i missed

Легкая ненавязчивая мелодия лижет уши, Хенджин не уверен, но, кажется, это какой-то ремикс классической музыки. Рядом с ним сидят такие же, как и он, гости сегодняшнего показа. Малознакомая английская речь почти не трогает мысли, да и Хенджин не особо старается вникать в разговор. Несколькими минутами ранее он давал интервью, в котором поблагодарил организаторов и дизайнеров за приглашение, не забыв показать на себе наряд из новой коллекции, который ему буквально пару недель назад выслали. Из глубины мыслей вырывают резко замельтешившие организаторы и непонятно откуда выплывшие операторы. Музыка становится громче и ритмичнее, видимо, чтобы моделям было легче попадать в такт, а может для создания подходящей атмосферы, Хенджин не уверен. Тонкие пальцы обхватывают ножку бокала, наполненного шипучим, отливающим на солнце золотом алкоголем. Губы растягиваются в предвкушающей ухмылке, прежде чем прижаться к охлаждающему распаленную душу стеклу. Сладкое шампанское растекается на языке, брови совсем незаметно недовольно дергаются. Хенджин абсолютно точно это ненавидит. Когда почти нетронутый бокал оказывается на столе, первая модель выплывает на подиум. Чужая плавная походка заволакивает, кружит голову, заставляет погрузиться в какой-то только что зародившийся сон. А потом, словно через прострацию, когда одна модель заменяется другой и так по кругу, появляется что-то еще, что заставляет отмереть. Когда очередь подходит к мужской коллекции, ком слюны становится преградой. Хенджин надеется, что он сейчас не похож на брошенного в степи щенка; или на какого-нибудь извращенца, потому что его глаза из широко распахнутых становятся оценивающе прищурены. Взгляд цепляется за легкую на вид ткань, голубой костюм почти не вписывается в настроение показа, кажется чем-то лишним и ненужным, но в то же время не отпускает. Хенджин сканирует сверху вниз: от развевающегося от шагов пиджака, до свободных шорт, но что-то не так. Что? Голые медовые коленки словно тянущаяся карамель в подтаявшем мороженом. Самое сладкое и вкусное в нем. Так и тут. Хенджин никогда не считал себя настоящим ценителем прекрасного, возможно, любителем — да. Но в эту секунду он готов переквалифицироваться. Прямо сейчас. Голова поворачивается вправо, глаза лижут широкие плечи и останавливаются на обтянутых тканью шорт ягодицах. Губа оказывается зажата зубами, пока в груди рождается сожаление, что на крепких икрах не хватает белого капрона. Хенджин слышит, как другие восхищенно охают и ахают, глядя в сторону новой модели, но он все еще не может отвести взгляд от своей, которая уже пленила. Осталось дождаться, когда его опять повернётся к нему лицом, чтобы Хенджин смог полюбоваться и им. Легкий ветер ласкает чужие каштановые волосы, непослушные локоны лезут в глаза, чужой дискомфорт почти ощущается как свой. Хенджин поражается чужой стойкости и непоколебимости. Он бы сам уже давно поморщился, возможно, полез руками убирать то, что мешает, сорвав своими действиями показ. — Кто он? — на английском спрашивает Хенджин, сразу же давясь воздухом, но на эту оплошность никто не обращает внимания, все увлечены развернувшимся перед глазами шоу. Листва аккуратно подстриженных кустов шумит за спиной, нарастающий по силе ветер достигает подиума, распахивая полы и без того свободно болтающегося пиджака. Белая ткань узкого корсета плотно обхватывает нагую карамельную кожу. Мог ли этот день быть еще лучше? Хенджин клянется, что нет. — Это Ким, разве ты его не знаешь? — намек на то, что они одной национальности Хенджин игнорирует. Он не особо следил за последними изменениями в мире моды, потому что его это не особо волновало. Но сейчас Хенджин чувствует острое чувство некой недосказанности и упущенной возможности. — Точно, — согласно мычит, — это же Ким, — его чертов бывший. Остаток мероприятия проходит как в тумане, модели сменяются друг за другом как безликие тени. Перед глазами медовые коленки, которые Хенджин уже успел записать, вычеркнуть и снова записать, в одно из чудес света. Он хочет увидеть их вновь, хочет вновь пересечься с их обладателем. Навалившийся на глаза туман рассеивается. Хенджин осторожно промаргивается. Он опять идет. Глаза жадно следят