Взаимовыгодное сотрудничество

Она обняла меня со спины, и я застыл, не понимая, как на это реагировать. При этом само движение — как она забралась в кровать, как легко и естественно ее руки обвили меня сзади, как она шумно выдохнула мне в ухо, щекоча шею своими волосами, — ощущалось так просто, так… обычно? Так, как будто она уже тысячи раз проделывала что-то подобное. Я наконец отмер и неуклюже повернулся к ней лицом. В темноте ее черты были почти неразличимы, только в глубине зрачков отражались лунные блики. Грейнджер приложила ладонь к моей щеке, заглядывая мне в глаза. — Что ты делаешь? — прошептал я, обхватывая ее руку. Мизинцем она нежно поглаживала меня по скуле. — Почему ты не сказал раньше? — перебила она. Вопрос на миллион. Интересно, когда и каким образом я должен был сообщить о своих чувствах? В Хогвартсе? Может быть, в Малфой-Мэноре, когда моя безумная тетя вырезала на ее руке кровавые буквы? Или через пару дней после битвы? А может, стоило прислать короткую записочку сразу после того, как она стала самым молодым в истории министром магии? Она опять расспрашивала меня, не давая ничего взамен. Ничего, кроме своего тела, с силой прижимающегося к моему. Я чувствовал ее бедро, небрежно заброшенное поверх моей ноги. Одной рукой она все так же поглаживала меня по лицу, а другой — ерошила волосы на затылке. Несмотря на всю абсурдность и невозможность ситуации, я ощутил, как к паху приливает кровь. И был уверен, что она это тоже заметила. Я злился — на нее и эти бесконечные вопросы, на себя, на всю идиотскую жизнь с идиотскими догмами и правилами. Я знал, что Грейнджер ждет ответа, но мне нечего было ей сказать. Мы лежали лицом друг к другу и молчали. — Если бы я узнала раньше… — едва слышно сказала она. — То что? — вскинулся я. Воздух вокруг загустел настолько, что я с трудом проталкивал его в легкие. — То мы не потеряли бы столько времени, — выдохнула она и закрыла глаза. Как только отзвучал последний шелестящий звук ее шепота, что-то внутри меня рухнуло и разбилось. Мне казалось, что я сплю. Такое уже происходило, и не один раз я просыпался с мокрым от слез лицом. Где-то за окном стрекотал сверчок, его я слышал очень отчетливо. И почему-то именно этот звук как будто возвращал меня в реальность. Медленно, давая ей время остановить меня в любой момент, я спустил с ее точеного плеча тонкие бретели ночнушки. Грейнджер так и лежала с закрытыми глазами, ее дыхание было быстрым и поверхностным. Так же медленно я прикоснулся к ее щеке и провел от скулы до губ, обводя их контур. Неожиданно я почувствовал влажное прикосновение ее языка, и в следующее мгновение она обхватила мой палец, втягивая его в рот. От этого простого движения вся кровь, которая имелась в моем организме, с ревом ринулась вниз. В голове не осталось ни одной мысли, совпадающей с биением пульса: «хочу-хочу-хочу». Вынув палец из ее ротика, я размазал слюну по ее лицу и с хрипом, больше напоминавшим рык, поцеловал Грейнджер. Сталкиваясь, сплетаясь с ней языком, я вжимал ее в перину, чувствуя, как она синхронно отвечает на каждое мое движение. Мы целовались так, как будто завтра наступит конец света — и только страсть может стать отсрочкой к неминуемой смерти. Время, проведенное в поцелуе, зачтется каждому. Все, что было дальше, вряд ли получилось бы описать хронологически. Я просил, а она отдавала с такой готовностью, что меня разрывало на части. Маленькая грудь, идеально сжатая в горсти. Рваный выдох на то ли поцелуй, то ли укус в шею. Ее бедра, прижатые к моему пульсирующему паху. Губами я изучал каждый дюйм ее совершенного тела, от округлой мочки уха до высокого подъема стопы. Оставив широкий влажный след на ее шее, я спустился ниже. Прикусив ключицу (ту самую, на которую я дрочил в шестнадцать), я обхватил губами маленький сосок, обводя языком клубничную ареолу и выжимая сладкие стоны из груди Грейнджер. Она цеплялась за мою