Взаимовыгодное сотрудничество

Разумеется, в подвенечном платье она выглядела безукоризненно: молочно-белый атлас, облегающий тонкий стан; пышный бледно-золотистый тюль, широкими складками спускающийся по юбке; локоны, с тщательной небрежностью обрамляющие скуластое лицо. И фамильная тиара Малфоев, переливающаяся в свете жаркого сицилийского солнца. Я стоял у цветочной арки, наблюдая, как Грейнджер медленно идет по каменной дорожке сквозь бесконечные ряды «только самых близких друзей, Малфой, не волнуйся, толпы не будет». Слева от меня надрывался скрипичный квартет, извлекая из своих инструментов что-то магловское под названием «Все, что тебе нужно, — любовь», повышая градус безумия до поистине космических масштабов. Все устроилось молниеносно. Стоило согласиться на эту авантюру, как на колени мне легла вторая папка. В ней я обнаружил все: от меню вечеринки в честь помолвки до предпочтительной цветовой гаммы гостей, а также подробнейшую предысторию наших отношений, согласованные ответы на все возможные вопросы от прессы, стратегию пиар-кампании и даже — превеликий Мерлин — план рассадки гостей на церемонии бракосочетания. Маме, например, полагалось сидеть рядом с семейством Уизли. Дальше меня захватила череда пресс-конференций, фотосессий и прочих безумных чаепитий, венцом которых стала вечеринка в честь помолвки. Из нее я помню только то, как стоял в черном смокинге по правую руку от Грейнджер и с каменной улыбкой раскланивался с гостями, как китайский болванчик. — Подмигни, если тебя здесь держат силой, — шепнул мне тогда Блейз на ухо, когда они с миссис Забини (как всегда, ослепительной) прошествовали мимо нас в гостиную Мэнора. Я, разумеется, не отказал себе в удовольствии демонстративно зажмурить сначала левый глаз, а потом — правый. От Забини мне тогда достался веселый смешок (как будто это была шутка!), а от Грейнджер — ощутимый тычок под ребра. И вот сейчас я стою на жаре, молясь про себя, чтобы солнцезащитные чары (насчет гламурных я не переживал — их перед выходом проверил трижды) сработали на ура, иначе завтра мое лицо превратится в переспелый томат, и смотрю, как мучительно медленно ко мне идет Гермиона Грейнджер. Прекрасная, как принцесса из старой магловской сказки. И одновременно с этим холодная и расчетливая, как злодейка из сказки по соседству. Не то чтобы я разбирался в магловских сказках, но однажды Нотт показал мне некие мультики, которые, по его утверждению, нарисованы по мотивам магловских фольклорных историй. И вот там принцесс и злодеек было больше, чем ошибок у Гойла на СОВ по зельеварению. Отдельный вопрос, конечно, почему Теодор так увлекся придуманными принцессами, но это мы по молчаливому соглашению обсуждать не стали. Как и то, почему на его любимой футболке теперь красовался неподвижный рисунок тритонихи в бюстгальтере из ракушек. Но я опять отвлекся, а ведь Грейнджер уже доползла до украшенной цветами и серебристыми феями арки. И вот мы уже смотрели друг на друга с чудовищно серьезными лицами. Какой-то напомаженный франт между нами вещал о великой силе любви, разбивающей все условности и предрассудки, в воздухе витала истерика (кажется, я слышал, как с первого ряда раздавались синхронные всхлипы Нарциссы и старшей Уизли), и наконец перед нами появилась шелковая подушка с кольцами. — Надевай уже, — прошипела Грейнджер. — О, а я думал, его нужно проглотить, — фыркнул я и схватился за золотой кругляш. Взяв Грейнджер за руку, я натянул кольцо на тонкий пальчик, чувствуя бешеное биение ее пульса. Ее ладони были ледяными. — Объявляю вас мужем и женой, можете поцеловаться, — возвестил бриолиновый хлыщ, и мы с Грейнджер уставились друг на друга. Ее глаза, почти золотые в рассветном солнце (только эта женщина могла настоять на церемонии в половине восьмого утра), сияли. Больше всего мне хотелось прикоснуться к ее щеке, скользнуть ладонью к волосам на затылке и притянуть к себе. Прижаться к ней губами и забыть обо всем