за чужой походкой, впитывают все то, что не успели заметить в первый раз. Увидев Сынмина впервые за столько месяцев, Хенджин стойко настроен не упускать возможность, заполучить его назад себе. Показ считается завершенным, когда дизайнер выходит к гостям для беседы. Хенджин резво подскакивает на ноги и даже не посмотрев в сторону светловолосой женщины, идет в ту часть, на которую запрещено ступать посторонним. Может быть, раньше его это волновало, но сейчас приобретя некий статус, Хенджин не намерен даже объясняться. Узнав в какой из комнат снятого на сегодня замка, находится Сынмин, ноги уже сами туда несут. Хенджин не знает, что он делает и для чего. Но от прошлого не скрыться и сегодня он сполна прочувствовал на себе эту фразу. Просторная комната оказывается завалена вещами. Пламени закатного солнца освещают собой помещение, кажется, прикоснись к этим ярким языкам света, они оставят на обнаженной коже ожоги. Хенджин защелкивает дверь изнутри, стоящая возле стены ширма слегка трясется, видимо, за нее цепляются в попытках снять подиумную одежду. Томящееся внутри груди предвкушение уже порядком раздражает. Хенджина магнитом тянет туда, и он не отказывает себе в этом, позволяя себя вести. Чужие обнаженные лопатки выглядят до ужаса соблазнительно. Очертания позвонков заставляют кончики пальцев чесаться от желания прикоснуться к ним. Хенджин смело ступает на чужую территорию, совсем не заботясь о том, что может быть замечен, а он, по правде говоря, желает этого. Ладони ложатся на чужую талию, скрытую тканью, когда губы наконец-то прижимаются к горячему плечу. Хенджин жадно дышит, пытаясь выцепить запах кожи Сынмина, но единственное, что получает — сладкий увлажняющий лосьон, который он бы к чертям выкинул. — Хенджин… Сынмин оказывается перевернут, его глаза опасно блестят, утягивая на дно. Хенджин не выдерживает, его губы горят от отсутствия ласк, и он больше не намерен их терять. Язык не церемонясь проталкивается в чужой рот, переплетаясь с чужим. Давно потухший огонь вновь разгорается, и Хенджину кажется, что даже крепко уснувшие бабочки начали бесноваться внутри его живота. Пальцы все еще крепко сдавливают чужую талию, как будто боятся, что стоит их расслабить — потеряет. Месяцы разлуки оказали разрушающий эффект. Причем на обоих. Хенджину казалось, что это он ведет себя как оголодавший по чужим прикосновениям, но Сынмин был ничем не лучше, цепляясь за чужую шею, как за спасательный круг. Губы грубо и резко движутся навстречу друг другу, причиняя больше боль, чем удовольствие, но им и этого мало. Сынмин отстраняется первым, его покрасневшие губы широко распахнуты, жадно втягивающие в себя воздух. Хенджин дает ему эти жалкие секунды на передышку, прежде чем прижаться к ним вновь. Ему мало. Настолько мало, что он больше не готов их лишаться и отпускать. Мягкие губы под его давлением расходятся, Хенджин их сминает, пытаясь быть нежным, но ему кажется, что он сейчас просто напросто съест Сынмина, если тот не оттолкнет. Но даже если тот попробует, Хенджин не отпустит. — Я скучал, — голос срывается на шепот, из-за чего эта фраза звучит несколько интимно и лично. Хенджин прижимается к чужому лбу, все еще не выпуская из своих рук Сынмина. — Я… — Сынмин давится воздухом, продолжение фразы так и застревает в горле, потому что договорить ему не дают. Хенджин вновь прижимается к его губам, срывая невесомые поцелуи. — Хенджин, стой, — просит, но остается проигнорирован. Хенджин больше не хочет слушать. Не после того, как однажды поддался чужой просьбе и к чему это после привело. Руки оказываются на спине, пальцы цепляются за атласные веревочки, за которые сразу же дергают. Хенджину мало. Ему хочется еще больше: больше прикосновений, больше касаний, больше Сынмина. — Нам нужно поговорить, — жалкая просьба, сорвавшаяся с губ Сынмина ожидаемо оказывается проигнорирована. — Хенджин… — Потом, — поцелуй, — все потом, — еще, еще и еще. И Сынмин сдается. Он вообще-то тоже скучал, просто безумно. До сих пор кажется, что их расставание было не больше, чем самой огромной ошибкой. Все было так спонтанно и нелепо. Сынмин только ступил на мировой подиум, а Хенджин только вступил в наследство, оставленное дедом. Тогда