спину, впиваясь острыми ноготками в податливую кожу. Ерзала все сильнее (если это вообще возможно), распаляя мое желание присвоить ее, погрузиться полностью в этот жар, разгорающийся меж двух наших тел. Она что-то шептала, но, как бы я ни старался, я не мог разобрать, что именно. Трудно сосредоточиться, когда ты прикусываешь зубами сосок любимой женщины, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не доставить ей боли. Я не помню, как мы избавились от одежды. Возможно, она просто испарилась — мы же волшебники, в конце концов. Во всяком случае, на следующий день я не нашел ни своей рубашки, ни брюк, ни белья. Исчез даже ремень, между прочим, из отличной драконьей кожи. Не то чтобы я очень сильно о нем сожалел. В какой-то момент я обнаружил себя меж двух разведенных ног, чувствуя, как руки Грейнджер путаются у меня в волосах. Выдохнув, я медленно коснулся языком ее промежности, и наградой мне (как будто самого этого факта было мало) послужили протяжный стон и внятное «Драко», вырвавшееся сквозь стиснутые зубы. Если это не приглашение, то что? Я лизнул снова и нащупал языком упругий бугорок. Обвел его раз, два, три — каждым движением вызывая судорожные вздохи. Она вскидывала бедра, пытаясь сильнее прижаться к моему лицу, но я был настроен на исследование. Слишком долго я представлял себе это тело. Мне было необходимо насладиться вживую каждым его дюймом. Еще раз втянув губами клитор, я поцеловал внутреннюю сторону бедра и спустился чуть ниже, ощущая нежную кожу под коленями. Но Грейнджер сильнее сжала волосы на моем затылке и беспомощно прошептала: — Пожалуйста, Драко. Пожалуйста. — Что «пожалуйста», Грейнджер? — Я хочу почувствовать тебя внутри. Это звучало как капитуляция. Капитуляция, которую я безоговорочно принял. — Так? — я снова вернулся на этаж выше и, согревая ее дыханием, медленно ввел два пальца во влагалище. — Этого тебе достаточно? Она только всхлипывала в ответ, а я чувствовал, как ее смазка вперемешку с моей слюной стекают по запястью. — Этого ты хочешь? От вибрации моего голоса она задрожала. Оттого, как эта каменная женщина плавилась в моих руках, сносило крышу. — Я хочу тебя, — она почти плакала, слабо цепляясь за меня и ловя мои губы, увлекая в долгий влажный поцелуй. Ее пальчики ухватились за мой член, крепко сжимая, и я с глухим стоном толкнулся в ее руку. — Пожалуйста, Драко. Я больше не мог это слушать, человеческая выдержка не безгранична. Одной рукой я схватил Грейнджер за шею, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сжать сильнее, чем нужно, а другой — направил член внутрь нее. Она была горячей и мокрой. Она идеально сжималась вокруг меня, гортанно выстанывая сквозь мои пальцы на своих губах что-то умоляющее. Весь мир сконцентрировался в точке, где соединялись наши тела, и время потеряло свое значение. Я трахал Гермиону Грейнджер — грубо, жадно, алчно. Она хныкала подо мной, не в силах вымолвить хоть что-то внятное. Только утробное «Да, Драко». И я сходил с ума. А потом с новой силой вбивался в податливую плоть, с каждой секундой чувствуя приближение оргазма. Она кончила первой. Стенки ее влагалища пульсировали, выдавливая из меня остатки самообладания. Грейнджер давным-давно потеряла контроль, превратившись в моих руках в безвольную, жаждущую куклу. Я все еще держал ее за горло, когда ее глаза закатились, а из груди исторгся животный стон. И я кончил следом. Я изливался в нее, не думая ни о чем. Наслаждение захлестнуло меня, сминая все подобные сцены, которые я когда-либо воображал. Влажная, теплая, нуждающаяся Грейнджер превзошла все мои фантазии. Такую Грейнджер невозможно представить. Опустошенный, я рухнул рядом. Грейнджер нашла мою руку и переплела пальцы. Умостив голову на моем плече, она поцеловала меня в щеку и сонно засопела. Я же боялся погружаться в сон. Пока я в сознании, все это — спутанные волосы, липкие от пота тела, тепло ее дыхания на