенного оно превратилось в маску нечеловеческой, острой боли, будто сама агония воплотилась в чертах ее лица. Она закричала, ее голос был таким пронзительным, что перекрыл даже раскаты грома, разорвав воздух, как лезвие. Каска схватилась обеими руками за живот, ее тело скрючилось, позвоночник изогнулся в неестественной дуге, и она рухнула на колени в мокрую траву, взметнув брызги воды и грязи.       Из ее горла вырывались лишь хриплые, надрывные стоны, перемежающиеся с криками — то протяжными, то короткими, судорожными, будто каждый выдох давался ей с неимоверным усилием. Девичьи пальцы вцепились в ткань рубашки с такой силой, что побелели суставы, а ногти оставили на коже тонкие красные полосы.       Далия увидела, как побледнел Гатс. Его лицо застыло, словно высеченное из камня, а в глазах мелькнуло что‑то древнее, мучительное — словно эта сцена пробудила в нем воспоминания о чем‑то давно пережитом и запретном, похороненном глубоко в душе. Он сделал шаг назад, будто отшатнувшись от невидимой силы, и на мгновение его рука дрогнула, потянувшись к мечу, но тут же опустилась.       И тогда до Далии дошло.       Край рубашки Каски окрасился алым пятном — сначала небольшим, размером с монету, но оно стремительно разрасталось, пропитывая ткань, стекая по бедрам на землю. Из‑под пальцев, судорожно сжимающих ткань, на мокрую землю закапали тяжелые, тягучие капли крови. Они падали с глухим стуком, смешиваясь с дождевой водой, образуя маленькие алые лужицы. А затем, с последним надрывным стоном Каски, на траву, прямо перед ними, упал небольшой, едва сформировавшийся сгусток — эмбрион. Крошечный, не больше фаланги мизинца, с полупрозрачной кожей, сквозь которую проступали слабые очертания внутренних структур.       Выкидыш.       То же самое, что случилось с Далией больше года назад.       Время будто остановилось. Дождь продолжал хлестать по лицам, капли разбивались о землю, о плечи, о волосы, но звуки мира исчезли, оставив лишь тяжелое дыхание троих людей и глухие удары сердец — неровные, сбивчивые, будто сами сердца пытались вырваться из груди. Воздух стал густым, плотным, пропитанным болью и отчаянием.       Далия уже протянула руку, чтобы осторожно поднять крошечное, едва сформированное тельце: хрупкое, словно сотканное из тумана и боли, невесомое, будто оно могло развеяться от одного прикосновения. Она наклонилась, ее пальцы почти коснулись его — прохладного, влажного, почти живого на ощупь. Но в тот самый миг, когда ее кожа должна была соприкоснуться с этой крохотной формой, она замерла.       Что‑то было не так. Не просто неестественно — неправильно до глубины души, до тошноты, до ледяного ужаса, сковавшего горло.       А потом плод открыл глаз.       Он пульсировал, словно живой, пронизанный алыми жилами капилляров, которые извивались под полупрозрачной кожей, как крошечные змеи. В центре зрачка мерцал багровый огонек, будто там, внутри, билось чужое, темное сердце. Глаз смотрел прямо на нее, не моргая, не отводя взгляда, будто видел не ее тело, а самую суть ее души, все страхи, все утраты, все невыплаканные слезы.       Далия отпрянула так резко, что поскользнулась на мокрой траве, едва не упала, и лишь чудом удержала равновесие, вцепившись в ближайший куст. Холод пронзил ее до костей, вытеснив даже тепло недавнего бега, сковал мышцы, заставил дыхание сбиться. Еще один демон. Еще одно порождение тьмы, осквернившее невинный плод внутри ее соратницы и теперь выбравшееся в мир живых — не как новая жизнь, а как предупреждение, как угроза, как обещание новых страданий.       Она отступила на шаг, ее рука непроизвольно потянулась к кинжалу на поясе, но замерла на полпути.       