Магия на крови

      Последние слова демонессы эхом отдавались в сознании, терзая девичью душу, словно острые когти неведомого зверя.       – Как только ты завладел багровым бехелитом, – вкрадчиво пояснил один из демонов, его голос звучал, будто шепот ветра среди могильных камней, – у тебя появились необходимые качества, чтобы стать одним из нас. Точнее… Он попал к тебе не случайно. Ты уже обладал этими чертами, дремлющими в глубине твоей души, ожидая пробуждения.       – То, что ты использовал бехелит, чтобы призвать нас, – продолжил другой демон, и его глаза сверкнули зловещим огнем, – доказывает: ты достоин породниться с нами. Ведь все апостолы, собравшиеся здесь, использовали бехелиты, чтобы сбросить оковы человеческой плоти и обрести свое истинное обличие.       Далия вновь окинула взглядом пространство вокруг, вглядываясь в толпу так называемых апостолов. Они стояли плотным кольцом – гротескные, непропорциональные фигуры, в которых едва угадывались черты людей. Их искаженные лица, неестественно вытянутые конечности, странные выпуклости под кожей – все это кричало о том, что человеческая натура давно покинула их.       «Если они уже в такой форме столь страшны и неприятны, – пронеслось в голове Далии, – то каково же их истинное обличие? Что скрывается за этой маской, которую они носят сейчас? Какие ужасы таятся в глубинах их переродившихся душ?».       – Более того, – голос демона прорвался сквозь ее тревожные мысли, – бехелит, который ты держишь в руках, не такой, как остальные. Его получает лишь тот, кто способен переродиться и стать одним из нас – ангелов‑хранителей Руки Бога. Багровый бехелит… Красное яйцо, хранящее в себе силу преображения.       – А все остальные бесценные жертвы… – с той же хитрой, леденящей душу ухмылкой закончила демонесса, – все это лишь ступень к пришествию ангела.       Воцарилась гробовая тишина, тяжелая и давящая, словно могильная плита. Ее нарушил дрожащий голос Коркуса:       – М‑мы… жертвы?!       Едва он произнес эти слова, как окружавшая их толпа апостолов начала меняться. Их тела искривлялись, кожа лопалась, обнажая истинные личины – уродливые гибриды людей, животных и насекомых. Омерзительные, ужасающие создания, от одного вида которых кровь стыла в жилах.       Далию мгновенно бросило в неконтролируемую дрожь. Она чувствовала, как табун ледяных мурашек пробегает по ее обнаженным рукам и шее, заставляя тонкие короткие волоски на затылке встать дыбом. Краем глаза она заметила, что даже у Каски, которая, казалось, никогда и ничего не боялась, на лице проступил неподдельный страх.       Отчаяние, тяжелое и липкое, охватило всех разом, сковывая сердца и парализуя волю.       – Вы хотите сказать, что собираетесь превратить Гриффита в одно из этих чудовищ…?! В обмен на наши жизни?! – взорвался Гатс, его голос дрожал от ярости, а кулаки непроизвольно сжались.       – Не совсем, – возразила демонесса, и в ее улыбке читалось злорадное торжество. – Он сам этого пожелает. Он сам предложит принести все ваши жизни в жертву.       – Что… Это невозможно! – шок Гатса мгновенно сменился гневом и отрицанием. – Как минимум потому, что среди нас та, которую он любит!       Далия внутренне содрогнулась.       «О, Гатс, зачем ты это говоришь? – пронеслось у нее в голове. – Зачем напоминать им о том, что может стать нашей слабостью? Какая им разница, есть ли у Гриффита к кому‑либо из Отряда чувства, если сейчас мы все на волосок от смерти? Разве это имеет значение перед лицом вечных законов тьмы?».       – Все подчиняется законам причинности, – прогремел голос самого главного из демонов, и он прозвучал, словно раскат грома над пустынной равниной. – Все предопределено. Все ваши жизни предназначены для этого священного момента – «Затмения». Неважно, какие чувства он испытывает к каждому из вас: любовь, ненависть, безразличие – это не имеет значения… И теперь пришло время исполнить волю судьбы.       Внезапно самый молчаливый из владык резко взмахнул рукой и произнес:       – Приведите дитя к алтарю!       Земля, усыпанная каменными лицами, задрожала, заходила ходуном, словно живое существо. Из того места, где стояли Далия, Гатс и Гриффит, начал расти огромный холм, стремительно перерастающий в исполинский столп. Гатс сумел удержаться на месте, крепко придерживая Гриффита, но Далия не смогла устоять – она сорвалась с высоты нескольких метров и упала спиной на холодную землю.       Сильный удар выбил воздух из ее груди. Она судорожно хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, а перед глазами все плыло от накатившей боли. Приоткрыв веки, она увидела, как конструкция взмывает ввысь, утягивая с собой Гатса и Гриффита на самую вершину.       Спустя несколько мгновений, когда дыхание немного восстановилось, лекарка осознала, что воздвигнутое сооружение приняло форму исполинской руки. На ее пальцах уже заняли свои места владыки демонов, одно место оставалось свободным – место для будущего соратника, того, кто станет частью их мрачного братства.       – Далия, ты в порядке? – рядом с ней возникла Каска, помогая лекарке привстать. Ее голос слегка дрожал, но в глазах читалась решимость.       Рыжеволосая с трудом приподнялась на дрожащих руках, опираясь на плечо Каски. Грудь тяжело вздымалась, каждый вдох давался с усилием, словно воздух вокруг стал густым и вязким, пропитанным магией и смертью.       – Вроде да… Я не удержалась, – выдохнула она, пытаясь собраться с силами. – Ты видишь, что там происходит?       – Нет, слишком высоко, – Каска покачала головой.       Лекарка попыталась сфокусироваться, но перед глазами словно повисла пелена тумана. Она судорожно протерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая грязь и кровь. Но кошмарный пейзаж не исчезал: бескрайние холмы, покрытые каменными лицами вместо земли; багровые небеса, окрасившиеся в цвет запекшейся крови; толпы демонов, окруживших их кольцом. Они скалились, пускали слюни, словно перед ужином, и их горящие глаза следили за каждой попыткой сопротивления.       «Мы не должны сдаваться, – мысленно твердила себе Далия. – Мы должны выжить. Должен быть выход…».       Она пыталась не потерять никого из виду – искала взглядом фигуру Гатса и Гриффита наверху, Джудо, остальных солдат Отряда здесь, внизу. В груди теплилась слабая надежда: может, они все‑таки выберутся отсюда? Но сердце подсказывало: это лишь жалкая иллюзия.       Наверху явно что‑то происходило. Далекие голоса демонов доносились эхом, заглушаемые криками и стонами солдат. Далия вцепилась пальцами в землю, чувствуя, как под ногтями скапливается пыль и мелкие камни.       Внезапно громкий голос главного из владык апостолов разнесся, словно гром небес, и рыжеволосую бросило в холодную дрожь:       – Даже если сейчас этот замок для тебя сияет ярче, чем что‑либо еще… тогда сложи трупы всех оставшихся в кучу, призови в своем сердце слова «Я жертвую» – и тебе будут дарованы черные, как у ворона, крылья, на которых ты воспаришь выше любой вершины!       