вокруг, проваливаясь в бездну безумия. Но от меня ждали формального поцелуя, верно? Не уверен, что справлюсь. А пауза затягивалась. Затягивалась настолько, что со стороны гостей послышался недоуменный ропот. — Целуй уже, — прошептала Гермиона. И я поцеловал. Сколько раз я представлял себе, как это произойдет? Сколько неловких подростковых поллюций вызвали сны о том, как я прижимаюсь губами к Грейнджер, обнимая ее за талию, а кругом — счастливые лица моих друзей, которых не беспокоит то, что она грязнокровка? Я помнил себя пятнадцатилетнего, судорожно дрочившего на единственное прикосновение, которое нас связывало, — ее жесткий удар в нос, который в моем воображении трансформировался в дикий, безудержный секс в кустах возле хижины лесничего. Потом к фантазиям добавилось ощущение ее тела, когда в составе дружины Амбридж я держал ее за руки, поймав за каким-то проступком. И вот сейчас я с полным правом мог ее поцеловать. Скользнуть ей в рот, касаясь кончиком языка идеально ровных зубов, запутаться рукой в ее волосах и прижаться бедрами к животу, зная, что она почувствует, как от такой близости наливается кровью мой член. Но это было бы совершенно неуместно. Поэтому я наклонился и едва коснулся ее сухих губ, планируя через мгновение отстраниться. Но Грейнджер не позволила мне этого сделать. Ее рука властно притянула меня за затылок, удерживая, и поцелуй быстро перестал быть формальным. Губы Грейнджер (или теперь ее правильней называть Грейнджер-Малфой?) раскрылись, и ее язык уже вовсю хозяйничал у меня во рту. Я машинально отвечал на поцелуй, но чувствовал себя так, будто это происходит не со мной. Потому что это не могло происходить со мной на самом деле. Тем временем ее пальцы сжали в горсти волосы на моем затылке, и я подумал, что раз такое дело, то и мне можно обнять ее за талию, что я с превеликим удовольствием и сделал. В отличие от ее рук, сама Грейнджер (Грейнджер-Малфой?!) была обжигающе горячей и трепещущей, как маленькая птичка. От нее пахло пряными духами, слишком сладкими на мой вкус, а еще солнцем и цветочным шампунем. От такой близости кружилась голова, и — будь что будет — я провел большим пальцем по ее щеке, ощущая атласную гладкость кожи. Грейнджер слегка вздрогнула, но поцелуй не прервала. Скорее всего, он длился от силы полминуты. Мне же казалось, будто прошла вечность. Когда мы оторвались друг от друга, я успел уловить непонятное выражение ее темных глаз, которое, впрочем, быстро сменилось формальной дружелюбной улыбкой, которая уже успела набить оскомину. — Совет да любовь! И мне в лицо полетели острые крупинки сухого риса. Вся дальнейшая часть церемонии прошла как в тумане. Я принимал поздравления, важно кивал, чувствуя, как Грейнджер цепляется тонкими пальцами за мое предплечье. Пожалуй, только это ощущение и удерживало меня в сознании, потому что через пару часов я был в совершеннейшем ошеломлении. Хотя, возможно, дело в шести порциях превосходного шампанского, которое мне щедро подливал Забини, стоило ему только увидеть, как пустеет мой бокал. Надо будет при случае отправить ему благодарственную открытку. Наконец официальная часть вечера подошла к концу, и, наулыбавшись на всю оставшуюся жизнь, мы погрузились в сверкающий автомобиль, к которому была привязана разномастная обувь, и отбыли в закат. Нас ждала другая вилла — где-то на побережье под Таорминой. — Фух, — шумно выдохнула Грейнджер (Грейнджер-Малфой!), устраиваясь на кожаном сиденье и одновременно сбрасывая туфли. Я искоса наблюдал, как она разминала ступни, поражаясь про себя, до чего у этой женщины крошечные пальцы. Интересно, какой у нее размер ноги? Мне, как законному супругу, наверное, нужно об этом знать. — Устала? — спросил я в рамках поддержания вежливого разговора. — Как ломовая лошадь, — согласилась она, усаживаясь на сиденье с ногами и аккуратно расправляя длинную юбку. — Все эти праздники — не моя тема, выматывает до ужаса. — Погоди, ты же сама настояла на большой