Краем глаза она уловила движение: Гатс, застывший на долю секунды в немом ужасе, вдруг рванулся вперед, занося босую ногу, чтобы раздавить это нечто, стереть с лица земли само его существование. Но прежде чем он успел опустить ногу, Каска, словно позабыв о собственной боли, о кровоточащих ранах и слабости, метнулась вперед и накрыла кровавый демонический сгусток своим телом. Она прижимала его к себе, закрывая от всего мира, и из ее груди рвались бессвязные, надрывные крики — не слова, а звериный вой, полный отчаяния и слепой, безумной материнской защиты.       – Каска, отойди! Что ты делаешь?! – юноша сорвался на хриплый крик, в котором смешались ужас, гнев и невыносимая боль. Он шагнул к ней, протягивая руки, будто хотел схватить ее, оттащить, спасти от самой себя, но не решался коснуться.       В этот миг тишину разорвал голос Рыцаря-Черепа, как всегда спокойный, глухой, будто доносящийся из глубины веков:       – Это ее дитя. Она была беременна. Сексуальная связь с новым ангелом Руки Бога осквернила дитя в ее чреве. Потому плод и принял форму демона. Это проклятое дитя.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни, и Далия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она медленно подняла глаза, и в ее сознании вспыхнула страшная догадка. Возможно, это был ребенок Гатса. Ведь незадолго до всех этих событий Гатс и Каска сблизились — не только душой, но и телом. И теперь эта мысль обрушилась на нее всей своей тяжестью.       Лекарку захлестнули грусть и отчаяние, горькие и соленые слезы, как морская вода. Мало того что Гатс уже потерял любимую девушку — не в физическом смысле, а в том, что после событий Затмения она утратила разум и память, стала тенью самой себя, — так теперь еще и их общее дитя было осквернено Фемто, родилось преждевременно, искаженное тьмой, лишенное права на жизнь и свет.       Гатс, словно не слыша ничего вокруг, шагнул вперед и резким, почти судорожным движением выхватил плод из-под рук Каски. И в тот же миг Далия поняла, что за считанные мгновения крошечный сгусток вырос до размеров младенца. Он был уродлив: неправильной, изломанной формы, весь покрытый кровью, с кожей багрового, почти черного оттенка. Вместо лица — лишь уродливый, вечно раскрытый рот и один-единственный глаз, который жадно, алчно осматривал мир вокруг, будто впитывая его боль. Несформированные руки и ноги копошились, извивались, словно пытаясь найти опору. Из его рта доносились лишь булькающие, хриплые звуки, похожие на стон умирающего зверя.       Гатс замер, сжимая в руках это существо, и в его глазах отразилась вся мука мира. Он хотел что-то сделать — уничтожить, спасти, хотя бы просто понять, но не успел.       Ночное небо, до этого затянутое свинцовыми тучами, вдруг озарилось первыми лучами подступающего рассвета. Как только золотистые отсветы коснулись земли, все вокруг начало меняться. Летающие призрачные души, кружившие в воздухе, словно растворялись в свете, исчезая без следа, в том числе и уродливый плод в руке воина.       – Так это и твое дитя, – произнес Рыцарь-Череп, его голос звучал не как обвинение, а как констатация жестокой, неотвратимой истины.       Гатс не ответил. Он лишь стиснул зубы так, что на скулах вздулись жилы, и крепко, до побеления костяшек, прижал к себе Каску. Ее тело, еще недавно содрогавшееся от криков, теперь обмякло, став пугающе легким и безвольным. Он закрывал глаза, пытаясь удержать в памяти ощущение ее тепла, пока оно еще было доступно, пока реальность не успела окончательно вытравить из него эту хрупкую близость.       – То, что оно исчезло, не означает, что оно обратилось прахом, – продолжил Рыцарь-Череп, не сводя пустых глазниц с Гатса. – Подобно всем злым духам, что боятся света, оно ускользнул в тень, ближе к царству мертвых. Однажды оно появится снова. Ведь все дети тоскуют по своим родителям. Как и демоны… по-своему.       Гатс резко вскинул голову, окинув фигуру всадника тяжелым, полным раздражения и бессильной ярости взглядом. Ему хотелось выкрикнуть что-то грубое, заставить этого вечного спутника замолчать или сгинуть, но слова застряли в горле, превратившись в горький комок.       Далия стояла чуть в стороне, сжимая и разжимая кулаки. Она не знала, что сделать или сказать. Любые слова казались сейчас пустыми, неспособными унять ту бурю, что бушевала внутри Гатса и Каски. Ее собственные воспоминания о потерянном ребенке вновь ожили, царапая душу, но она старалась не дать им вырваться наружу — сейчас было не время для ее боли.       Внезапно тишину разорвал звонкий, чуть надтреснутый от бега голос юного Рикерта. Он мчался к ним через поле, а следом за ним, едва поспевая, бежала Эрика, ее светлые волосы, ранее убранные в аккуратную прическу под чепцом, разметались по плечам.       – Гатс! Каска! Лия!– выкрикнул Рикерт, затормозив в нескольких шагах и тяжело дыша. – Мы… мы шли за вами… Я не мог просто сидеть и ждать!       Эрика, не тратя времени на объяснения, тут же опустилась на колени рядом с Каской. Она осторожно, почти благоговейно, приподняла голову девушки, уложила ее себе на колени и начала вытирать с ее лица капли дождя и слез.       – Тише, тише… – шептала она, гладя Каску по спутанным волосам. – Все позади. Ты в безопасности. Я здесь.       Ее голос, мягкий и успокаивающий, был словно глоток свежего воздуха посреди этого кошмара. Эрика продолжала что-то тихо говорить, напевать какую-то незамысловатую мелодию, стараясь отвлечь Каску от боли и ужаса, которые еще сжимали ее сознание.       Рыцарь-Череп, не дожидаясь дальнейших вопросов, слегка наклонил свой костяной шлем.       – Прощайте, – произнес он, и его фигура начала медленно отдаляться, растворяясь в предрассветном сумраке.       – Скорее всего, мы встретимся снова, если так распорядится судьба. Если ты собираешься преследовать нелюдей, ориентируйся на это клеймо, – всадник на мгновение указал на метку на шее Гатса, которая едва заметно вспыхнула тусклым светом. – Оно активно реагирует на зло. Но помните оба: ваш путь — это темная тропа в ночи. Когда сталкиваешься с теми, кто таится во тьме, ты также окутываешься ею.       С этими словами он окончательно исчез, оставив после себя лишь легкое эхо своего голоса и ощущение чего-то древнего и неизбежного.       Рикерт перевел взгляд с пустого места, где только что стоял загадочный всадник, на Гатса.       – Что… что здесь произошло? – спросил он, голос его дрожал.       – Потом, – коротко бросил Гатс, не сводя глаз с лица Каски. – Сейчас нужно убраться отсюда.       Они отправились обратно к руднику — путь их был медленным и тяжелым, каждый шаг давался с усилием, будто сама земля сопротивлялась, не желая отпускать их из своих мрачных объятий. Гатс нес потерявшую сознание Каску на одной руке: его мышцы напрягались от усилия, жилы на шее вздулись, капли пота смешивались с дождевой водой на лице, но он не позволял себе даже намека на усталость. Его взгляд был устремлен вперед: твердый, непреклонный, словно он нес не просто тело, а последнюю надежду.       Эрика и Рикерт шли рядом, поддерживая его — кто плечом, кто ободряющим словом. Рикерт время от времени перехватывал Каску, давая Гатсу передохнуть, а Эрика подкладывала руку под спину девушки, чтобы та не сползла. Их лица были бледны, но решительны: они понимали, что сейчас важнее всего — добраться до укрытия и помочь той, кто так отчаянно в этом нуждался.       