Далия подняла взгляд. В возвышенной костлявой руке одного из демонов она едва смогла разглядеть некий символ, полыхающий желтым свечением. Оно было таким знакомым… похожим на свечение, когда она использовала магию крови.       – Если судьба, непостижимая для человеческого ума, делает ребенка игрушкой в своих руках, это ведет к тому, что полный злобы ребенок идет наперекор судьбе, – продолжил демон, и его голос звучал как приговор.       – Гриффит! – Далия услышала громкий крик Гатса и резко подняла голову.       Несколько секунд ничего не происходило. Воздух замер, словно время остановилось. Затем исполинская рука, возвышающаяся над полем боя, начала сжиматься в кулак.       – Нити, сплетенные законами причинности, затянулись в узел. Пробил назначенный час! – провозгласил апостол.       Яркая вспышка ослепила девушку. Десятки золотистых нитей устремились к ним, впиваясь в тела солдат и товарищей. Она не успела моргнуть, как рядом стоявшая Каска вскрикнула, прижимая ладони к доспехам прямо над сердцем.       – Каска! – Далия рванулась к ней, но в тот же миг острая боль пронзила ее собственную руку. Вскрик мгновенной сорвался с девичьих губ – яркий луч настиг и ее, вонзившись во внутреннюю сторону запястья левой руки.       Она опустила взгляд. На том самом месте, которое она много лет назад исполосовала порезами, тренируясь в магии, теперь сиял свежий глубокий порез. По форме он напоминал сложный геометрический узор – руну или древний символ. Острые углы и линии, опоясанные кругом, образовывали динамичную, почти органичную структуру.       Это выглядело меткой. Клеймом, которым помечают домашний скот.       Пальцы дрожали, когда она осторожно коснулась края кровоточащей раны. Кожа вокруг нее горела, словно в нее вбили раскаленный гвоздь. Казалось, сама рана достигла костей – настолько пульсирующей и сильной была боль. Далия стиснула зубы, подавляя стон, и резко выдохнула сквозь сжатые губы.       Но недолго она уделила время своей боли. Ведь не успела Далия обернуться, как заметила, что окружавшая их толпа дьявольской мерзости ринулась на них. Они напали резко, без промедления, словно собаки по одной простой команде хозяев. Крики страха солдат Отряда резко сменились предсмертными воплями, хрустом костей, чавканьем плоти и бурлением рек крови.       Прямо перед ней схватили одного из товарищей – молодого солдата с веснушчатым лицом, который еще вчера делился с ней последним куском хлеба. Он успел лишь вскрикнуть, вскинув руки в отчаянной попытке защититься, – а спустя мгновение его разорвали пополам, пожирая целиком. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пылью и мелкими камнями.       Даже Каска, обычно собранная во время самых кровавых и жестоких битв, оцепенела от страха и ужаса. Ее меч дрогнул в руке, глаза расширились, а лицо побледнело так, что веснушки на нем стали казаться темными пятнами.       Теперь здесь царило ненасытное и извращенное пиршество нелюдей. Демоны с рычанием набрасывались на солдат, разрывая их на части. Воздух наполнился вонью внутренностей, крови и железа. В ушах Далии звучали крики, стоны, хрипы – и все это заглушалось утробным рыком апостолов и их хриплым смехом, похожим на рокот стервятников.       Рыжеволосая сжала кулаки. Нет, она не может сдаться. Она должна помочь!       – Бегите! – крикнула она солдатам рядом, но ее голос потонул в общем родившемся хаосе.       Она бросалась от одного к другому, пытаясь спасти хоть кого‑то. Использовала магию крови – как из своей метки жертвы, которая кровоточила с новой силой, так и из рек крови павших товарищей, что растекались вокруг. Каждый раз, когда она черпала силу, боль в запястье усиливалась, а голова шла кругом. Но она не останавливалась, просто не могла себе этого позволить.       Один солдат, раненый в ногу, полз к ней, протягивая руку. Далия подхватила его, подняла, перекинула руку через плечо и потащила к относительно безопасному участку. Но стоило ей отвлечься на другого товарища, кричавшего о помощи, как ранее спасенного тут же настигал демон – с рыком он вцепился в спину солдата, опрокинул его и начал пожирать.       – Нет! – вскрикнула Далия, но уже было поздно.       В какой‑то момент она и Каска разделились. Лекарка видела, как подруга, отбиваясь мечом, отступала к краю ландшафта, окруженная тремя демонами с когтистыми лапами, щупальцами и горящими глазами. Затем воительница исчезла из виду за стеной извивающихся тел.       Выживет ли она? А Джудо? Пиппин? Коркус?       Мысли путались, словно клубок спутанных нитей, пропитанных кровью и отчаянием. Далия не понимала, что вообще с Гатсом и Гриффитом, все еще ли они наверху, живы ли. Она крутилась, пытаясь охватить взглядом все поле боя, но царивший хаос был слишком велик – он поглощал ее, затягивал в свою бездонную воронку, где не было ни ориентиров, ни надежды.       Ее силы иссякали, утекали, как песок сквозь пальцы. Голова шла кругом от частого и интенсивного использования магии – каждый всплеск силы отзывался тупой болью в висках, а перед глазами то и дело вспыхивали темные пятна. Руки дрожали так сильно, что казалось, будто кости вот‑вот рассыплются в прах. Ноги подкашивались, каждое движение давалось с неимоверным усилием, дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, похожими на предсмертные стоны. Рыжеволосая едва стояла на ногах, но продолжала сражаться, пытаясь спасти хоть кого‑то.       Кого она смогла спасти, недолго оставались живыми. Стоило ей отвлечься на другого товарища, который кричал о помощи, как ранее спасенного солдата тут же пожирали и разрывали на части. Далия уже не понимала, что происходит. Мир перед глазами расплывался, превращаясь в калейдоскоп багровых и черных мазков, звуки смешивались в один сплошной гул – крики, рычание, хруст костей, чавканье плоти – все сливалось в чудовищную симфонию смерти. Ноги едва держали ее, каждое мгновение грозило стать последним, когда она рухнет на эту окровавленную землю и больше не поднимется.       И все же одно не давало ей покоя, терзало разум, словно острый шип, впившийся в самое сердце: почему эти демоны не пытаются убить ее?       Апостолы обходили ее стороной. Те, кто нападал, делали это лишь мельком, будто бы случайно, и тут же отступали, словно получив невидимый приказ. Они рвали на части ее товарищей, пожирали их с первобытной жадностью, с утробным рычанием, брызжа слюной и кровью. Но на нее бросали лишь косые взгляды – и отворачивались, будто она была чем‑то запретным и неприкосновенным.       «Это метка, – догадалась рыжеволосая, и мысль обожгла ее, как раскаленное железо. – Они видят ее. Знают, что я тоже жертва, как и все остальные. Но почему‑то не прикасаются ко мне. Словно я нужна… для чего‑то еще».       