шее — оставалось реальным. Но за то, будет ли так утром, я поручиться не мог. И разумеется, я вырубился минут через десять. Самое поразительное, что в утренних лучах солнца, позолотивших тюль на окнах, морок не растаял. Я проснулся один, но комната стойко хранила следы ночного безумия. Подушка пахла ее духами. Простыни сбились в ком где-то на периферии кровати. В теле царила приятная истома. Я натянул пижамные штаны, не утруждая себя поисками белья, и отправился на кухню. Грейнджер стояла у плиты, сосредоточенно разбивая яйца в сковородку. В воздухе витали запахи кофе и горелого масла. — Доброе утро? — полувопросительно сказала она, смущенно улыбаясь. Я подошел ближе и, ухватившись за пояс ее халата, притянул к себе, обнимая за талию. Грейнджер обвила меня руками и уткнулась носом мне в шею. — Вполне себе доброе, — ответил я, целуя ее в висок и не планируя в ближайшее время выпускать из объятий. — Но есть одна проблема, миссис Грейнджер-Малфой. — Какая? — она подняла на меня глаза, и в них промелькнула тревога. — Глазунья совершенно точно сгорит, — и подхватив ее под коленями, я закинул Грейнджер на плечо и под истошные визги утащил в спальню.

***

Она увидела шрамы, когда мы лежали в кровати и спорили, кто пойдет убирать кухню от последствий сгоревшего завтрака. Впервые за десять лет я начисто забыл наложить на руку скрывающие чары. И разумеется, именно в этот день я валялся абсолютно голый в компании не менее голой Грейнджер, которая в свете разгорающегося утра с любопытством разглядывала каждый дюйм моего тела. И удивительное дело, здоровенный шрам в виде слова «грязнокровка», пересекающий бледную Черную метку на моем предплечье, довольно быстро привлек ее внимание. — Что это? — спросила она, в ужасе поднимая на меня глаза. — Э-э-э. Шрам! Позвольте представиться, Драко Малфой — гений красноречия. В животе образовался ледяной ком, который стремительно распространялся по остальным частям бренной тушки. — Я вижу, что шрам, — взвизгнула она. — Какого черта он здесь делает?! Она вытянула руку и прижалась своим предплечьем к моему, сравнивая надписи. Надо сказать, мои рваные, выпуклые буквы выглядели куда более впечатляющими на фоне ее бледной (явно после нескольких сеансов магического удаления шрамов) «грязнокровки». — Ну, я был очень расстроен тем, что никак не смог помочь тебе в Малфой-Мэноре, — обманчиво легким тоном заявил я. — Поэтому умыкнуть у тети Беллы ее кинжал и в порядке самобичевания вырезать у себя на руке что-то похожее показалось мне отличной идеей. Ироничной, я бы сказал. — Это как-то нездорово, Малфой, — покачала головой она, разглядывая наши руки. — А много ты знаешь семнадцатилетних Пожирателей смерти, которые были бы в своем уме и принимали исключительно рациональные, взвешенные решения? — пожал плечами я. Напряжение медленно отпускало — ну вот, она все выяснила, вроде никакой катастрофы не происходит, так ведь? Я потянулся к палочке, чтобы наложить гламурные чары, но Грейнджер меня остановила. — Не убирай, пусть останутся. — Ну уж нет, — не согласился я, отправляя невербальное заклинание и скрывая буквы. — Не знаю, как тебе, а мне эти художества отбивают аппетит не хуже твоей кулинарии. Уловка сработала на ура — Грейнджер отвлеклась на перепалку по поводу ее поварских талантов, и вопрос с моими шрамами незаметно покинул повестку. Я же говорил, Драко Малфой — гений красноречия! Остаток нашего медового месяца мы провели преимущественно в горизонтальном положении. Как выяснилось, секс отлично заменял Грейнджер прогулки, так что я был освобожден от изнурительных походов по окрестным пригоркам. Если мы не трахались, то разговаривали: о школе, о Министерстве, об интригах в высшей квиддичной лиге (главное требование Грейнджер было рассказывать о людях, а не о финтах и счетах в матчах), о книгах и о еде. Она поведала о своих неудачных отношениях с Крамом, а я — о том, что в спортивной