вечеринке, — удивился я. Два месяца я с упорством, достойным лучшего применения, предлагал ограничиться небольшой семейной церемонией. Причина моей скромности крылась в неуверенности — я понятия не имел, как отреагирую на всю эту суету. И на случай, если я облажаюсь, хотелось бы, чтобы как можно меньше людей были бы этому свидетелями. На все мои замечания (включая прозрачные намеки) Грейнджер отвечала неизменным закатыванием глаз. Да, стоило мне только согласиться на всю эту авантюру, Грейнджер стала называть меня по имени. Буквально в ту же секунду: «Окей, Грейнджер, я в деле» — «Отлично, Драко, я рада». И боюсь, мои попытки объяснить, какую бурю эмоций внутри вызывало это обращение каждый раз, когда я его слышал, пропадут втуне. «Мама просила передать тебе, что от Огденов будут только сын и племянник, патриарх слишком стар для поездки в Европу». «Хорошо, Драко, я напишу ему сама». «Драко, пожалуйста, возьми на себя кейтеринг, я понятия не имею, что они пишут, — там все по-итальянски». Мерлин, храни «Твилфитт и Таттинг» за моду на широкие штаны. Каждый раз, стоило мне услышать эти пять букв из ее карминового ротика (особенно если это было что-то вроде «Да, Драко»), я представлял себе, как она стонет их подо мной, выдыхая искренне, без практической пользы, без рационального объяснения. «Да, Драко». Я же так и не научился называть ее по имени. Для меня «Гермиона» звучало слишком лично, слишком интимно. Но ее, судя по всему, не беспокоило мое ироничное «Грейнджер». — Это пиар, я же тебе объясняла, — тем временем ответила она. Мы ехали по серпантину, тихонько снижаясь к морю, и я не мог дождаться, пока мы выберемся из тесной кабины. До сегодняшнего дня я ни разу не ездил на этом магловском средстве передвижения. Опыт оказался сомнительным: от бесконечных поворотов меня подташнивало, будто мы слишком долго вертимся в каминной сети. — Аппарацией было бы куда быстрее, — заметил я. — Да. Но я с детства мечтала о том, как на своей свадьбе сяду в роскошный автомобиль и уеду с любимым человеком в закат. Невысказанное «Пусть сбудется хотя бы часть мечты» повисло между нами. Мужчина, который управлял автомобилем, молча смотрел на дорогу, держась за рулевое колесо. Примерно через час мы, проехав сквозь очаровательно-типичный южно-итальянский городок, оказались у небольшого домика. Он стоял в тени оливковых деревьев: два этажа, зеленые решетчатые ставни и купы лиловой глицинии. Я с удовольствием вышел из этой консервной банки, вдыхая полной грудью соленый воздух, перемешанный с одуряющими вечерними запахами цветов. — У нас две недели, — коротко заметила Гермиона, которая тоже выбралась из машины. Она все еще была в свадебном платье, и закатное солнце целовало ее открытые плечи. Я был бы не против к нему присоединиться. Жаль, что момент странной близости у цветочной арки — разовая акция. — Что ты имеешь в виду? — Ровно то, что я только что сказала. В течение двух недель мы предоставлены сами себе, и это мой первый отпуск за восемь лет. — Хорошо, — кивнул я. — Чем ты хочешь заняться? Видит Мерлин, я изо всех сил старался, чтобы это не прозвучало двусмысленно, но, судя по странному ответному взгляду, провалился по всем фронтам. — У нас свой пляж и практически неограниченный запас сухого мартини и апероля. Маргарет — моя помощница — распорядилась, чтобы каждое утро нам доставляли продукты, но она клялась, что, кроме курьеров, здесь больше никого не будет. В том числе и репортеров, виллу бронировали через кучу подставных лиц, — Грейнджер вздохнула, повела плечами и неожиданно улыбнулась. — Так что давай просто наслаждаться каникулами в Италии. Мне понравилась эта улыбка. Она разительно отличалась от формальной вежливой улыбочки, которая только растягивала губы в стороны, не затрагивая холодные темные глаза. Что-то новенькое в скудной коллекции ее мимических реакций. — Договорились, — я улыбнулся в ответ и, глядя, как солнце золотит ее волосы, подумал, что, может быть, вся эта затея не такая уж безнадежная. — Ну что, миссис Грейнджер-Малфой, пройдем в дом? — и я галантно предложил локоть, за который она с готовностью ухватилась. И мы вошли внутрь виллы, как будто бы настоящие молодожены — счастливые и слегка безумные.