От этой мысли по спине пробежал ледяной озноб, заставив волоски на руках встать дыбом. Она сжала окровавленные кулаки, чувствуя, как кровь, сочащаяся из ран, липнет к коже. Подняла взгляд к небу, где в вихре тьмы и багрового света, напоминающего закат перед концом света, что‑то происходило – там, наверху, где был Гриффит. Господи, что же он наделал? Это все из‑за него? Он… действительно пожертвовал ими всеми, чтобы стать одним из этих мерзких созданий? Ради чего? Ради силы и могущества? Ради достижения своей заветной цели?       Девушка глубоко вдохнула, пытаясь собраться с силами. Воздух, пропитанный запахом гнили, серы и свежей крови, обжег легкие.       «Я не сдамся, – вертелась лихорадочная мысль в ее голове, стуча в висках, как клятва. – Пока я дышу – я буду бороться».       Она вскинула руки, и из ее ладоней вырвались знакомые золотистые вспышки магии крови – яркие, почти солнечные в этом царстве тьмы, похожие на последние лучи заходящего солнца, пробившиеся сквозь грозовые тучи. Вспышки ударили в ближайшего демона, проникая в его тело, словно раскаленные иглы. Далия сосредоточилась, пытаясь манипулировать кровью внутри его тела, заставить сосуды лопнуть, а мышцы сжаться в судороге.       Демон взвыл, зашатался, его чешуйчатая кожа потемнела в местах воздействия, покрылась трещинами, из которых потекла густая черная жидкость, похожая на кровь. Но он не упал – лишь отступил на шаг, оскалившись, обнажая клыки, покрытые запекшейся кровью. Его глаза, горящие адским огнем, сверкнули ненавистью.       – Проклятье! – выдохнула Далия, чувствуя, как силы вновь покидают ее, словно вода из пробитого кувшина. В висках застучало, перед глазами замелькали темные круги.       Еще один апостол набросился на нее сбоку – огромный, с когтистыми лапами и пастью, усеянной рядами острых зубов. Она резко развернулась, выбросив вперед руку. Золотистая нить магии обвила его шею, начала сдавливать, сжимая, как удавка. Демон захрипел, вцепился в невидимую для его взора удавку, дергая головой, его глаза выпучились, а вены на шее вздулись. Но через мгновение он рванул вперед с удвоенной силой – нить лопнула с тихим треском, рассыпавшись искрами, а он, рыча, продолжил атаку, обнажая окровавленные клыки.       Рыжеволосая отпрянула, выхватила единственное оружие, которое у нее было – маленький походный нож, почти бесполезный против такой твари. Ее пальцы, покрытые царапинами и запекшейся кровью, судорожно сжали рукоять.       Третий демон прыгнул на нее сверху, раскинув когтистые лапы, его тень накрыла девушку, как саван. Она успела лишь вскинуть руку – золотистая вспышка ударила ему в грудь, разрывая изнутри. Демон взорвался облаком едкой слизи и пепла, вонь разложения ударила в ноздри, заставляя закашляться. Но на его месте тут же появились двое других – один с телом, покрытым шипами, другой с щупальцами вместо рук, извивающимися, как змеи.       – Нет… – прошептала Далия, отступая, ее голос дрожал, срываясь на хрип. – Их слишком много…       Она собрала последние крохи силы, сконцентрировала волю в единый сгусток. Вокруг нее вспыхнуло кольцо золотистых нитей – они засияли, отталкивая ближайших демонов, создавая краткий миг передышки. На мгновение те отступили, зашипели, обнажая клыки, их глаза горели ненавистью и голодом. Но уже через секунду бросились снова – еще яростнее, еще быстрее, словно стая волков, почуявших слабость жертвы. Один схватил ее за плечо, сжал когтистыми пальцами, разрывая ткань и кожу. Другой рванулся к горлу, его пасть раскрылась, обнажая ряды острых зубов.       Далия вскрикнула, пытаясь высвободиться, но хватка была железной. Магия вспыхнула в последний раз – золотистые нити разорвались, рассыпались искрами и погасли, как угасающие угли. Силы покинули ее окончательно. Она пошатнулась, упала на одно колено, тяжело дыша, грудь вздымалась, как кузнечные меха. Нож выпал из ослабевшей руки, звякнул о камень и покатился в лужу крови.       Демоны замерли вокруг, уже не атакуя, но и не отпуская. Они ждали. Смотрели горящими глазами, скалились, облизывались, их дыхание смешивалось с вонью разложения.       «Бесконечные… – пронеслось в ее сознании, и эта мысль была такой же тяжелой, как свинцовый груз. – Их просто бесконечное множество…».       Она подняла голову, глядя на вихрь тьмы над головой, туда, где был Гриффит. В груди все еще теплилась искра сопротивления, слабая, но упрямая, как последний уголек в остывающем костре. Но мир вокруг начал меркнуть, звуки отдалялись, а тьма подступала со всех сторон, готовая поглотить ее целиком, растворить в себе, стереть из памяти этого жестокого мира.       Она потеряла счет времени. Потеряла счет убитым выродкам. Казалось, что минуты слились в часы, а часы – в вечность, растянувшуюся, как мучительная агония. Удары сердца отдавались в висках тяжелым набатом, эхом разносясь по всему телу. Дыхание вырывалось рваными хрипами, прерывистыми, судорожными – каждый вдох давался с трудом, будто воздух вокруг сгустился, пропитался смертью и отчаянием. Руки дрожали так сильно, что пальцы едва удерживали концентрацию, но она продолжала, снова и снова черпая силу – из своей крови, сочащейся из ран, из земли, пропитанной алой влагой, из самого воздуха, густого и тяжелого, наполненного криками, болью и магией, искаженной тьмой.       А потом все стихло.       Внезапно. Резко. Как будто кто‑то невидимый щелкнул пальцами – и хаос оборвался, словно перерезанная струна. Звук битвы, рычание демонов, предсмертные стоны – все разом оборвалось, оставив после себя лишь тишину. Тяжелую, гнетущую, пронзающую уши своей абсолютной пустотой, такую плотную, что ее можно было ощутить физически, как давящую на плечи пелену. Оставшиеся апостолы отступили, словно отошли в тень, растворились в сумраке, будто их никогда и не было. Их силуэты растаяли в багровом полумраке, оставив после себя лишь зловещее эхо – отголоски рычания, шепот когтей по камням, затихающий вдали.       Вместо живых товарищей и солдат Отряда – лишь реки крови, растекающиеся по земле, словно зловещие реки, темные, вязкие, с металлическим блеском на поверхности. Они струились между камнями, впитывались в пыль, смешивались с пеплом и останками. Переломанные кости, клочья одежды, обрывки доспехов, разбросанные тут и там, как жуткие игрушки безумного ребенка, – все, что осталось от тех, кто еще недавно стоял плечом к плечу с ней.       Далии настолько хотелось рухнуть навзничь, упасть на эту окровавленную землю, закрыть глаза и хоть на мгновение перевести дух, ощутить, как боль отступает, как тяжесть в груди рассеивается, как мир перестает вращаться перед глазами… Но она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не здесь.       Нужно было найти хоть кого‑то. Кто‑то же должен был выжить, верно?       – …лия! Далия! – сквозь пелену оглушительной тишины доносился до нее голос. Он звучал так, будто пробивался через толщу воды, сквозь слои кошмара, сквозь саму смерть.       