среде ходили упорные слухи, что он гей. Мы обсуждали расцвет магловской моды среди волшебников, цены на Феликс Фелицис на черном рынке, превосходство французских вин над итальянскими (тут мы категорически не сошлись во мнениях) и новый законопроект о правах кентавров (а по этому предмету мы оказались единодушны). Мы говорили обо всем на свете, кроме одного — о наших с ней, судя по всему, давних и обоюдных чувствах друг к другу. Дни летели незаметно, и в последний вечер мы ужинали в той же самой остерии, где Грейнджер пытала меня насчет всех этих чистокровных дел. Прикончив десерт, я отхлебнул вина (честное слово, в следующий раз в Италию я поеду со своим!) и уставился на Грейнджер, которая вяло возила ложкой по тарелке, размазывая тирамису по бортикам. — Гермиона, что случилось? Да, я уже неделю называл ее по имени. Рад сообщить, что мой член дергался при этом даже не каждый раз! Потрясающий прогресс, кто бы мог подумать? Она отложила наконец ложку и посмотрела на меня. — Ничего. Просто немного не хочется уезжать. — Так давай останемся, — пожал плечами я. — Посадим в твое кресло голема и будем отправлять ему инструкции совиной почтой. Никто и не заметит разницы. Она вымученно улыбнулась и покачала головой. — Я серьезно, Драко. Здесь все кажется таким естественным, таким простым — как дыхание. Под «все» она, надо полагать, имела в виду «мы». — А что будет в Лондоне, где мы окажемся в привычной среде и в привычных ролях, ты не знаешь, — закончил я. Приятно было сознавать, что ее терзают те же опасения, что и меня. — Да. — А я тебе скажу, что будет дальше, — я накрыл ее руку своей и погладил пальцем тыльную сторону ее ладони. — Все будет ровно так же, как и сейчас, только дом побольше, вино получше, а погода — попрохладнее. Не знаю, как так вышло, что ты тоже оказалась ко мне неравнодушна. Если честно, я до сих пор иногда опасаюсь, что это для тебя что-то вроде эксперимента. — Серьезно? — ахнула она. — Такого ты обо мне мнения? — А кто годами строил вокруг себя образ циничной железной леди? — хмыкнул я. — Пожинай плоды своих трудов, дорогая женушка. Так вот, возвращаясь к предмету нашей беседы: я не знаю, как так вышло, что мои чувства оказались взаимными. Но я буду полным идиотом, если не воспользуюсь этим фактом, чтобы жить долго и счастливо. Так что, отвечая на твой вопрос, Гермиона, — все будет хорошо. По-другому, да и первое время наверняка ощущения будут странные, но все правда будет хорошо. К тому же с твоей работой у нас просто не найдется времени на что-то, кроме крышесносного секса, так что насчет бытовых ссор можно не переживать. Она улыбнулась и благодарно сжала мою руку. А я бросил на стол пачку банкнот со смешным названием «евро» (там было явно больше, чем требовалось заплатить по счету, но вряд ли мне в ближайшее время пригодятся магловские деньги), схватил ее за локоть и уволок в кусты, откуда мы аппарировали прямо в кровать. Возможно, в набившей оскомину сентенции «Магия — сила» больше правды, чем кажется на первый взгляд. — Ответь только на один вопрос, Гермиона, — прошептал я, раздевая ее в темноте. — Какой? — выдохнула она, расстегивая ремень на моих брюках. — Когда? — я приподнял ее за подбородок, вглядываясь в неверном лунном свете в темные глаза с расширенными зрачками. — На третьем курсе, — улыбнулась она, сразу поняв, что я имею в виду. — И прекрати так противно ухмыляться! Но стереть ухмылку с моего лица теперь не смог бы и гребаный конец света. Я опрокинул восхитительно голую Грейнджер на кровать и, прижав ее к груди, прошептал: — Может, мне стоит снова начать укладывать волосы гелем и зачесывать их назад? Ответом мне послужил чувствительный удар подушкой по темени, и на этом этап разговоров, к счастью, завершился, и мы занялись тем, что получалось у нас лучше всего. А на следующее утро мы вернулись в Лондон и жили долго и счастливо. Но это уже совсем другая история.