***

Странно, как растягивалось время в незнакомой обстановке. Последние годы я практически не замечал, как пролетают недели. Казалось бы, только сегодня понедельник и в моем ежедневнике все пестрит незакрытыми задачами, но не успеешь оглянуться, как филин Забини уже стучится в окно с приглашением на традиционную субботнюю попойку. На вилле же дни тянулись медленные, наполненные солнечной негой и осторожной неловкостью. Пока мы готовились к свадьбе, Грейнджер поражала меня своей железобетонной уверенностью в себе: у нее всегда имелись ответы на любые вопросы, ни одно замечание или колкий ответ не могли сбить ее с толку — круглые сутки она была собранной и твердой. Под жарким сицилийским солнцем этот ледяной панцирь растаял без следа, явив миру уставшую, саркастичную женщину с явными проблемами в принятии решений. — Фисташковое или лимонное? — простонала она, стоя в неприлично коротких шортах перед огромным двустворчатым холодильником (это такой магловский шкаф, где они хранили продукты, чтобы те не испортились). — Бери оба, — отозвался я, читая газету в лучах восходящего солнца, пробивающихся сквозь фацетное окно. — Я не хочу оба, мне будет слишком много, — недовольно ответила Грейнджер, с мукой разглядывая разноцветные банки. — У меня от мороженого жутко болит живот, что вдвойне нечестно, потому что я его обожаю. Я отложил газету и недоуменно уставился на Грейнджер. Шел третий день нашего добровольного (и чего греха таить — восхитительного) затворничества, и я уже примерно представлял, чего от меня ждут. — Грейнджер, ты ведьма или тыквенный кекс? Ешь мороженого хоть до обледенения мозгов, выпьешь потом Желудочный эликсир и все. — А у тебя есть? — от безумной надежды, прорезавшейся в ее голосе, я не удержался от смешка. — Есть. Удивительно, неужели маглы не берут с собой в путешествие сундучок с лекарственными зельями? Ну или что там у них вместо этого? Грейнджер издала победный клич и вытащила аж четыре банки местного джелато. Все-таки в чем-в чем, а в десертах (в отличие от вина) итальянцы знали толк. Целыми днями мы объедались рассыпчатыми канноли и нежной панна-коттой, запивая все это апельсиновым соком и слабенькими коктейлями на основе игристого и апероля. Возможно, на нас повлияла местная расслабленная атмосфера, а может, дело в неснижающихся градусах в нашей крови, но жизнь протекала мирно, если не сказать пасторально. Первой обычно просыпалась Грейнджер и сразу же отправлялась нырять с деревянного понтона, на который выходили окна ее спальни. Я выбирался на кухню уже ближе к полудню и встречал ее — с облупленными от солнца плечами и торчащими от соли волосами, безуспешно пытающуюся соорудить что-нибудь на завтрак. Заканчивалось все, как правило, сожженным омлетом или яичницей, я деланно закатывал глаза, а она ругалась как сапожник. Ну а потом мы завтракали апельсинами и сладостями, которые нам исправно доставляли каждый день, и отправлялись на прогулку по окрестностям. — Если выходить раньше, то будет гораздо прохладнее, и мы сможем, наконец, дойти до того мыса, — назидательно сообщала Грейнджер на мое ворчание насчет лютой жары. — Ты сам дрыхнешь до полудня, чего жалуешься? — Я не жалуюсь, а просто говорю о нецелесообразности такого способа передвижения, — вяло огрызался я, украдкой вытирая пот со лба. — Если тебе так хочется на тот мыс, то давай аппарируем. Вот же он, при всем желании не промахнешься. — Мы гуляем! — возмущалась Грейнджер, и я обреченно плелся следом. Одержимость этой женщины пешими прогулками меня пугала. На нее саму жара как будто не действовала вовсе. Может, на самом деле она не англичанка, а какая-нибудь эфиопка? А выгнали из родной Африки ее за возмутительно