Девушка подняла голову, медленно, с трудом, будто каждое движение давалось ей ценой неимоверных усилий. Мышцы ныли, суставы болели, кровь стучала в ушах, но она заставила себя посмотреть вперед.       Перед ней был Гатс, с головы до ног покрытый кровью. Алые полосы многочисленных порезов покрывали его лицо и руки. Доспехи, часть которых была разорвана, обнажали крепкий торс, покрытый свежими ранами. Кровь запеклась в уголках губ, струилась по виску, капала с кончиков пальцев. Взгляд карих глаз – безумный, отчаянный, дикий, полный ярости и боли, но в нем еще теплилась жизнь, упрямая, несгибаемая, как стальной клинок.       Юношеские руки с невероятной силой сжимали ее плечи, пальцы впились в израненную кожу, словно юноша боялся, что лекарка исчезнет, растворится в этом кошмаре, станет еще одним трупом среди множества других. На шее – метка, почти такая же, как у нее: сложный узор, выжженный болью, пульсирующий слабым светом, словно тлеющий уголек в холодной ночи. Правда, с единственным отличием – символ не был опоясан кругом.       Но он был жив. Все еще жив. Хоть кто‑то.       – Гатс? – хрипло сорвалось с ее губ, голос звучал так, будто она не говорила много дней, и каждый звук приходилось выталкивать из пересохшего горла.       – Ты в порядке? – его голос грубый, хриплый, надломленный, но в нем слышалось неподдельное беспокойство, искреннее, почти трогательное в этой обстановке тотального разрушения. – Хоть кто‑то выжил?       – Я… Я не знаю, – девушка сглотнула, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как испуганные мыши. Собственный голос дрожал, слова как на зло застревали в горле, словно комок самой отвратительной походной похлебки. – В какой‑то момент мы с Каской разделились… Я не видела ни Джудо, ни Пиппина, ни Коркуса. Они…       Воин не стал ей ничего отвечать, но по его реакции она уже поняла все без слов. Его лицо исказилось от подкатывающей злости, зубы стиснулись с такой силой, что на скулах заиграли желваки, брови нахмурились, а взгляд потупился куда‑то в сторону, туда, где среди окровавленных останков лежали те, кого они знали, с кем делили хлеб и битвы, с кем смеялись у костра и шли в бой, не сомневаясь ни на миг.       В воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь редкими каплями крови, падающими с лезвий мечей и их собственных тел, и далеким, едва уловимым шепотом демонов, все еще таящихся в тени.       Тишина, что только что дарила краткий миг передышки, сменилась новыми звуками. Из мрака донеслись насмешки демонов, мерзкие чавкающие звуки – они доедали плоть павших товарищей, их утробный смех эхом разносился по полю боя, словно издеваясь над последними выжившими, глумясь над их отчаянием и беспомощностью.       – Скоты поганые! – взревел Гатс, его голос прорвался сквозь тишину, как раскат грома, разрывающий ночное небо. – Срань демонская!       И в тот же миг с вершины исполинской руки, возвышающейся над полем битвы, донесся торжествующий голос одного из владык апостолов:       – Он рожден!       – Благословенный владыка! – вторила ему демонесса, ее голос звенел от восторга, словно она приветствовала восход нового солнца, рождение новой эпохи тьмы.       – Новый король демонов! Последний из нашего ордена, что будет носить мантию зла! Благословенный владыка демонов – крылья тьмы, Фемто! – провозгласили они хором, и их голоса эхом разнеслись над пространством, заполняя мир торжеством тьмы, от которого кровь стыла в жилах.       Далия почувствовала, как холод пробежал по спине, пробираясь до самых костей, заставляя волоски на руках встать дыбом. Она подняла взгляд туда, где с вершины исполинской руки, окутанный вихрями тьмы и багрового света, летел он – Гриффит. Но уже не тот, кого она знала. Не человек. Не друг. А некто под именем Фемто.       С изящностью птицы его мощная фигура, облаченная в доспехи из черной тени, без усилий спустился с вершины, паря в воздухе, будто невесомая тень. Вблизи он казался одновременно величественным и ужасающим – словно воплощение древних кошмаров, вырвавшихся на свободу. Крылья, похожие на те, что у летучих мышей, слегка подрагивали за спиной, отбрасывая длинные изломанные тени, которые ползли по земле, словно живые существа. Черный шлем, так по форме напоминающий его старый, один из первых, которых он еще при Далии заказал у кузнеца. Глаза, мерцающие из-под шлема – алые, цвета крови, с вертикальными зрачками, скользили по пространству, словно оценивая плоды своей победы, но в них не было ни капли прежней теплоты, ни искры человеческого.       Не было больше светловолосого рыцаря, не было больше командира Отряда Сокола, не было больше искалеченного юноши, которого от смерти разделяло лишь чудо. Теперь был только могущественный новый владыка апостолов, который был живым олицетворением зла.       Он сделал шаг вперед, и его движения были плавными, почти грациозными, однако в них чувствовалась подавляющая сила, от которой земля под ногами содрогалась, а воздух наполнялся тяжелым давлением, давящим на грудь, затрудняющим дыхание. Гатс сжал кулаки так, что костяшки побелели, вены на руках вздулись от напряжения. Его меч дрогнул в руке, а взгляд, полный ярости и боли, метнулся к фигуре, что медленно приближалась к ним. Далия почувствовала, как ее сердце сжалось от ужаса – она тоже не могла поверить, что это тот самый Гриффит, которого она когда‑то знала.       «Это не он, – пронеслось в голове Далии, и мысль эта обожгла, как раскаленное железо. – Тот Гриффит, которого я знала, не мог стать таким. Он мечтал о королевстве, где люди будут свободны, где не будет места жестокости и тьме. А это… это чудовище в его облике. Это не Гриффит. Уже нет».       Она вглядывалась в его черты, пытаясь отыскать хоть что‑то знакомое: изгиб губ, блеск в глазах, легкую усмешку, которая когда‑то вселяла в нее уверенность. Но ничего не было. Лицо осталось похожим, но душа и прежний дух – все исчезло. Остались лишь холодные расчеты, безжалостность и абсолютная власть, пожирающая все человеческое.       Воздух вокруг Фемто пульсировал темной энергией, искажая пространство. Каждый его шаг, каждое движение крыльев заставляли мир вокруг дрожать, словно сама реальность трещала по швам под натиском его силы. Далия ощутила, как внутри нее закипает смесь боли и гнева – боль от потери друзей, гнев на того, кто занял место некогда одного из главных людей в ее жизни.       «Он мертв, – с горечью осознала она. – Гриффит, каким я его знала, больше нет. Остался лишь Фемто – владыка демонов, воплощение тьмы».       Гатс рядом с ней напрягся еще сильнее, его пальцы крепче сжали рукоять меча. Далия краем глаза заметила, как он стиснул зубы, а в глазах вспыхнул огонь решимости: он был готов сражаться до конца, даже против того, кого когда‑то считал соратником, близким другом, возможно, даже братом.       