казалось, что весь мир перед ними, что отношения бремя и стоит его закрыть, как жизнь зацветет красками. Но они оба ошиблись, о чем жалели. И кто бы мог подумать, что то, что однажды их развело, вновь сведет. В этот вечер Сынмин модель, а Хенджин один из спонсоров показа. — Я скучал, — сдается Хенджин, его губы горят от поцелуев, но он не планирует это использовать, чтобы прекратить. Сынмин даже не предпринимает попыток ответить, знает, что ему не дадут это сделать. И оказывается прав, когда чужие руки сдирают с него пережавший все органы корсет. Теплая рука Хенджина укладывается на обнаженную грудь, лаская горячую кожу и очерчивая набухшие соски. Во рту собирается слюна, поэтому, когда их языки сплетаются вновь, лишняя стекает, пачкая подбородки. Сынмин выдыхает в чужие губы, его начинает уводить от прикосновений, сносить голову. Он так по этому скучал. Он так скучал по Хенджину. Сынмин даже не сопротивляется тогда, когда чужая рука ползет к застежке шорт. Он даже будет согласен, если им просто воспользуются и опять оставят. Но ему так не хватало Хенджина и его рук на себе. Когда шорты оказываются валяющимися в ногах, его губы больше не терзают. Сынмин прижимает к ним прохладные подушечки пальцев, чтобы хоть на каплю снять жжение, но это не помогает. Вместе с губами горит и он сам, но Сынмин солжет, если скажет, что ему не нравится. — Я готов поклоняться твоим ногам, — шепчет Хенджин, опускаясь на пол. Его руки ложатся на острые коленные чашечки, осторожно их сжимая, а затем опускаются ниже, чтобы погладить гладкие икры. Его совершенно не смущает стоящий перед ним в одном белье Сынмин, ведь наконец-то он чувствует себя на месте. Хенджин прижимается губами к худым ляжкам, оставляя на них невидимые поцелуи, один за другим, прокладывая незаметную дорожку. А затем осторожно толкает рукой, намекая на то, что Сынмину нужно перевернуться. И когда прикрытый тканью зад оказывается перед лицом, Хенджин понимает, что вернулся на место. Словно пес, которого наконец-то вернули хозяину, это он, восседавший на коленях перед Сынмином. — Скучал? Хенджин клянется, что слышит чужую ухмылку, и не будь он сейчас так распален, то нашел бы что ответить. Но вместо этого стягивает мешающее белье, обнажая бархатную кожу, которая вмиг покрывается мурашками. Зубы давно чешутся от желания ее укусить и Хенджин позволяет себе эту вольность, оставляя едва заметный след. — Скучал, — все же отвечает, укладывая руки на ягодицы. Сынмин запрокидывает голову и смеется, хватается пальцами за стоящую вешалку, как будто она поможет ему устоять на ногах. Ласкающий уши смех срывается с губ ровно до того момента, пока манящие половинки не оказываются разведены в стороны, а нечто сокровенное, спрятанное между ними, опалено теплым дыханием. Внутри все сжимается от предвкушения, губа оказывается в плену зубов, пока пальцы крепко держатся за металлическую конструкцию, начавшую опасно скрипеть. Сынмин сам не замечает, как начинает дрожать, когда горячий язык проходится между половинками ягодиц, опускаясь ниже. Шею сводит от напряжения, как будто прямо сейчас позвоночник выпрыгнет наружу, заставив его безвольно упасть на пол. Но Сынмин знает, что не упадет, пока руки Хенджина крепко его удерживают. — Я скучал, — повторяет Хенджин, пока его язык помечает чужую кожу, оставляет на ней влажные разводы собственной слюны. Внизу живота начинает кипеть возбуждение, возмущенно напоминая о себе. Собственный член уже давно стоит, прижимаясь головкой к поджатому животу, сдавленный резинкой белья. Хенджин опускает руку, чтобы расстегнуть ширинку и вынуть наружу побагровевший орган. Перед глазами побелевшие отпечатки, оставленные собственными пальцами, на сладкой коже Сынмина. — Я тоже скучал, — не выдерживает Сынмин, чуть подергивая бедрами, как будто бы напоминая о себе. — Я знаю, — голос Хенджина звучит до ужаса мягко, большой палец надавливает чуть ниже копчика, перед тем как спуститься к поджавшемуся сфинктеру. — У меня никого не было, — зачем-то говорит Сынмин, но Хенджину это неважно, он сам прекрасно это знает, когда кончик пальца совсем немного проникает внутрь. — Знаю, — а спустя несколько секунд добавляет. — У меня тоже. У него нет с собой смазки или