белую кожу и веснушки. Да, точно, так и есть. Во всем виноваты проклятые веснушки. После изнурительного моциона плавать в Тирренском море отправлялся уже я, предварительно проверив, держатся ли маскировочные чары на руке. А Грейнджер, как правило, аппарировала в библиотеку в Сиракуз, которая располагалась неподалеку от уже ставшей родной Таормины. Там, в магической секции, она откопала какой-то редкий гримуар и уже третий вечер восторженно пересказывала пыльные факты, которые из него извлекла. — Архимед был волшебником, представляешь? Сквибом, правда, но все равно, я и понятия не имела. Интересно, использовал ли он арифмантику в своих расчетах? Об арифмантике я имел примерно такое же представление, как и об Архимеде, но мне нравился энтузиазм, с которым она все это рассказывала. Тем более что у Грейнджер оказалась удивительная способность объяснять сложные вещи простым языком, так что уже через пару дней я обнаружил, что действительно понимаю ее монолог о тождественности исследований древнего магловского ученого и классических арифмантических теорем. Вечером, когда спадала сицилийская жарища, мы шли на ужин. Таормина была очаровательным городком, утопающим в лиловых и белых цветах. Серьезно, я до сих пор уверен, что жители, которые ленятся выставить возле своих домов кашпо с цветами, вынуждены платить немаленькие штрафы — так много растительности украшало узкие улицы. Расположенная на высокой скале, Таормина состояла из мощеных лестниц и террас, которые, в свою очередь, по вечерам оккупировали столики летних кафе. Яркие зонтики, цветные фонари, сладкий запах выпечки пополам с соленым ветром, уличные музыканты, исполняющие тягучие народные песни, — этот город казался сном, заколдованным миром, который существовал отдельно от приземленного, суетливого Лондона. В тот вечер мы сели в крошечной остерии буквально на три столика — все они стояли на мощеной террасе с видом на закатное море, и сил покинуть это залитое розовым золотом пространство не нашлось ни у меня, ни у Грейнджер. Готовили здесь неплохо, но за эту неделю мы пробовали пасту с запеченными овощами и посочнее. Впрочем, за бокалом вина к кулинарным огрехам местного повара мы отнеслись снисходительно. Вид на море был выше всяких похвал, кувшинчик с вином ди каса бланко пополнялся без напоминаний, а откуда-то снизу доносился сладкий тенор, выводящий что-то вроде «Cantu di carritteri». — Странно все это, — неожиданно сказала Грейнджер, глядя на загорающиеся вдали огоньки рыбацких лодок. — Что именно? — не ожидая подвоха, переспросил я. Все эти дни по молчаливой договоренности мы не обсуждали сюрреалистическую подоплеку нашей новой жизни. Бытовые моменты, нейтральные темы, взаимная вежливость, неожиданные подколки и над всем этим подспудная подростковая неловкость — это сопровождало все наши дни на Сицилии. Мы не обсуждали наше будущее или грядущее возвращение в Британию, читай — в настоящую реальность. Здесь мы были не мы, и я, и Грейнджер неосознанно (или, наоборот, осознанно как никогда) избегали любых разговоров на неудобные темы. Поэтому то, что я услышал дальше, застигло меня врасплох. — Все это, — она посмотрела мне в глаза. — Ты и я. Здесь. Сейчас. То, как все получилось. Как оказалось, мы вроде бы неплохо ладим, правда? Это странно. Я не знал, что на это ответить. Честно говоря, мне не хотелось вносить в этот магический вечер рациональный разбор наших отношений и обсуждать что-нибудь вроде «Ну, я же говорила, что пожениться — отличная идея, а ты и не верил». Больше всего в наших сицилийских каникулах мне нравилась призрачная иллюзия того, что все это по-настоящему. Да, мы молодожены, которые спят в разных спальнях. Но в остальном мы выглядели очень похожими на этих счастливых бездельников, которые с отсутствующим видом пялятся друг на друга и не заметят ничего, даже если перед ними вдруг возникнет Мерлин собственной персоной. В нашем тандеме за идиотские взгляды отвечал я. Но изредка