Фемто взмахнул когтистой рукой, словно отдавая приказ. Апостолы, словно послушные псы, бросились выполнять волю своего нового владыки. Двое из них выволокли Каску – полностью раздетую, с лицом, искаженным от боли и унижения, и подвешенную на чьих-то мерзких щупальцах. Она пыталась сопротивляться, но силы и сознание давно покинули ее. Демоны поднесли ее, словно ритуальное подношение, к Фемто, почтительно отступив назад.       – Нет… – выдохнула Далия, ее голос дрогнул, словно она уже догадалась, что будет дальше. – Гриффит, остановись!       Но он не услышал. Или не захотел услышать.       Апостол склонился над Каской, его когтистая черная рука коснулась лица девушки, скользнула по щеке и вниз, к обнаженной груди, оставляя за собой тонкие кровавые полосы от когтей. Лекарка увидела, как он улыбнулся – холодно, безжалостно, с наслаждением, от которого у рыжеволосой кровь застыла в жилах. Каска, безвольно подвешенная над землей, невольно застонала, в попытках увернуться, но когтистые руки уже обхватили девичий стан в цепкой хватке, не давая пошевелиться и вырваться.       Гатс взревел, как раненый зверь, и бросился вперед. Его меч сверкнул в багровом свете, нацеленный в грудь Фемто. Но один из демонов, огромный, с пастью, усеянной острыми зубами, бросился наперерез. Его челюсти сомкнулись на левой руке Гатса, впиваясь в плоть, и останавливая воина, предотвращая попытку нападения на нового владыку апостолов.       – А‑а‑а! – Гатс зарычал от боли, но не остановился. Одним резким движением он перехватил меч в левую руку и с размаху попытался разрубить сковавшие его руку зубы монстра. Но меч лишь с громким звоном стали сломался практически у самого основания.       Далия не могла остаться в стороне – сама мысль о том, чтобы безучастно наблюдать за мучениями Гатса и насилием над Каской, разрывала душу на части. Собрав остатки сил, дрожащими, окровавленными руками она вскинула ладони перед собой, пытаясь активировать магию и освободить друга. Золотистые потоки магии заструились вокруг нее, мерцая, как последние искры угасающего костра, сплетаясь в сложный узор, готовый ударить по демонам с сокрушительной силой…       Но не успела она завершить заклинание, как заговорила женщина-апостол – та самая, которая не скрывала своего восторга от происходящего. Ее глаза горели злорадным огнем, а губы изогнулись в насмешливой, презрительной улыбке, обнажающей острые клыки.       – Бесполезно, – прошипела она, и ее голос прозвучал, как скрежет металла по надгробной плите, режущий слух, леденящий кровь. – Ты уже растратила свой ресурс, твое тело практически на грани распада. Каждая капля магии, которую ты использовала, была частью твоей жизненной силы – ты выжигала себя изнутри, пытаясь противостоять неизбежному. Еще одна попытка – и твое тело разорвет на части изнутри. Ты умрешь раньше, чем успеешь нанести удар.       Она подняла руку, и щупальца, внезапно возникшие из земли, словно живые змеи, покрытые склизкой чешуей и шипами, обвились вокруг Далии. Они впивались в кожу, сдавливали грудь, лишая возможности вдохнуть полной грудью, прижимая ее руки к телу с такой силой, что кости затрещали. Холодная, липкая слизь проступила на поверхности щупалец, обжигая кожу, словно кислота.       – Ты – часть жертвы, – продолжила демонесса. – Твоя судьба уже предрешена. Не сопротивляйся, человек. Прими свою участь с покорностью.       Краем глаза Далия заметила, что Гатс на что‑то решился. Его взгляд, полный отчаянной решимости, метнулся к обломку меча, затем – к собственной руке, все еще зажатой в сильных тисках пасти демона. В этом коротком взгляде она прочла все: намерение, боль, готовность заплатить любую цену. Ее сердце пропустило удар – она мгновенно догадалась, что намерен сделать воин…       – Гатс, не надо! Не делай этого! – кричит она, голос срывается на хриплый вскрик, полный отчаяния и боли. – Остановись!       Но юноша уже принял решение. Его лицо исказилось от напряжения, зубы стиснулись так, что на скулах вновь заиграли желваки. Он глубоко вдохнул и с яростным рыком, в котором смешались боль, гнев и безысходность, резко дернул рукой, одновременно нанося удар обломком меча. Лезвие с хрустом вонзилось в плоть, рассекая сухожилия и кость. Кровь хлынула потоком, окропив землю, но Гатс, не обращая внимания на рану, продолжил наносить удары, в попытках как можно быстрее отсечь зажатую в тисках руку.       Стоило нанести последний удар, как кровь хлынула фонтаном, алые брызги разлетелись в воздухе, оседая на лице Гатса и земле под ногами. Горячая влага струилась по предплечью, капала на камни, впитывалась в пыль – но он, не обращая внимания на рану, не давая себе ни мгновения на осознание боли, метнулся вперед к Фемто.       Демон, только что сжимавший его руку в своей пасти, издал утробный рык – в нем смешались удивление и злоба. Его челюсти разжались, когтистые лапы потянулись следом, пытаясь схватить Гатса за спину, за плечо, за ногу… Но воин уже был вне досягаемости. Он оттолкнулся ногой от земли, будто отпружинил от самой смерти, и бросился вперед с нечеловеческой скоростью.       Каждый шаг отдавался пульсацией в обрубке руки, каждый вдох обжигал легкие, но Гатс не замедлялся. Кровь струилась по боку, липла к доспехам, скользила по коже – он почти чувствовал, как силы покидают тело, но это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме одной цели: добраться до Фемто и спасти Каску.       Он видел ее – безвольную, подвешенную как кусок мяса и подвергающейся насилию новым владыкой демонов. Ее лицо, такое знакомое и дорогое, исказилось от боли и унижения. И это зрелище подливало масла в огонь его ярости, разжигало внутри пламя, способное сжечь саму тьму.       – Отпусти ее! – проревел Гатс, и его голос, хриплый и надломленный, прорвался сквозь рычание демонов и торжествующий шепот тьмы. – Ты слышишь меня, Гриффит?! Отпусти ее!       Фемто медленно поднял голову. Его красные глаза с вертикальными зрачками сверкнули в полумраке, а на губах появилась холодная, почти презрительная улыбка. Но Гатс не остановился и не отступил. Сжав меч в оставшейся руке еще крепче, он сделал новый шаг вперед – навстречу боли, навстречу судьбе, навстречу тому, кто когда‑то был его другом, а теперь стал его самым страшным врагом.       В этот миг он был не просто воином. Он был воплощением ярости, отчаяния и любви – той любви, что заставляет идти до конца, даже когда весь мир рушится, когда боль невыносима, когда кажется, что надежды больше нет.       Гатс поднял меч. Кровь стекала с лезвия, падала каплями на землю. Он сделал еще один шаг – и приготовился к атаке. Но… Резко остановился, словно замер во времени и пространстве. Одним мощным толчком воина внезапно откидывает назад, и на него набросилась целая толпа – их было слишком много, словно сама тьма воплотилась в этих тварях, чтобы сломить его волю. Демоны прижали Гатса к земле с тройной силой, вцепились в плечи, в ноги, в волосы, не давая подняться, вдавливая в окровавленную землю, смешанную с пеплом и останками павших. Когти впивались в плоть, клыки щелкали у самого лица, утробное рычание звучало прямо над ухом – они наслаждались его беспомощностью, упивались его болью.       – Каска! – его крик был полон отчаяния и ярости, рвался из груди, как последний вздох умирающего. – Каска!       Далия, скованная щупальцами, могла лишь смотреть – и сердце ее разрывалось не только от боли, но и от осознания абсолютной, всепоглощающей утраты. Отряда больше нет, и эта мысль ударила сильнее любого клинка. Джудо, Пиппин, Коркус… Все, кто когда‑то был рядом, смеялся у костра, делил хлеб и риск, теперь лежали где‑то среди этих окровавленных останков, растерзанные, забытые. Их смех, их голоса, их мечты – все поглотила тьма.       Она видела, как Гатс звереет от осознания, что его любимую насилует демоническое порождение, которое некогда было Гриффитом – его лучшим другом, братом по оружию, тем, кому он когда-то доверял больше, чем себе. Видела, как в его глазах смешались ярость, боль и что‑то еще – глубокая, неизлечимая рана предательства, рана, которая никогда не заживет, не затянется, не даст ему покоя даже в смерти.       Ее глаза наполнились слезами, горячими, жгучими, они катились по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Но она не позволила себе отвести взгляд. Она должна была видеть. Должна была запомнить каждую деталь – искаженное лицо Фемто, безвольную фигуру Каски, судорожные попытки Гатса вырваться, тщетные, отчаянные. Чтобы потом, если судьба даст ей шанс, найти способ остановить это. Остановить его.       И сама она не могла поверить. Гриффит… Как? Как он мог на такое пойти? Мысль билась в голове, как птица в клетке, металась, искала ответ – но не находила. Тот, кого она знала, не мог быть таким. Тот, кто вдохновлял, кто вел за собой, кто мечтал о королевстве света… Как он превратился в это? В чудовище, наслаждающееся чужой болью?       Боль захлестнула ее с новой силой – уже не физическая, а душевная, разъедающая, выжигающая изнутри. Она чувствовала себя опустошенной, выпотрошенной, как те тела вокруг. Все, что она любила, во что верила, что защищала – рухнуло в один миг. Щупальца сжимались все сильнее, сдавливали грудь, мешали дышать. Но боль тела была ничто по сравнению с тем, что творилось в душе.       «Мы проиграли, – шептал внутренний голос. – Все потеряно. И мы умрем здесь, вместе с остальными».       Она сжала кулаки, насколько позволяли щупальца, впилась ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Взгляд ее, сквозь слезы и боль, снова устремился к происходящему – к Каске, к Гатсу, к тому, кто когда‑то был Гриффитом. И лекарка заметила то, чего не замечала раньше…       Апостол, склонившись над Каской, не отрывал взгляда от Далии. Его красные глаза с вертикальными зрачками горели странным огнем – в них плескался триумф, почти животный, первобытный, от осознания собственной власти. В каждом движении, в каждом повороте головы читалось злорадство: он хотел, чтобы лекарка видела все, чтобы она почувствовала всю глубину его преображения, чтобы осознала – прежний Гриффит мертв, а на его месте теперь владыка демонов, которому подвластно все.       Но за этой маской всевластия проступало и что‑то иное – то, что не исчезло даже после превращения. В глубине его взгляда, сквозь багряную пелену силы, таилась боль. Далия уловила ее – едва заметный отблеск, мелькнувшую на долю секунды тень прежнего Гриффита. Он все равно любил ее. По‑настоящему. И даже сейчас, став Фемто, даже творя это чудовищное действо, он не мог до конца заглушить в себе эти чувства.       Когда его руки скользили по телу Каски, оставляя после себя царапины от когтей, глаза Фемто не дрогнули – они по‑прежнему были прикованы к лекарке. Он словно впитывал ее реакцию: ужас в ее глазах, дрожь губ, сжатые в отчаянной попытке сдержать подступающую истерику. Ему было нужно это – видеть ее боль, знать, что она страдает, что его трансформация ранит ее так же сильно, как когда‑то ранила его ее уход.       – Ты могла быть рядом, – впервые за все время промолвил он, и голос его, словно эхом, одновременно звучал отовсюду, заглушая все остальные звуки. – Могла разделить со мной силу, власть и почет. Но ты выбрала слабость и страх. Выбрала его, – он бросил короткий взгляд на Гатса, все еще пытающегося вырваться из новой хватки демонов. – А теперь смотри. Смотри и помни, что ты потеряла.       Далия почувствовала, как по щекам скатываются горячие слезы. Она не могла отвести взгляд. В груди все сжималось от смеси ужаса и жалости. Он все еще там, внутри, – пронеслось в ее голове. Где‑то глубоко, под этой тьмой, под этой жестокостью, все еще живет тот Гриффит, которого она знала. Но он почти потерян, почти похоронен заживо под личиной демонической тьмы.       Фемто ухмыльнулся – холодно, безжалостно, но в уголках глаз на мгновение мелькнуло что‑то почти человеческое. Затем он вновь обратил все внимание на Каску, а Далия осталась стоять, скованная щупальцами демона, с сердцем, разрывающимся между ненавистью и болью.       Тишина повисла над кровавым ландшафтом, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Гатса и тихими стонами Каски. Далия сжала кулаки, несмотря на то, что щупальца сдавили ее еще сильнее. В груди разгоралось пламя – не магии, а чистой, неукротимой боли и отчаяния.       Фемто, отбросив потерявшую сознание Каску в сторону с небрежной легкостью, словно она была всего лишь куклой из тряпок, резким мысленным усилием притянул к себе Далию. Невидимая сила впилась в ее тело невидимыми путами, дернула вперед – и вот она уже стоит перед ним, а его ладонь, еще недавно такая тонкая, слабая и хрупкая, теперь с силой сжимает ее горло. Широкая, когтистая, обжигающе‑горящая рука сдавливает шею, перекрывая доступ воздуху.       Рыжеволосая поморщилась от пронзительной боли, зажмурила глаза, стиснув зубы – лишь бы не видеть перед собой это существо с лицом Гриффита. Не того харизматичного лидера, за которым она когда‑то шла в бой, не того человека, чьи слова зажигали в ней огонь надежды, а демона – чуждого, пугающего, окутанного аурой тьмы, от которой волосы на затылке вставали дыбом. Воздух вокруг него дрожал, искажался, словно пространство не могло вынести присутствия этой сущности.       – Посмотри на меня, – рокочет голос, знакомый до боли, но в то же время чужой, искаженный, пропитанный темной силой. Он звучал так, будто исходил из глубин бездны, где нет места свету, где царят лишь холод и вечная ночь.       Она не подчинилась. В груди царил страх, холодный и липкий, пробирающий до костей, сковывающий движения. Но девушка упрямо держала глаза закрытыми, пытаясь собраться с силами, отыскать в себе хоть искру сопротивления, зацепиться за воспоминание о том Гриффите, которого знала.       – Немедленно открой глаза! – приказал апостол, и в голосе звучала неприкрытая угроза, от которой по спине побежал ледяной озноб, а пальцы ног невольно поджались.       