презервативов, он не ожидал того, что сможет встретить здесь кого-то, с кем бы мог заняться сексом. Хенджин не ожидал того, что встретит здесь Сынмина. И как бы ему не хотелось сейчас оказаться в обволакивающем жаре, он не собирается причинять боль тому, кто ему дорог. Хенджин убирает палец, но уже через секунду его заменяет мокрый язык. Во рту так много слюны, что еще пара движений и она начинает стекать. Язык кружит вокруг поджавшегося входа, перед тем как толкнуться. Хенджину так хочется добавить хотя бы один палец, проникнуть им внутрь, чтобы сделать еще лучше. И он надеется, что слюны будет достаточно, чтобы не доставить дискомфорта. — Только скажи и я остановлюсь, — просит Хенджин, перед тем, как окончательно утонуть. — Не останавливайся, — умоляет Сынмин, которому уже самому невыносимо. С головки его возбужденного члена уже начинает вытекать прозрачная смазка, которая пачкает кожу. Ему хочется опустить руку, крепко схватиться за основание и без промедления двигать ею, но он не знает, сколько еще сможет простоять на ногах. Громкий вздох срывается с опухших губ, когда горячий язык вновь возвращается к поджавшемуся колечку мышц. Сынмину кажется, что его спину ломает в нескольких частях, когда его выгибает от переполняемых эмоций. К толкающемуся языку добавляется палец, который заходит слишком туго. — Хенджин! — вскрик оказывается оглушительный для обоих, но на него не обращают внимания. В ушах Хенджина громкие чавкающие звуки, создаваемые его языком и пальцем. Вторая рука, до этого крепко уцепившаяся в чужое бедро, опускается на член. Плотно сжатые пальцы опускаются на уже мокрую головку, начиная сильнее массировать ее. Хенджин отнимает язык от покрасневшей дырочки, все еще оставляя внутри палец, который наконец-то надавливает на железу. Хенджин жмурится и закусывает губу, когда громкий стон Сынмина заставляет собственный член дернуться. Из груди рвется непонятный звук, который Хенджин глушит. Перед глазами яркие белые блики, которые, кажется, въелись в сетчатку, потому что когда он открывает глаза, тех становится еще больше. Палец свободно двигается внутри Сынмина, сжатый теплыми стенками, Хенджин продолжает тиранить простату, доводя того до долгожданной разрядки. И когда с чужих губ срывается очередной стон, Хенджин сжимает собственный член, резко дергая бедрами. Белесая жидкость пульсирующе выстреливает, пачкая ладонь. Горячая сперма просачивается сквозь сжатые пальцы, ее так много, что еще чуть-чуть и та начнет капать на пол. Хенджин осторожно вынимает палец из горячего нутра Сынмина, и тогда он замечает, как по дрожащим бедрам стекают густые ручейки. Сынмин все еще держится на ногах, его пальцы до побелевших костяшек держатся за вешалку, которая еще немного и рухнет вместе с ним. И он уже готов падать, когда его тянут назад за бедра. Он слишком неуклюже приземляется на чужие колени. Обнаженной поясницей чувствует, как к нему прижимается уже помягчевший член. Сердце набирает скорость, начиная сумасшедше биться о грудную клетку. Сынмин поджимает губы, только сейчас осознав, в какую историю сумел вляпаться. Он действительно только что почти занялся сексом со своим бывшим? И считается ли это почти, когда внутри него побывали чужие язык и палец? — Не думай много, — Хенджин устало шепчет в чужое покрасневшее ухо, собственное дыхание давно сбилось, грудь хаотично дергается, пытаясь словить как можно больше воздуха. — Хенджин… Сынмин хочет слезть с чужих бедер, по возможности закрыть свое обнаженное тело, чтобы его никто не видел. Даже Хенджин, которого он до сих пор любит. — Хенджин, это неправильно, — Сынмин трясущимися руками пытается убрать чужие, которые крепко держатся за его талию. — Это правильно, Сынмин, — Хенджин игнорирует чужие попытки, все еще продолжая удерживать и прижимать к себе Сынмина. — Мы тогда погорячились и ты это знаешь. Сынмин с сожалением поджимает губы, молча соглашаясь с чужими словами. Он не хочет вспоминать сколько тогда было пролито слез. Но если Хенджин делает его счастливым, почему он вновь должен от этого отказываться? — Знаю, — признается в первую очередь сам себе и позволяет утонуть в чужих объятиях до тех пор, пока бедра не начинает стягивать подсыхающая сперма.