ловил что-то подобное и у Грейнджер. Украдкой — только тогда, когда она была уверена, что я не смотрю, — она глядела на меня с нечитаемым выражением. Лицо при этом становилось томно-задумчивым, и я боялся строить предположения о том, что это может значить. Потому что даже крупица надежды на взаимность, разбитая неумолимой реальностью, уничтожила бы меня вдребезги. А я не мазохист. Ну то есть иногда боль может добавить перчинки в постели, но мазохизм как образ жизни? Увольте. — Я удивилась, что ты так быстро согласился на этот проект, — не замечая озадаченного выражения моего лица, продолжила Грейнджер. В сгущающихся сумерках ее черты казались мягче, добрее. Вздернутый нос, покрытый веснушками, шелушился, и почему-то этот факт вызывал спазмы в моем животе. — Ты была достаточно убедительна, — ответил я. — И да, после помолвки со мной согласились встретиться все чиновники, аудиенции у которых я добивался в течение года. Удивительным образом у них нашлось время для беседы. — Да-да, конечно, — отмахнулась она. — Но дело ведь не только в этом? — А в чем еще? — в горле пересохло, но каким-то чудом я все-таки умудрился задать этот вопрос непринужденным тоном. Как будто уточнял наличие лишней банки с соком в холодильнике. Грейнджер смотрела на море и не спешила отвечать, пальцем вырисовывая круги на светлой скатерти. Такого за ней не водилось, и я решил, что она нервничает. Отрадно, что в этом я теперь не одинок. — Я подумала, что, возможно… — споткнувшись на слове, она дернула плечом и, внезапно на что-то решившись, твердо продолжила: — Конечно, я понимала, что ты вряд ли спустя столько лет поддерживаешь доктрину чистой крови, в конце концов, сейчас это как минимум неприлично. Но традиции есть традиции. И подумала, что, может быть, вся эта история повлияла на тебя сильнее, чем кажется. Отлично. Тайна дрочки в хогвартском душе на ключицы Грейнджер, которые я увидел в широком вороте ее свитера, когда она наклонилась над котлом в классе зельеварения, по-прежнему оставалась тайной. Но стоило выяснить, что именно она имела в виду под «сильнее, чем кажется». — Так-так? — я откинулся на шатком стуле и выжидательно уставился на нее. — Что ты на самом деле думаешь о маглорожденных и чистокровных, Драко? — серьезным тоном спросила она. Загорающиеся фонари отбрасывали на нее цветные блики. — Как-то поздновато ты решила это выяснить, — заметил я. — Или опасаешься, что я до последней капли крови верен традиционным идеалам своей семьи? И если бы ты узнала об этом раньше, наш маленький и крайне выгодный тандем стал бы невозможен? — Я не это имела в виду! — скрестила руки на груди Грейнджер. — Дело вовсе не в этом! — Правда? — поднял одну бровь я. — А по-моему, как раз в этом. Что бы я ни ответил на твой вопрос, разводиться нам смысла нет, иначе все твои планы пойдут насмарку. И расспрашивая меня сейчас, ты всего лишь хочешь облегчить совесть и получить подтверждение тому, что все сделала правильно. Во рту горчило так, будто вместо тирамису у меня на десерт были стебли полыни. Теперь я уже не был уверен в том, что разговор о моих маленьких тайнах понравился бы мне меньше. — Даже если и так, — Грейнджер не так-то просто сдвинуть с намеченного пути, — все равно ответь на мой вопрос. — А если мне не хочется? — протянул я самым противным тоном из имеющегося у меня богатейшего арсенала. — Меня не волнует, — отрезала Грейнджер, и в ее голосе прорезались знакомые по Министерству стальные нотки, которых на этом благословенном всеми силами острове я от нее еще не слышал. Разве что когда она в очередной раз тащила меня на треккинг по горам, но это не считается. Очень хотелось сказать ей что-нибудь гадкое. Что-то, что отбило бы у нее всю охоту разговаривать со мной в таком тоне, да и вообще просто разговаривать. Я уже открыл рот, чтобы ляпнуть: «А меня не волнует мнение какой-то грязнокровки, по явному недосмотру Мерлина ставшей министром», но заметил, как она вцепилась в матерчатую