Она приоткрыла веки – и замерла. Перед ней красные глаза с вертикальным зрачком, горящие безумным птичьим взглядом, в котором смешались безумие и расчетливость, жажда власти и странная, извращенная нежность. На губах – хищная полуухмылка, обнажающая белоснежные зубы, острые, как лезвия, готовые впиться в плоть. От него исходила волна жара и силы, подавляющая волю, заставляющая колени дрожать, а сердце – биться неровно, сбиваясь с ритма. Припасть к ногам. Подчиниться.       Ухмылка сменилась улыбкой. Медленно, почти нежно, он поднял левое запястье девушки, прикоснулся губами к оставленной кровавой метке. Далия почувствовала жар теплых сухих губ и влажность горячего языка, когда он слизнул все еще проступающую сквозь края раны кровь. Ее едва не передернуло от отвращения, но она не могла пошевелить и пальцем – тело словно окаменело под взглядом, демона мышцы будто налились свинцом.       Фемто не остановился. Его когтистая рука заскользила вверх по девичьему предплечью, пальцы слегка сжимали кожу, будто пробовали на ощупь, изучали каждую линию, каждый изгиб. Он повел тыльной стороной ладони по ее щеке – прикосновение одновременно бережное и собственническое, словно он не мог насытиться ощущением ее кожи под своими пальцами.       – Ты всегда была особенной, – прошептал он, и его голос звучал почти ласково, но в нем слышалось что‑то звериное, первобытное, неукротимое. – Даже тогда, когда отвернулась от меня. Даже когда ушла.       В этот момент вновь заговорила демонесса:       – Эта смертная – особенная жертва, предназначенная только для Фемто, – провозгласила она. – Лишь он может поглотить ее тело и силу. Она не для общего пира, не для всех нас и низших апостолов.       Один из владык апостолов тоже склонился ближе. Его кожа мерцала в полумраке, отражая отблески алых рек крови. Голос шипел, как раскаленный уголь, опущенный в воду:       – О да, она запечатанная жертва, – добавил он, и его глаза жадно блестели, словно два раскаленных угля. – Отмеченная подсознательной волей и желанием владыкой Фемто не жертвовать ею, как остальными солдатами. Они связаны кровью – скорее всего, через не рожденное общее дитя. Эта связь все еще осталась, она пульсирует в их венах, как древнее заклятье, как нить судьбы, которую не разорвать.       Фемто на мгновение замер, его хватка на горле Далии чуть ослабла. В красных глазах промелькнуло что‑то – воспоминание, тень прошлого, проблеск того, кто когда‑то носил другое имя и был человеком. Он смотрел на нее, и на долю секунды в его взгляде проступило что‑то человеческое, почти трогательное.       Его пальцы вновь коснулись ее лица – скользнули по скуле, очертили линию подбородка, задержались у виска. В этом движении смешались властность и странная, пугающая нежность, будто он пытался запомнить ее черты, запечатлеть их в памяти.       – Ты могла быть рядом, – его голос звучал тише, почти шепотом, почти так, как когда‑то говорил Гриффит. – Могла разделить со мной эту силу. Но ты выбрала слабость. Выбрала Гатса. Но теперь… теперь ты будешь моей. Полностью.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами ее уха, и Далия почувствовала его дыхание – горячее, прерывистое, наполненное странной смесью эмоций. В тот миг ей показалось, что где‑то глубоко внутри него все еще живет тот, кого она знала. Но это лишь миг. Мгновение – и маска вновь на месте, а в глазах снова горел холодный, расчетливый огонь власти.       Далия чувствовала, как ее сердце сжимается от боли и ярости. Она попыталась вырваться, но невидимая хватка держала ее крепко, а рука Фемто все так же сжимала горло, перекрывая доступ воздуха. В ушах шумела кровь, перед глазами плясали темные пятна, но она упрямо не опускала взгляд.       – Я никогда не буду твоей, – хрипло выдавила она, с трудом преодолевая давление на шею. – Не таким способом и точно не после всего произошедшего.       Демон резко вдыхает, и его глаза вспыхнули ярче, наливаясь алым светом. Хватка на ее горле стала железной, пальцы впились в нежную кожу, оставляя следы когтей. А в воздухе зависло напряжение, густое, осязаемое, готовое разорваться в любой момент, как перетянутая струна.       – Ты не посмеешь мне отказать, – голос, такой знакомый и родной, снова стал низким и гулким, эхом отдаваясь в сознании рыжеволосой. – Теперь ты принадлежишь мне. Полностью, без остатка. Метка на твоей руке – прямое доказательство.       Девушка закрыла глаза, пытаясь отстраниться от его слов, от его дыхания, от всего этого кошмара. В сознании вновь вспыхнул, как яркая вспышка, образ – Гриффит, каким он был когда‑то: улыбающийся у костра, поддерживающий ее в трудный час, обещающий будущее, полное света. Его редкий, но прекрасный смех, теплые слова, уверенность во взгляде, уверенная и непоколебимая улыбка… Но этот образ тут же рассеялся, словно дым, под натиском жестокой и беспощадной реальности, пропитанной тьмой.       Язык невольно скользит по пересохшим губам. Движение почти бессознательное, вызванное жаждой и болью. Краем глаза лекарка заметила, как взгляд алых, как пролитая кровь, глаз на мгновение следует за движением ее языка – будто хищник, завороженный мелкой добычей, готовый в любой миг броситься на нее.       Фемто замер на мгновение. Едва уловимая пауза, в которой слышалась борьба, отголосок прошлого, тень того, кем он когда‑то был. А затем, словно уязвленный ее словами и демонстративной непокорностью, он резко вгрызается в губы рыжеволосой. Это не поцелуй – скорее укус, жестокий и яростный, оставляющий на коже следы крови. Одна из его рук, когтистая и сильная, рвет ткань ее одежды, разрывая ее с треском, в попытках сделать то же самое, что и с бедной Каской мгновение назад.       Далия задыхается – не только от хватки на горле, но и от удушающей тьмы, что просачивается в душу, пытается стереть ее «я», ее память, ее волю. В глазах темнеет, но она упрямо сжимает кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони до боли – лишь бы остаться в сознании, лишь бы не дать этому кошмару поглотить ее без остатка.       Гатс, из последних сил приподнявшись на одном локте, хрипло рычит, пытаясь встать. Обломок меча в его руке дрожит, отражая багровые всполохи Затмения. Он знает, что не успеет. Знает, что даже если доберется до Фемто – его силы на исходе, а вокруг все еще кишат демоны, готовые разорвать на части. Но он не может просто смотреть. Не может позволить этому закончиться так.       – Отпусти… ее… – его голос срывается, превращается в хрип, но в нем звучит такая непримиримая ярость, что даже ближайшие демоны на миг замирают, оскалившись.       Каска, лежащая неподалеку, слабо вздрагивает. Ее карие глаза, пустые и потерянные, будто на долю секунды фокусируются на происходящем. В этом взгляде – отзвук прежней Каски, той, что была всегда уверена в себе и всегда верила в лучшее. И этого мига было достаточно, чтобы в груди Далии вспыхнул последний уголек сопротивления.       – Никогда… – шепчет она, и кровь на ее губах смешивается со словами. – Ты… не получишь… меня.       Фемто на мгновение замирает, словно эти слова ударяют его сильнее любого клинка. В его красных глазах мелькает не то гнев, не то боль, не то воспоминание о том, что когда‑то делало его человеком. Но это длится лишь миг. Его губы искривляются в хищной усмешке, пальцы сжимаются еще крепче…       И тут пространство вокруг содрогается. Тьма, что окутывала поле битвы, вдруг вспарывается ослепительной серебристо-голубой вспышкой. Воздух наполняется звуком, похожим на звон древних колоколов, погребенных под толщей веков, – глубоким, вибрирующим, пробирающим до костей.       Демоны взвизгивают, отшатываясь, их тени съеживаются, словно обожженные. Фемто резко оборачивается, его хватка на шее Далии ослабевает – и в этот миг из вихря рассеченной тьмы появляется он.       Незнакомый всадник на коне. Огромных размеров, наверное, даже выше самого Гатса, а он был самым высоким и крупным в Отряде. Даже с большого расстояния Далия смогла рассмотреть доспехи всадника, похожие на окаменевшие ребра исполинского зверя, мерцают холодным серебристым светом, а меч в руке сиял, как осколок самой ночи, пронизанный лунным огнем. Вороной конь, облаченный в похожую броню, как у своего всадника, под ним ступал почти бесшумно, но каждый шаг отдавался в воздухе гулким эхом.       Как вихрь, он врывается в гущу демонов. Его огромный меч взмывает и опускается с неумолимой точностью. Каждый взмах – и толпы дьявольских отродий распадаются на куски, оставляя после себя лишь груды порубленной плоти и клубы едкого дыма, пахнущего серой и разложением.       Магия владык апостолов обрушилась на незнакомца со всех сторон. Потоки тьмы, огненные стрелы, вихри режущего ветра – все было предпринято отчаянной попытке остановить его. Но всадник словно не замечал этой смертоносной бури. Казалось, некий щит древней силы окутывал его фигуру, подобно невидимому кокону: заклинания разбивались о него, рассыпаясь искрами, а вражеские чары рассеивались, не достигнув цели. Он пробился вперед – неудержимый, как сама судьба, как неумолимый рок, расчищая путь среди хаоса и смерти. Его конь ступал по окровавленной земле, не замедляя хода, а меч в руке воина мерцал холодным светом, рассекая тьму.       Наконец он достиг Гатса и Каски, потерявших к тому моменту сознание. Одним мощным, отточенным движением он подхватил их: Гатса – за плечо, грубо, но надежно, словно вытаскивая из бездны. А Каску – бережно, почти по‑отечески, поддерживая ее обмякшее обнаженное тело. Его глаза, горящие алым отсветом в глубине черепа, на мгновение задержались на поле развернувшейся трагедии: изувеченные тела, ошметки плоти, лужи крови, смешивающиеся с пеплом. В этом взгляде читалась некая скорбь – древняя, неизбывная, накопленная за века сражений.       Взгляд воина упал на Далию, все еще находившуюся в руках Фемто. На долю секунды всадник замер – едва уловимая пауза в его неукротимом натиске, миг колебания, словно в нем боролись долг и нечто большее. Далия заметила это колебание – и решила действовать мгновенно, с отчаянной решимостью обреченного.       Осознанно, почти с вызовом, она сделала резкий порез свободной рукой о когтистую руку апостола. Кровь выступила тонкой алой линией на ее предплечье, заструилась по коже, падая каплями на землю. Собрав остатки магических сил, она попыталась и вскинула раненную руку вверх. Вспышка энергии – яркая, ослепительная, словно последний вздох угасающей звезды - и девушку отбросило в сторону, вырывая из хватки апостола. Она пролетела через багровые реки крови павших товарищей, словно сорванный ветром лист: волосы развевались за спиной, остатки одежды трепетали, как знамя, разорванное в клочья бурей.       Незнакомый всадник отреагировал молниеносно. Его рука, закованная в латную перчатку, протянулась навстречу – он поймал Далию в воздухе, словно подхватывал упавшее дитя, крепко прижимая к себе.       – Держись! – прогремел его голос, глубокий и властный, разносясь по пространству, как удар грома.       Не теряя ни мгновения, всадник развернулся. Вокруг него начала формироваться воронка портала – мерцающая, переливающаяся оттенками синего и серебристого, словно сотканная из лунного света и звездной пыли. Она пульсировала, втягивая в себя воздух, открывая путь обратно в смертный мир людей.       Перед тем как провалиться в сияющую бездну верхом на скакуне, Далия обернулась. Ее взгляд встретился со взглядом Гриффита, нет, Фемто, стоящего среди руин церемонии, окруженного останками своих жертв и новых сородичей. Он возвышался над хаосом, как мрачный монумент собственной гибели и возрождения, его крылья слегка подрагивали, отбрасывая длинные тени.       В его красных глазах с вертикальным зрачком она прочла многое: ярость, кипящую, как лава, досаду, жгучую и горькую, но и что‑то еще – глубокое, почти первобытное чувство, которое не смогли истребить ни трансформация, ни власть, ни безумие.       «Я вернусь за тобой», – безмолвно сказал его взгляд, и в этом обещании смешались в противоречивом танце угроза и мольба.       Рыжеволосая на мгновение задержала дыхание. В груди что‑то сжалось – страх, надежда, тоска? Она не успела разобраться в этих чувствах, не успела дать им имя. Рыцарь-Череп, как уже прозвала незнакомца в своих мыслях лекарка, сделал шаг вперед, и портал начал поглощать их всех, в том числе Гатса, Каску и саму Далию.       Разразилась вспышка света, ослепительная, разрывающая тьму, и они исчезли, оставив после себя лишь эхо магии, дрожащее в воздухе, и резкий запах озона, смешивающийся с вонью крови и останков. Пространство снова погрузилось в зловещую тишину, нарушаемую лишь тихими, леденящими смехами низших демонов.       Далия уже не видела, как Фемто медленно опустил руку, которой пытался дотянуться до ее исчезающей фигуры. Его когтистые пальцы сжались в кулак, затем разжались, словно он пытался удержать ускользающую нить. В красных глазах, как два ярких рубина, мерцала железная решимость.       – Да, – прошептал он. – Я вернусь за тобой.       Эти слова не долетели до ушей Далии, однако они почти ворвались в ее сознание, прозвучали прямо в голове, будто выжженные раскаленным железом. Особая метка жертвы, оставленная как клеймо, вновь с особой болезненностью запульсировала на ее руке, словно связывая ее с Фемто очередной невидимой нитью. Связь была болезненной, обжигающей, но отчетливой.       «Я вернусь за тобой…» – снова раздалось в ее разуме, когда Рыцарь‑Череп уже пересекал границу между мирами. Голос звучал глухо, словно доносился из бездны, но был полон непреклонной воли.       Далия вздрогнула, ее глаза расширились от шока, но силы уже покинули ее окончательно. Метка на руке вспыхнула на миг багровым светом – и тут же померкла. Сознание покинуло девушку, и она обмякла в руках незнакомого всадника, погружаясь в темную бездну беспамятства.