Далия замыкала шествие, настороженно оглядываясь по сторонам, вслушиваясь в каждый шорох, в каждое дуновение ветра. Ее пальцы то и дело сжимались на рукояти кинжала, а взгляд скользил по теням, будто ожидая, что тьма снова попытается дотянуться до них — схватить за плечи, утащить в глубину, лишить последнего шанса на спасение.       Когда они добрались до рудника, Эрика сразу же принялась хлопотать. Она быстро расстелила сухие одеяла у дальней стены, уложила Каску поудобнее, заботливо подложила под ее голову свернутые тряпицы, и начала осторожно промывать ее тело чистой водой. Ее движения были уверенными и спокойными, отточенными годами заботы о ближних, словно она делала это всю жизнь. Каждое прикосновение, каждая капля воды, стекающая по бледному лицу Каски, каждое тихое слово утешения — все это понемногу возвращало всех к реальности, напоминая, что даже в мире, полном тьмы, есть место заботе, состраданию и надежде.       Пока Эрика занималась девушкой, отвлекая на себя ее внимание и боль — напевая старую колыбельную, вытирая пот со лба, согревая дыханием холодные пальцы, — Далия и Гатс отошли в дальний угол пещеры, где их не могли услышать. Здесь, в полумраке, свет факела дрожал на каменных стенах, отбрасывая длинные, танцующие тени.       Гатс стоял, опустив голову. Его плечи слегка ссутулились, будто на них легла вся тяжесть мира, а руки, еще недавно державшие Каску с железной хваткой, теперь безвольно повисли вдоль тела. Юношеский голос, когда он наконец заговорил, звучал глухо и устало, словно доносился из глубокой ямы:       – Тебе нужно уйти, – сказал он, глядя куда‑то сквозь Далию, в темноту угла, будто там, в глубине пещеры, скрывался ответ на все вопросы. – Уйти туда, где нет ни тьмы, ни демонов, ни этой бесконечной погони. Найди себе тихое место, живи спокойно. Я не хочу, чтобы ты проходила через это вместе со мной. Я не смогу… не смогу смотреть, как эта тьма забирает и тебя тоже.       Далия слушала его, не перебивая. В ее глазах читалась боль, но не отчаяние — скорее глубокая, зрелая решимость. Когда он закончил, она сделала шаг вперед и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Ее прикосновение было легким, но твердым, как обещание.       – Ты пошел со мной в Кушан, – тихо, но твердо произнесла лекарка. – И ты был непоколебим в этом решении. Ты не оставил меня тогда, когда я была сломлена, когда не видела смысла идти дальше. Теперь моя очередь. Я тебя не оставлю.       Гатс поднял на нее глаза. В них читалась целая буря противоречивых чувств — благодарность, страх за нее, отчаяние перед лицом неизбежного и, наконец, смирение. Он медленно кивнул, признавая ее правоту, и на мгновение позволил себе опереться на ее плечо, принимая эту поддержку как нечто жизненно необходимое. В этом жесте было больше слов, чем в любых речах: он признавал ее силу, ее выбор, ее место рядом с ним.       В другом конце пещеры Эрика продолжала тихо напевать, ее голос звучал мягко и ровно, как дыхание спящего ребенка. Каска, убаюканная ее голосом, наконец погрузилась в беспокойный, но все же сон — ее дыхание стало ровнее, лицо расслабилось, а пальцы разжались, отпуская край одеяла.       Утренний дождь за сводами пещеры постепенно стихал, последние капли стучали по камням, словно отсчитывая последние мгновения бури. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в деревянных досках, ложились на пол тонкими золотистыми полосами, играли на лицах, согревали камни. Они обещали, что даже после самой темной ночи наступает рассвет — робкий, но верный, несущий с собой слабое пламя надежды.