салфетку. Костяшки побелели, а пальцы раз за разом скручивали ткань, грозя перетереть плотный ситец в труху. Она очень волновалась. Она волновалась так, что плохо владела собой, — этот жест был явно детским, вытравленным из закаленной политическими интригами взрослой жизни. Кажется, она боялась ответа. Хотела услышать и при этом до ватных коленок его страшилась. При виде такой безотчетной слабости и искренней беззащитности все обидные слова вылетели из моей головы. Желание взять ее руки в свои и разжать эти побелевшие пальцы было невыносимым, но я только сказал: — Все не так, как ты думаешь. Она вскинула на меня глаза, ожидая продолжения. Мне не хотелось этого делать, но я молчал слишком долго, и речь полилась, заполняя брешь, внезапно возникшую в ее обсидиановой оболочке. — Все не так, как ты думаешь, — повторил я. — Чистокровные традиции, неприязнь к маглорожденным, расизм, если угодно, — все это не про убеждения, а про любовь. Я говорю только про себя, разумеется, поскольку знаю не один десяток людей, для которых все эти понятия связаны с чем угодно, но только не с любовью. Но для меня все было именно так. Объяснять получалось очень плохо, я видел, как зреет непонимание в ее глазах, сейчас похожих на спелые ягоды терновника. Так что я замолчал, собираясь с мыслями. Грейнджер меня не торопила. — Очень трудно подвергать сомнению догматы, которые тебе с детства вбивают в голову самые любимые люди. Отец, который безупречен во всем, знает ответы на все вопросы, его уважают и боятся, он вхож в любые кабинеты и всегда, абсолютно всегда встанет на твою защиту. И мать — нежная, гибкая, теплая и так же абсолютно уверенная в своих словах «Отродье маглов недостойно быть рядом с нами». Поэтому да, Грейнджер, я на самом деле был убежден в превосходстве чистокровных. В тех, кого любишь, не сомневаешься. — Был? Я знал, что она прицепится к этому слову. — Да, был. — Но что-то изменилось? От неприкрытой надежды, разлитой в ее голосе, в груди мучительно потеплело. — Кое-что изменилось, — кивнул я. — Что? — она подалась вперед, не замечая, как опасно закачались на скатерти полные бокалы, про которые мы совершенно забыли. Я быстро исправил эту оплошность, отхлебывая потеплевшее вино и давая себе передышку. — Я… кхм… влюбился, — скороговоркой ответил я, запнувшись на середине фразы. — В маглорожденную? — ахнула Грейнджер. «Маглорожденнее некуда», — хмыкнул про себя я, но в ответ только пожал плечами. — Я оказался меж двух огней. С одной стороны — непререкаемый родительский авторитет, который, впрочем, быстро поблек. Ну ты знаешь, подростковый бунт и все такое, — ухмыльнулся я. Посерьезнев, я добавил: — Потом и вовсе основой всего стало желание выжить самому и не потерять семью, а для этого следовало двигаться, так сказать, в общем потоке. А с другой стороны — грязная, запретная, немыслимая влюбленность, сжигающая до костей. Влюбленность, которая опрокидывает и топчет все, что я когда-либо считал незыблемо истинным. — Когда? — Что «когда»? — не понял я. — Когда ты влюбился? — тихо спросила Грейнджер. Не многовато ли неудобных вопросов для такого замечательного, теплого вечера? — Это к делу не относится, — сказал я. — Драко. Ответь, пожалуйста. Интересно, есть ли в теории магии раздел, который объяснил бы, почему на меня так действует ее обращение по имени? Может, мне стоит обратиться в Отдел Тайн на предмет изучения этого явления? Полное подавление воли при звуках собственного имени не шутка ведь! Как под Веритасерумом, я признался: — На четвертом курсе. «Сейчас она точно спросит, кто это», — билось в голове лихорадочно. — «Она точно спросит, и мне конец». Но Грейнджер не спросила. Вместо этого она задумчиво протянула: — Как же ты скрыл свою постыдную тайну от Волдеморта? Ну, когда тебе поручили открыть проход в Хогвартс. Волдеморт ведь читал мысли. О, это легко. — Не то чтобы он особенно интересовался тем, что происходит в моей голове, — ядовито ответил я. — Однако не могу утверждать, что не просыпался в холодном поту после снов о том, как он пытает меня легилименцией и все всплывает наружу. Впрочем, не забывай, что тогда я и правда считал все это постыдной тайной. Меня тошнило от этой двойственности, и я был противен сам себе оттого, что испытываю к грязнокровке что-то, помимо отвращения. — А сейчас? — Что сейчас? — не понял я. — Сейчас ты испытываешь стыд оттого, что был влюблен в маглорожденную? — Сейчас, Грейнджер, я испытываю усталость от этого допроса, — огрызнулся я. — И все же, — не отставала она, — что-то изменилось? — Очень может быть. Например, прямо сейчас я сижу на захолустном итальянском острове в компании маглорожденной жены, — искренне надеюсь, что эта фраза прозвучала достаточно желчно, чтобы прекратить наконец это информационное избиение. Я чувствовал себя одним из красных апельсинов, которые Грейнджер давила в сок на завтрак. Сухим, скукоженным, использованным. Годным только на то, чтобы не глядя бросить в мусорку. И тем не менее она снова меня удивила. — Спасибо, Драко, — серьезно произнесла Грейнджер. Она больше не издевалась над салфетками, ее руки чинно лежали поверх истерзанной ткани. Да и в целом она выглядела куда спокойней. Я бы сказал, что она выглядела довольной. — Рад, что тебе понравилась беседа, — с издевкой ответил я. — Здорово, что хоть один из нас получил удовольствие от этого вечера. Этот выпад она проигнорировала, жестом подзывая официанта — усатого, прокопченного на солнце итальянца средних лет. Расплатившись, мы встали и, не сговариваясь, пошли в сторону ближайшей подворотни, чтобы аппарировать на виллу. В бесконечных цветочных кустах стрекотали ночные сверчки. Я бесился. Оказавшись дома, мы молча разошлись по спальням. Не раздеваясь, я рухнул на кровать, завернулся в одеяло и уставился в потолок. С фрески на меня смотрел пухлый младенец с крылышками. Он натягивал примитивный лук, направляя стрелу куда-то в сторону нарисованных там же облаков. — Смотри на цель, дурында, а то промахнешься, — сказал я, подкладывая руки под голову. Младенец, разумеется, ничего не ответил, это был магловский рисунок. Сквозь туман литрового кувшина с вином я чувствовал, что этот вечер поломал равновесие, установившееся между мной и Грейнджер. От всей души я надеялся, что сейчас я просто алкогольно драматизирую, но где-то внутри — там, где живет рациональный и рассудительный Драко, — понимал, что нет. Это не пустые переживания, потому что сегодня было слишком много неожиданных откровений. Самое поразительное, что Грейнджер при этом умудрилась остаться не при делах. Могла бы рассказать что-нибудь сокровенное в ответ, кажется, именно так работает беседа? Ты мне — я тебе. Разозлившись, я перевернулся на бок, невидяще глядя в стену. Плевать. Даже если завтра она устроит очередной допрос, я просто ее проигнорирую. Буду делать вид, будто ничего не произошло, у меня это отлично получается. Внезапно за дверью спальни я услышал скрип половицы. В ночной тишине он раздался набатом. Не то чтобы я ожидал здесь нападения (кого, торговцев туристическими магнитиками?), но палочку, которая лежала на прикроватной тумбе, подвинул поближе к себе. В этот момент дверь приоткрылась — в проеме показалась тонкая фигура в длинном халате. — Драко? — Грейнджер. Она зашла в комнату, прикрыв за собой створку. В лунном свете, серебристой дымкой заливающем пространство, ее силуэт казался вырезанным из бумаги. — Как звали маглорожденную, в которую ты влюбился на четвертом курсе? «Вот и все». Я сел на кровати, чувствуя, как приближается что-то окончательное. Что-то, что Бомбардой разнесет все то, что осталось от моих гордости и самоуважения. Я не хотел врать, хотя видит Мерлин — мог. В документах ошибка, мое второе имя не Люциус, а ложь и притворство. «Ты умеешь жечь мосты, Драко». — Гермиона. Ее звали Гермиона. А потом я услышал тихий шорох шелка, стекающего на пол, и через мгновение Грейнджер скользнула ко мне под одеяло.